Последняя битва Клаудии Ходжинса

      Клаудия Ходжинс откинулся на кресле, его рука, сжимающая письмо, скользнула по письменному столу и опустилась вниз. Кабинет губернатора был снабжён системой вентиляции и кондиционирования, однако сейчас генерал-губернатору он казался невероятно жарким и душным. — Что? — только и смогли прошептать его губы.       Полученное не укладывалось у него в голове, однако, почему-то, он совершенно не сомневался в его достоверности. «Никто не стал бы шутить такими вещами. Такое и представить себе почти никто не мог бы.» «Немыслимое» — именно это слово вертелось в голове Клаудии. На мгновение он забыл обо всём, его мысли обратились в то время, когда определилось его нынешнее положение. Старый друг, разговор у костра, никаких далёких помышлений. Тогда он ещё был на войне, на войне, которая сейчас, должно быть, показалась бы ему смешной, вознёй букашек в грязи.       Тогда город Лейден ещё умещался в границах меньших, чем у того, что нынче называется «старым Лейденом». Никаких достающих до небес шпилей небоскрёбов, никаких огромных магистралей в несколько ярусов. По нынешним меркам тогдашняя столица Лейденшафтлиха была небо́льшим, чем очень малым посёлком, если не сказать деревней — маленькой рыболовецкой деревней.       В те времена никто из жителей этого города, этой страны, да и в общем-то этой планеты не имел ни малейшего представления о том, что творится за пределами того тонкого слоя планетарных газов, который называется атмосферой. Лишь редкие учёные-астрономы с интересом рассматривали соседние планеты своей звёздной системы. «Своей звёздной системы» — подобный оборот речи вряд ли в то время пришёл бы на ум кому-либо, помимо самых далёких от реальности мечтателей. Возможно, то было счастливое время. «Знание — бремя, незнание — счастье.»       Ходжинс помнил, что читал нечто подобное в одной из книг, которые советовала ему Эрика. Насколько он помнил, в книге эти слова имели несколько иное значение. «Когда я уже в последний раз читал что-либо на чистом Лейденском языке?» — Проскользнула мысль в его голове. Сейчас это было совершенно неважно.       «Действительно, возможно, было бы лучше, если бы мы не знали всего этого, если известный нам мир ограничивался орбитой крайней планеты нашей системы, а звёзды оставались бы неопознанной загадкой, о которой многие поколения дискутировали бы астрономы.»       Одна ночь изменила всё. Одна ночь, за которую было достигнуто то, что, казалось, практически в шутку называлось «согласием». Далёкие звёздные дали вмиг перестали быть безжизненными, родной мир перестал быть центром вселенной не только в физическом плане, но и в политическом. Всё это произошло так быстро, и так быстро расчертило всё на понятное «до» и неизвестное «после», что, наверное, никто из всего, тогда совсем небольшого, населения планеты не осознал и мельчайшей доли того произошедшего. Для жителей Лейдена всё происходящее казалось событиями из фантастического рассказа о прилетевших на искусственных кометах чужаках с соседней планеты.       «Чужаки» — как быстро и совершенно незаметно все эти новенькие словечки в единственном и конкретном значении вошли в Лейденский язык. Раньше схожим по значению и немногим отличающимся по произношению словом могли назвать любого незваного гостя. Сейчас казалось даже забавным, что раньше это слово использовалось исключительно в отношении людей.       Клаудии было трудно найти такую вещь в прежнем образе жизни обитателей своего мира, которая бы осталась прежней. Исчезли страны, все монархи из независимых государей превратились в вассалов далёкого и загадочного правителя, даже имени которого никто не знал. Вместо имени использовался безликий возвышенный титул, которым теперь стала называться лишь одна конкретная персона. Правда, все монархи, носившие схожий по значению титулы, сохранили право носить их, но им запрещалось переводить его со своего родного языка на новый.       «Новый язык» — генерал-губернатор читал и о чём-то похожем всё в той же порекомендованной Эрикой, книге. — Что мы сделали не так, где оступились? — промолвил в пустоту своего кабинета Ходжинс.       «Нет, тогда мы не могли отвергнуть «согласие», для нас это означало бы смерть от рук «Палачей» — совершенных и абсолютно безжалостных убийц, противостоять которым для смертных всё равно, что противостоять невероятно могучей стихии или же чудовищной, всесокрушающей машине.» Последнее сравнение неплохо соответствовало новому названию этого могучего воинства. — Мы приняли согласие, мы приняли все новые правила, по которым нас заставили играть! Мы искренне считали их правильными, искренне верили в их справедливость! Мы отказались почти от всего в пользу нового порядка! — Закричал Клаудия. — Почему же теперь… — Генерал-губернатор выпустил письмо из руки, бумага упала на бархатный ковёр его кабинета. — Я предатель и отступник. — Прошептал он. — И даже понятия не имею о причинах, по которым им стал. Должно быть, произошла какая-то ужасная ошибка. — Последние слова он произнёс почти смеясь.