Say my name

      Сердце и грудная клетка в целом держатся только потому, что Мин Юнги не забывает придерживать ноющий торс руками, да и, наверное, объятия апатии не позволяют рассыпаться на части окончательно. Нежная ласковая грусть мягко обнимает его из-за спины, тащит в кровать, укрывает одеялом… А потом выжимает из его глаз слезы, да так, чтобы уж точно потрагичнее, как в фильмах — даже грустная музыка на фоне играет.        Да, определенно точно сейчас бы он хотел вернуться в родную постель, где наволочки пропитаны его разбитым сердцем, а Чимин и Соён за стенкой усиленно обсуждают, как вернуть его в жизнь обратно…       Кеды шоркают по насыпи из гравия, медленно следуют за Тэхёном с сахарной ватой в руке — напарник выглядит бодро и весело, чего не сказать о Мине: он даже зеленый от собственной грусти… Он знает, знает, что по большей части все это глупости и если бы он захотел, он бы уже начал функционировать нормально, проблема вот только в том, что он… не хочет.       Все паршиво как-то. И музыкальный фестиваль этот паршивый, и любимая сладкая вата не такая сладкая, и умопомрачительный оранжевый закат чуть вдали совсем-совсем паршиво освещает людей вокруг, ложится на их пропахшую летом и солнцем кожу, заставляет улыбаться их, наслаждаться этим паршивым вечером… Парень смотрит вперед, на сцену, где сейчас выступает какой-то патлатый чел в паре с темноволосой девушкой, обстриженной под карэ. Как там эта дурацкая группа называется? «Випассана Юнджи?» Какое паршивое название!       — Самое лучшее в этом всем, — начинает Тэхён, чуть замедляя шаг, оборачиваясь на друга, — что все это… пройдет.       — Что — это?       — Ну… чувства эти дурацкие, — пожимает плечом, — от которых больно и не хочется вставать по утрам, — едва заметно сереет, — точнее, в нашем случае по вечерам, мы же в ночь работаем… Но ты понял: хреновое состояние рано или поздно закончится. Раньше ж мы без них как-то жили?       — Жили… — шмыгает носом, — но совсем… совсем не так.       Совсем не так… вкусно. То, что было раньше — безвкусное подобие жизни, где вместо чувств — полуфабрикаты, вместо настоящих эмоций — пресный тофу, который хоть и дает силы жить, но не украшает эмоции красками.       — Все, все, — Тэхён кладет руку на плечо, — может, еще образуется все? Он писал тебе? Звонил?       — Я так психанул, что заблокировал его везде, — шагает рядом, чуть прижимаясь к теплому телу, — он мог бы приехать… но не приехал. Значит, что? Значит, я поступил правильно. Нужно было это все заканчивать, я не хочу быть… вариантом на вечер, каким-то развлечением, — лепечет, — ладно, я и так уже все уже тебе прожжужал, так что…       — Жужжи на здоровье, — кудрявый радушно улыбается, — вату будешь? — предлагает, — значит, совсем скоро начнется что-то определенно новое, прекрасное, изумительное! И почему бы это не начать прямо сейчас? — встряхивает за плечо, — прекрасный летний вечер, музыкальный фестиваль, наверняка, тут куча интересных людей!       Мин Юнги грустно вздыхает, присматриваясь к Тэхёну… к его глазам.       Ким не только для Юнги ищет здесь спасение… для самого себя тоже. По грустным глазам видит и понимает, что Тэхён рядом с собой сейчас не Юнги хочет видеть — хочет делить сладкую вату с другим человеком, хочет слушать музыку не с ним, хочет встречать закат с тем, кого тут нет…       — Иногда мне кажется, что лучше бы я не вылезал из своих букв и строчек, — тихо мямлит Юнги, чуть сворачивая вбок, начиная медленно снимать с плеч лямки рюкзака, — там мне комфортнее всего, но все-таки у всего этого есть плюсы…       — Ты к чему клонишь? — Тэхён не слишком понимает, въедливо глядя в Мина, который начинает копошиться в рюкзаке.              — Да фантазия, говорю, у меня хорошая, — выдавливает улыбку, — и раз пока я не могу писать, приходится устраивать фанфик в реальной жизни… топ-10 пранков от Мин Юнги…       — Да о чем ты? — Тэхён замедляет шаг, наблюдая за тем, как Юнги почти останавливается, а потом… потом прочерчивает взглядом дорожку за его плечо и видит… его, — да нет, — сглатывает, не веря, — ты же не…       Чонгук тоже встречается с его взглядом, вдруг теряется, скукоживаясь, напрягая кулаки в карманах джинс — ни пошевелиться, ни уйти не может, будто приковали его к земле; мурашками по коже пробегаются неслышные звуки, чуть соскакивающие с языка — Тэхён…       Юнги хватает Кима под руку крепко, почти тащит его к округлившему глаза Гуку, что начинает метаться, думая, как же ему притвориться стеной…       — Мы тебя видим, — вяло замечает Юнги, подходя ближе, тащя за собой Тэ на его вялых пружинистых ножках.       — Я и… не…! — прочищает горло, — Юнги! — восклицает, — ты… ты ведь…! — он вдруг глядит на Тэхёна, объясняя, — он в телефон мне рыдал минут десять, что ты тут его одного бросил! — притягивает руку к сердцу, — И что он скончается от грусти, если я не приду! Он правда рыдал! По-настоящему!       — Да. И что ты мне сделаешь? — закатывает глаза.       — Так вот почему тебя так долго не было?! — хмурится Ким, — поэтому в туалете пропал?!       — На самом деле, я это не особо планировал, — подводит Тэхёна еще ближе, — но просто мне так захотелось поплакать, погрустить, пожалеть себя, вот я и подумал, почему бы все это не замиксовать, если я и так уже реву?       — Замиксовать что, Юнги?! — Чонгук пугается, чувствуя потом, как на его запястье щелкает… браслет? С розовыми пушистыми дужками?       — Конец вашей сюжетной арки, Чонгук! — быстро хмыкает Юнги, щелкая браслетом теперь на запястье Тэхёна, — ну типа… гештальт закрыть, знаешь? Все обговорите, расставите по полочкам, решите для себя… Раскроете все, что на душе, — переводит взгляд на Тэ, что поднимает руку — скованная теми же наручниками рука Гука поднимается вслед за ним, — мы их… не использовали, не переживайте.       Голос внутри клокочет: «И теперь уже никогда не используем, потому что я поставил точку в этих ненормальных отношениях! Потому что я такой, блять, сильный, что, сука, опять разрыдаюсь прямо сейчас!!!»       — Что ты, блять, творишь?! — злится Гук, — сними их с нас, что за припизднутые у тебя шутки?       — Ой, я бы хотел… у меня нет с собой ключа, — Юнги улыбается, игриво шерудит по карманам, потом делая шаг назад, — он у нас в квартире лежит, — делает паузу, — у тебя на прикроватной тумбе… Так что…       — Юнги, блять, да ты…! — скалится Чон.       — Ладно, я вас оставляю, — разворачивается, — проведите вечер хорошо!

***

      — У него кукушка поехала! — рычит Чон, быстро продвигаясь к выходу с фестиваля — Тэхён медленно тащится позади, — и с фанфиками своими и с этим Джеем! Тэхён, ты… ты прости, что он… — Чонгук оборачивается.       И задыхается.       На самое мгновение он чувствует, как хуком его ударяет по груди и выбивает воздух: он даже не успевает поставить блок так, что удар прилетает в самое солнечное сплетение. Удар этот отнюдь не от стального кулака или от тяжелой подошвы ботинка… от двух глаз парня позади.       От его мягкой, едва уловимой улыбки и от его… тихого спокойствия и… что это…?       Тэхён не пытается спрятать улыбку и собственную радость от того, что Чонгук так рядом; Тэхён не пытается перечить ему, только слушает голос, по которому он скучал до боли… чувствует тепло пальцев, которые вдруг так рядом с ним, но притянуться еще ближе, обхватить их, обхватить — что-то немыслимое.       Да, Чонгук рядом, но все так же далек… недосягаем.       И Киму не хочется скрывать своих чувств — пусть тот видит, что он… все еще.       — Тэ… — Чонгук совсем не знает, что сказать, о чем заговорить, что делать…       Не знает, хочет ли он в действительности поскорее добраться до дома и снять наручники, хочет ли он в действительности поскорее отдалиться от Тэхёна…       Знает точно только одну вещь: его губы так сильно желали произнести эти звуки вновь, что они вдруг… снова вытягиваются в форме букв его имени.       — Тэхён… — опускает он голову — сказать что-то еще… не представляется возможным.       — Чонгук… — голос Кима на удивление тверд, уверен, но в этой уверенности слышится присущая Тэ мягкость и… нежность, из-за которой Чонгук получает уже второй удар в солнечное сплетение, — там… там хедлайнеры скоро на сцене будут, — поджимает губы, — я люблю эту группу… Послушаем пару песен? Я бы… не хотел пропустить… их…       — Тэхён… — сглатывает, совсем останавливаясь, — хо… хорошо.

***

      Мин шмыгает носом, ставит на столик бутылку в бумажном пакете, достает из джинс телефон — ему всегда хотелось попробовать писать на природе: возможно, этот небольшой сквер, где вполне могут обитать маньяки и совершенно точно ошиваются наркоманы, и подойдет.       Вечерний ветерок хлещет по веткам, солнце прячется за листвой, свет только от одинокого фонаря над головой, да от телефона в руке — телефон, кстати, в авиарежиме… Ну, на случай, если он напьется винища так, что решит, что достать кое-кого из черного списка будет удачной идеей.       Он сглатывает, открывая заметки на телефоне: все ж таки, страдания — это прекрасная возможность переработать имеющиеся эмоции внутри в текст.       — Итак… — вздыхает он, делая глоток вина прямо из горла, — пора Джинси со всем этим покончить…

***

Здесь автор рекомендует

включить

Harry Styles — Falling

ну, чтобы больше атмосферы

было, ю ноу?

      Когда горизонт съедает летнее солнце, когда небо укрывается покрывалом ночи, подсвечиваясь разноцветными софитами у сцены, когда вокруг становится темно… вдруг загорается огонёк; даже не в глазах, а где-то между ними.       Огонёк тяготения меж их пальцев — пальцев, что не соприкасаются, но держатся рядом друг с другом в этих дурацких розовых наручниках из секс-шопа…       Теплый огонёк меж их грудных клеток, внутри которых сердца вдруг бьются не то, чтобы быстро… но волнительно, осторожно, пытаясь не выдать собственную громкость.       Мягкий огонёк в уголках губ: у Тэхёна он более расплавленный, мягкий, робкий, размазанный… огонёк Чонгука имеет в сердцевине камушек: плотный, колючий, царапающий губки, но… но растягивающий улыбку шире.       Они не говорят, только слушают музыку, и когда Чонгук замечает, что Тэхён начинает пританцовывать, закрывая глаза, вдруг… вдруг решает, что устал копаться в себе, устал сомневаться и устал думать.       Он закрывает глаза тоже, чуть клонясь к Киму, упираясь своим плечом в чужое…       — Я помню… — улыбается Чонгук, чуть наклоняясь к его уху, — ты… ты любишь эту песню.       …Он любил включать эту песню по утрам, когда собирался возвращаться в свою коморку; включал ее на телефоне в ванной, пока чистил зубы и, возвращаясь, падал на кровать к Гуку и будил не только объятиями, но и песней — этой самой песней…       — Любил, — поправляет Тэхён, чуть опуская глаза, — я её…       …Больше не смог слушать. Потому что каждая нота, каждое слово, каждый звук… теперь не могли принадлежать только ему; теперь эти ноты, слова, звуки были вшиты воспоминаниями в Чон Чонгука, который в один день вдруг взял и решил, что они не могут быть вместе.       — Почему-то почти перестал слушать, — вздыхает, закусывая губу, — но она все еще… прекрасна.       Чонгук поворачивает голову.       Смотрит на профиль Ким Тэхёна и чувствует, как камушек в огоньке вдруг проскальзывает через губы, падает в глотку и больно-больно царапает горло изнутри, проваливаясь внутрь комом.       Ким Тэхён… Тэхён…       Его пальцы тянутся к пальцам Ким Тэхёна, переплетаются, но Тэхён отвечает… робко, почти невзаимно — он боится посмотреть в ответ, лишь кривится лицом, чуть отводя его.       Острый подбородок теперь смотрит вниз, на нижней губке кусачие зубы:       — Чонгук… — выдавливает из себя, вздыхая…       …Чувствуя это прикосновение, чувствуя его пальцы, эти любимые пальцы, понимая, что ни черта не прошло и ни черта не забылось, обнаруживая, какое тяжелое у него сердце и как сильно оно стремится упасть на пол и разбиться там в алмазные крошки.       Нет, он ничего не забыл и не перестал чувствовать к Чонгуку все то самое светлое и теплое, что есть в его простецкой душе…       — Не нужно… — сглатывает, разгибая пальцы, — не нужно этого, если ты… если для тебя все это все еще не понятно, если ты все еще… не разобрался, — он жмурится, чувствуя желание расплакаться, — если ты дашь мне надежду сейчас, а потом уйдешь, я… я уже больше не смогу это пережить, — парень хочет отдалить руку, но…       …Но Чонгук не дает этого сделать.       Он хватает пальцы Тэхёна сильнее — и теперь не только скованной наручниками руки, но и другой.       — Тэхён… — ему вдруг тоже тяжело говорить, — я хочу… поговорить с тобой.

***

      Он ставит точку, чувствуя облегчение.       Работа закончена. «Say my name» нашел свой конец, закончился даже гармонично — Юнги даже затягивается сигареткой, которую попросил у проходящего мимо парня (вроде, даже не наркоман), вновь перечитывая последние строки, чувствуя легкое головокружение: он в одного выдул почти всю бутылку вина; теперь хочется заснуть примерно на сутки…       В сквере становится совсем темно, нелюдимо, но не страшно — когда пьяненький такие места не особо пугают: воспаленный мозг писателя даже представляет, что вот на него сейчас нападут наркоманы-разбойники или… или маньяки какие-нибудь, но тут явится ОН… и, конечно, спасет, набьет морду негодяям, потом подхватит на руки и унесет в безопасное место…       …Юнги будет аккуратно обрабатывать его раны на руках, пока Джей все-все-все ему будет рассказывать и признаваться в чувствах и умолять дать ему второй шанс — а он, конечно, даст, потому что он все равно без ума от него, а потом… потом крепкий поцелуй и долгие объятия, потом — счастливый финал.       И их романтической линии и линии роста героя…       Качает головой сам себе:       — Не… хуйня какая-то, — бормочет под нос, поднимаясь из-за стола, — просто срань… как и все в моей жизни, — пустая бутылка клацает внутри мусорки, а Мин неровно начинает шагать прочь из парка, — как и я сам, — слезливо рассуждает, — да вся моя жизнь… полная срань…!       Он вдруг останавливается посреди тропы, вновь пробегаясь взглядом по последним абзацам «Say my name», и странная идея возникает в его голове: а почему бы…? Почему бы не взять все в свои руки? Сделать так, как нужно?              Возможно… возможно, сейчас самый подходящий момент, чтобы быть в нужном месте, чтобы сделать то, что нужно.       Чтобы поставить жирную точку не только в своем фанфике, но и… но и в этой истории с Джеем.       Он решает, что домой он сейчас не пойдет — пойдет… в другое место.

***

      Хуево.       Так хуево ему не было даже, когда он по своей молодой глупости просрал очень выгодный контракт, из-за чего один из его бизнесов потерпел огромные убытки.       Нет, сейчас намного более хуево — хуево в превосходной степени сравнения. Наихуевейше.       Потому что сейчас он просрал не контракт, а… а Мин Юнги. Опять по своей глупости и…       В груди будто скважину бурят, как будто пытаются отыскать там залежи полезных ископаемых, но найдут там, скорее всего, гнетущую пустоту и пугающие звуки, что-то по типу тех странных видео с ютуба со странным названием а-ля «страшные звуки из ада, которые удалось записать, ШОК!»       Обидно от того, что он проебался.       Еще обиднее от того, что он не знает, как исправить этот проеб, просто потому что… Он, блять, не альфа-самец из фанфиков, а обычный человек, который успешно прикрывается этим образом. Успешно до тех пор, пока маска эта не сползает вниз, а там… под ней прячется маленький, испуганный Хо...       Раздается дверной звонок, когда он подливает в стакан со льдом еще виски — есть не хочется, а вот залить этот проеб алкоголем вполне работающий вариант.       Шоркает босыми ногами по полу, едва теряясь в мыслях: вроде бы… вроде бы он никого не ждал сегодня… а что…       А что, если это явился Мин Юнги: запыхавшийся с дороги, потому что бежал к нему, осознав, что он не может без него; широко улыбающийся и ожидающий не слов, но объятий. И он, конечно, обнимет и оба все поймут в тишине, и не разнимут объятий до тех пор пока не окажутся на диване или кровати: уж там они будут говорить обо всем на свете, но, главное, они будут говорить о них.       Всю ночь, без устали; он все объяснит и попросит прощения, а Юнги обязательно простит, ведь его признание в любви действительно прозвучало, ведь он действительно признался, ему не показалось! Юнги поймет и простит и тогда они подарят друг другу поцелуй и тогда он тоже, он тоже…             Ах, да, он же не в злоебучем фанфике, вроде как.       — Чего? — он хмурится, глядя на фигуру на пороге, — Ли Фан? Что ты тут делаешь?

***

      Они едва опираются на толстый ствол дуба на опушке; здесь все еще слышно музыку с фестиваля, но уже не так людно; под сенью листвы темно, но… особенно.       Еще и потому что Чонгук так и не выпустил руки Тэхёна, а Тэхён не отдалился — они смотрят друг на друга безмолвно; в какой момент Киму даже страшно от того, что происходит: ему не хочется опаляться еще раз, но так хочется купиться на эту надежду, что все будет хорошо.       Большие круглые глаза Чонгука светятся в темноте, и Тэ не может поверить, что когда-то это были и его глаза тоже; теперь они все равно… отдалились.       И будто это не он смотрел в эти глаза, пока Гук был сверху, прижимаясь к нему, даря самые жгучие поцелуи, будто не он вжимал пальцы в его широкую спину, будто не его ухо ощущало на себе горячее дыхание и тихие слова… Будто все это не с ними было… а если и было, то в другой жизни.       — Чонгук… — Тэхён с трудом отводит взгляд от парня, — говори, что ты хотел сказать, иначе…       — Я… просто не знаю, с чего начать, — покусывает губу, — как… как начать.       — Тогда мы можем закончить, — порывается Тэхён, — правда, если ты собрался растоптать меня еще больше…       — Подожди! — Чонгук чуть приближается, выпрямляясь, — вот поэтому я и… — выдыхает, — больше всего на свете я не хочу причинять тебе боль… еще больше боли, — он смотрит под ноги, — мы ведь с тобой… много раз обсуждали то, что ты… мой первый парень, — щечки рдеют в темноте, — много раз обсуждали, что ты мой первый парень во всех смыслах, но я никогда тебе не говорил, что… что продолжал сомневаться в чувствах, — сглатывает, — это сложно… для меня.       Сердце Ким Тэхёна скрипит, но он начинает смотреть на Чонгука в упор, хотя ему все еще хочется плакать. Без причины — просто от чувств.       — И я, как самый последний трус… выбрал самый безопасный вариант… проторенную дорожку, я… я не изменял тебе, но изменил себе… я думал, что то, что между нами, все это только… интерес… играющие гормоны…? Но… Тэ, — чуть улыбаясь, он облизывает губы, — я тебе не говорил еще и о моем отношении к поцелуям… в том смысле, что… — чуть пожимает плечом, — я никогда не придавал им большого значения… даже… даже наш первый поцелуй… не был для меня переворотом, но… но потом… через время, — поднимает глаза, — каждый наш поцелуй стал нести для меня смысл. Каждое твое прикосновение, каждый твой взгляд отзывались во мне, но я… в какой-то момент оступился, испугался…       — Но… но почему? — Тэхён не понимает, — все же было… так хорошо.       — Вот именно, — парень соглашается, — я испугался того, что… что вдруг… влюбился в тебя. По-настоящему. Так, как влюбляются в книгах и фильмах, так… так, как будто бы, что на всю жизнь. Этого я и испугался... и убежал и внушал себе, что все это глупость, но… — он делает еще один робкий шаг навстречу Киму, — но не так давно я перестал слушать сухой голос разума и прислушался к тому, что говорят мне чувства.       — И что-о… что же они говорят, Гук? — Тэхён едва поднимает голову, понимая, что Чонгук совсем… совсем рядом с его лицом: он чувствует его тепло, его запах, он чувствует… его.       — Они говорят, что я без тебя не смогу, — нервно выдыхает, ощущая, как на глаза набегают слезы, — говорят, что я правда люблю тебя и… шепчут мне, что Ким Тэхён должен простить такого тупицу, как я, — сглатывает, — я идиот, я дурак, я придурок, я…       — Я люблю тебя, разве это не очевидно? — легко прерывает Тэхён, перебивая его, — а если любишь, то… понимаешь, — он крепче вжимается в его пальцы, замирая у губ парня, — и… и, конечно же, прощаешь. Как бы больно не было…       — Прости, прости, прости… — Чонгук льнет к его лицу, упирается в щечку — слезы все набухают, — прости…       — Чонгук… — Тэхён вздыхает, шепчет, — я... я бы поцеловал тебя сейчас, но Таён…       — Мы расстались, — свободно признается, — она влюбилась в другого парня, сказала, что… пора заканчивать то, чего как будто и не было. Буквально… вчера, так что…       — Так что… — Тэхён тянется, выдыхая с облегчением, — я… я могу тебя поцеловать? — улыбается уже почти в самые губы, — завершить нашу сюжетную арку счастливым финалом…?       — Господи, тебе нужно поменьше общаться с Юнги…       …Чонгук почти начинает смеяться, но Тэхён прерывает зачатки смеха.              Поцелуем.       Наконец-то поцелуем, с которым приходит облегчение и… и… начинается новая глава.

      ***

      Язычок быстро юркает во рту, пальцы перебегают с талии и хватаются за задницу; мужчина напирает сильнее, почти вжимая Юнги в нее: шея его уже почти болит от того, что приходится тянуться за губами, но ради поцелуя можно и потерпеть…       …Или нет? Поцелуй невкусный — он бы даже сказал… отвратительный.       Много слюней, а этот тип уже пьян сильнее, чем нужно — в стену он его вжимает не потому что такой весь из себя страстный, а потому что стоять уже не может, а пахнет от него… дешевым одеколоном и выпивкой. Юнги почти перекашивает от неприязни, когда он смотрит на его тянущееся к нему лицо с закрытыми глазами: ну да, симпатичный… ну да, если он захочет, они трахнутся прямо здесь, в вонючем толчке клуба.       Тебе стоит попробовать с другими парнями…       Да не хочет он!       — Бля, все, — пьяненький Юнги выставляет руку вперед, упирая ее в плечо, — ты… не… я пойду.       — Да ну… ну давай еще немного, — высокий смазливый парень продолжает тянуться своими губешками, но Мин пытается увернуться, — ты так классно… целуешься.       — А ты нет, — хмурится, выскальзывая из-под его хватки, и так противно становится, хочется смыть весь этот запах, просто потому что это… это не запах Джея.       И опять в голове сцена того, как эта дылда вдруг сходит с ума, грубеет, не выпускает его, вынуждая остаться; да, романтизировать такие моменты — фуфло полное, но ради продвижения сюжета, почему бы и нет?       И вот он напирает еще больше, неприятно тискает, целует, порывается спуститься к штанам, пока он будет вырываться, кричать и угрожать. И, конечно, конечно Джей распахнет дверь в эту же секунду, набьет морду этому негодяю, нос ему, может, сломает, или даже руку, а потом подхватит Юнги и увезет к себе домой, будет успокаивать поцелуями и долгими объятиями, они будут болтать до самого утра, уснут в обнимку под самое утро, а потом, когда они проснутся, он увезет его куда-нибудь на острова, где они будут долго-долго только вдвоем…       — Ну и иди нахуй тогда, — пожимает плечами высокий, отворачиваясь, подходя к унитазу, — наконец-то поссу тогда.       Да, бля, с фанфиками пора заканчивать…              Когда он выходит в помещение клуба, судьба снова дает ему подсрачник: играет злоебучая медленная песня для танца с тем самым…       — Какого хуя?! — возмущается он, вскидывая руками, — кто, нахуй, блять, вообще включает в клубах Nazareth — Love Hurts?! Чья это ебнутая идея?!       — Ну, моя? — слышится недовольный голос — Юнги поворачивает голову, видит среди танцующих высокую фигуру с ослепительно-белыми короткими волосами, что кружится в танце вместе с какой-то черной фигурой с отвернутым лицом, — проблемы какие?       — Никаких, блять! — хнычет, начиная удаляться к выходу, — счастья вам и попутного ветра в жопу!       Все это осточертело, этот Джей будто повсюду, но больше всего его… внутри. И больно от этого.             Все же нужно… нужно с этим кончить.       Он выходит из клуба, но опять решает, что пойдет он не домой.

***

      — Просто понимаешь, — Чон чувствует, как длинные изящные пальцы массируют кожу головы, гладят по волосам, — все это… я же... никогда… ну...       Нет, не признаться — на словах блок, а собрать самого себя в экскаватор-драглайн с шаровым рыхлителем (ну это машина такая, которая дома ломает, с шаром еще) он пока не может.       — Ну, конечно, никогда, — возмущается Ли Фан, надувая губы, — кому, как не твоей бывшей жене об этом знать!       — Бывшей жене по расчету, с которой мы вступили в брак, чтобы оформить ей документы и гражданство, а она мне взамен пообещала кучу денег и все такое… — вздыхает, — но ладно, ты мне больше, чем бывшая жена по расчету, с которой я вступил в брак, чтобы оформить тебе документы и гражданство, а ты мне взамен пообещала кучу денег и все такое… — Чон ухмыляется, — ты, вроде как, мой… друг?       — Друг, друг, — женщина закатывает глаза, — это лучше, чем звание бывшей жены по расчету, а? — хихикает, — плакал мой коварный план очаровать тебя и влюбить, кто же мог знать, что тебя не интересуют женщины?       — Просто я впервые… ну… — кусает губы, даже краснеет, — я думал, со мной это… ну… невозможно?       — Влюбиться каждый может, дорогой, — Ли Фан улыбается, ложась на кровать рядом с ним.       Китаянка опирается на локоток, пальчики с красным лаком на ногтях аккуратно проходятся по подбородку, будто в задумчивости.       — Даже такая черствая душонка, как ты, — продолжает актриса, — признаться честно, я даже удивлена, что ты…       — Вот видишь? — Джей вздыхает, — это нереально! Невозможно! Это не про меня, точно… я холодная ледышка без чувств, такой я человек, но… но он… — сглатывает, перекатываясь набок, — может, я просто ошибаюсь…? Мне все кажется?       — А, может, ты впервые в жизни позволил себе… быть собой? — темноволосая склоняет голову, — любовь — это прекрасно.       — Любовь — это не про меня, — настаивает.       — Но все же ты…       — Я не знаю, — сокрушается, качая головой, — Юнги… Я не заслуживаю его. Он заслуживает любви, заслуживает быть любимым, заслуживает ощущать себя любимым, а я… на такое не способен. Все чувства внутри меня выжжены, так что… — прикусывает губу.       — Впрямь уж все? — кладет руку на его ладонь, — ты слишком строг к себе… почему бы не дать всему этому шанс…? Научиться… любви?       Чон садится на кровать, достает телефон: он знает, что Мин везде добавил его в черные списки, даже телефон отключил, но разыскать его не составит большого труда — ему то уж точно.       — Думаешь… — он какое-то время сомневается, глядя на экран телефона, — думаешь, стоит… стоит попробовать?       — Не спрашивай у меня любовного совета, — она смеется, — мой брак потерпел полный крах — муж оказался геем! — придвигается ближе, — но мое мнение таково, да! Попробовать стоит! — женщина, однако, чуть задерживает его руку, — но… не сделай так, чтобы этот парень страдал еще больше. И так натерпелся с тобой, ты же невыносимая упертая заноза в заднице… не нужно играть с ним. Если решишь — иди до конца. Если решишь, возьми ответственность, — улыбается, кладет голову на плечо мужчины, — чужие чувства — сокровенная драгоценность, и если нам их дают, мы должны быть надежными, как сейф в швейцарском банке.       Чон задерживает руку на телефоне.

***

Тут автор тоже рекомендует

включить Nazareth — Love Hurts,

песня классная и все такое.

      Из динамиков телефона, лежащего в заднем кармане, орет Love Hurts, пока он идет по темным улицам города: в такое время много пьяной, веселой молодежи, влюбленных парочек, только один он идет в темноту ближе к мосту над речкой.       В руках вкусный, жирный холестериновый пакет из McDonald's, меж розовых губ длинная соломинка холодного молочного коктейля, на щеках еле заметные слезки.       Неприветливые улицы быстро дотаскивают его до большого двухполосного моста над речкой — парень быстро вскакивает на бетонное ограждение моста и усаживает на него свой зад; он достает картошку фри из пакетика, заглатывает одну за другой: ее можно было, кстати, даже не солить — просто промокнуть в его горьких слезах…       …Да, скоро это пройдет. Он знает. Но пока…             

Любовь — это боль, любовь — это шрамы, Любовь — это раны и отметины Для каждого не жестокого Или хладнокровного сердца, Ведь так много боли, Так много боли, Любовь похожа на тучу, Готовую пролиться дождем. Любовь — это боль, любовь — это боль. Я молод, я знаю, Но всё равно Я знаю пару вещей, Которым научился у тебя. Я действительно многому научился. Любовь похожа на огонь, Сжигающий тебя, если слишком горяч. Любовь — это боль, любовь — это боль.

      Вздыхает: до чего же все это — ебуче клишированно! И все равно дохуя больно, блять! Слишком, блять, больно! Ебучий автор, если ты реально занимаешься всей этой хуйней, прекращай, Бога ради, я заебался!       Юнги грустно глядит на воду под собой, рассматривает на ней блики от ночных освещенных фонарями улиц, крадется взглядом на противоположную сторону города, где сияют огоньки домов, где в квартирах за закрытыми дверьми вьются сотни личных историй, произносятся теплые слова… И ощущает себя таким одиноким.       Фанфики то что… по сути его место, где он не видит, насколько он жалкий и неудачливый. Насколько одинокий…       Глотает еще одну картошечку фри, вздыхает. Горько…       А что если сейчас рядом с ним остановится машина Джея, и он выпрыгнет из нее — перепуганно отругает за то, что у того весь день был выключен телефон, а потом так схватит и обнимет…                    Стоп, стоп, стоп… жалкий неудачник, прекращай ты это: не случится такой сцены.       И все же он тянется за телефоном в заднем кармане, все еще слыша эту песню, которая крутится, наверное, уже в сотый раз и… выключает авиарежим.       Все же… вдруг он написал? Хоть что-то? Звонил? Пытался… поговорить…?       Телефон начинает вибрировать от приходящих уведомлений, но недолго: пара подбадривающих сообщений от Чимина, смешная фотография с котенком от Соён, сообщение от Чонгука, чтобы в его комнату в эту ночь никто не заходил… А от Джея — ничего.       Аж телефон захотелось в эту самую речку выбросить, да самому вниз кинуться — нет, не убить себя, просто искупаться, отвлечься…       …И он вдруг… вибрирует. В этот самый момент. Звенит колокольчик нового сообщения, аж сердечко стучит, ведь… ведь…              Ким Сокджин БЛЯТЬ!:       Ну, что, Юнги?)       Ким Сокджин БЛЯТЬ!:       либо сегодня, либо еще ой как не скоро —       потом будет плотное расписание)       Все это дебильная история, от которой он уже устал.       Но все же… если он попробует с другим мужчиной… вдруг это… пройдет побыстрее?

Мин Юнги:

вызовешь мне такси?