Руками не трогать, интим не предлагать!

I just want you for my own More than you could ever know Make my wish come true All I want for Christmas… is you! (Mariah Carey, «All I want for Christmas»)

      Последний раз Женя искренне радовался наступлению Нового года в шесть лет.       В семь этот праздник потерял всякое очарование, когда изображающий деда Мороза на школьном утреннике трудовик завалил ёлку и потерял накладную бороду, зацепившуюся за одну из пластиковых еловых веток. Уж слишком сильно он стремился к максимально естественному румянцу на щеках и красному кончику носа, пожертвовав на это целую бутылку «Столичной», с грохотом выкатившуюся из мешка с подарками.       В пятнадцать с ним случилось недоразумение, носящее гордое название «первые отношения». Закончились они быстро, аккурат утром тридцать первого декабря, когда, получив в подарок от своей девушки какого-то уродливого кособокого медвежонка в шапочке Санты, только смущённо пробормотал в ответ: «Большое спасибо!». После чего был назван жадиной, эгоистом и бесчувственным чурбаном, а заодно получил очень важный жизненный урок: не всегда кокетливое женское «мне ничего не нужно» означает, что ей и правда ничего не нужно.       В восемнадцать Женя впервые решил порадовать членов своей семьи и не ограничиваться сувенирными свечками в форме мандаринов и ёлок из Ашана. Он купил маме давно желанную мультиварку, отцу — шуруповёрт с двадцатью насадками, бабуле — горшки с системой автополива для её фикусов… и следующие полгода тратил весь убогий заработок студента на то, чтобы вернуть взятые в долг деньги.       Выяснилось, что получать подарки было всё же намного веселее, чем их дарить.       Ну а в двадцать ему довелось стать отцом маленькой принцессы, одним из первых слов которой стало «хочу!». И если сначала Нике достаточно было попробовать на вкус пластиковый ёлочный шар, запутаться в гирлянде или пошелестеть сорванной со всех подарков упаковочной бумагой (да, первые два года жизни ребёнка — это эра кота), то теперь количество непременных атрибутов прекрасного праздника росло день ото дня, становясь для него головной болью.       Нет, вы не подумайте, — Женя искренне готов был сделать всё возможное, чтобы подарить дочери атмосферу новогоднего волшебства. Но кто бы знал, что приходящего домой на какой-то час Деда Мороза нужно было начинать бронировать ещё в июле? Снегурочку — в августе, зайчиков и белочек, — в сентябре, рождественских оленей — в октябре…       В общем, в середине декабря на всю огромную столицу не оставалось никого, кто готов был немного развеселить ребёнка, гарантируя при этом свою трезвость. А купленный от безвыходности костюм Санты оказался пошит на хилого второклассника и просто не налезал на плечи ни Жене, ни его отцу.       Он смирился с тем, что на Кремлёвской ёлке им с Никой придётся сидеть на самом последнем ряду, с краю — потому что здесь хорошие места тоже требовалось покупать заранее. Смирился, что обычные куклы в костюмах принцесс, сделанные в Китае, стоили столько, что в том же Китае на эту сумму наверняка можно было бы купить живого человека.       Смирился и с тем, что уже ощущал себя оленем — правда, отнюдь не рождественским, а обычным столичным, вечно уставшим и постоянно раздражённым.       Но тут у него появилась новая проблема. Хотя проблемой, конечно же, Женя её не называл даже в собственных мыслях.       Вера.       Умная и милая, серьёзная и нежная, смеющаяся над его глупыми шутками и переживающая даже из-за слегка осипшего после насыщенной тренировки голоса.       И чем дольше они общались, чем ближе узнавали друг друга, тем сильнее Женя убеждался в том, что эта девушка до неприличия идеальна.       А идеальная девушка заслуживала только идеального подарка, но у него, — вот незадача, — не было ни единой идеи даже для абы какого.       Всё это портило ему настроение день ото дня, и, вместо того, чтобы с трепетом ожидать наступление зимних каникул, он думал о них с нескрываемым ужасом.       Всё совпадало так, что из-за предпраздничной суеты они с Верой почти не успевали видеться. Вместо нормальных свиданий, — долгих, основательных, неторопливых, — пересекались практически на бегу в заснеженных дворах спального района, чтобы через пять-десять минут сладко-молчаливых минут разбежаться обратно по своим делам. И ему приходилось довольствоваться лишь постоянными воспоминаниями о том, насколько милой и забавной она выглядит в шапке с огромным меховым помпоном, и с какой пылкостью отвечает на поцелуи, пусть и совершенно безвкусные, неощутимые из-за окоченевших на морозе губ.       В остальное время они переписывались, обмениваясь пустяковыми и ничего не значащими сообщениями; а уже поздним вечером, когда Ника наконец засыпала, он запирался на кухне и звонил Вере. Рассказывал о происшествиях в школе, коих всегда хватало с лихвой, расспрашивал её о подготовке к праздничному концерту, сообщал последние новости о редких успехах и частых провалах Вити.       На самом деле — просто хотел услышать её голос. Без этого ежедневного ритуала его быстро хватала в свои душные объятия бессонница, и приходилось допоздна засиживаться на кухне, то бесцельно глазея на старенький кухонный гарнитур, в такие моменты раздражавший и угнетавший его сильнее обычного, то пытаясь занять себя хоть чем-нибудь полезным и просматривая разборы последних футбольных матчей, на которых было так тяжело сосредоточиться, когда мысли снова и снова скатывались к ней мелкими камушками тёплых образов, то и дело возникающих перед глазами.       Когда Вера глубоко задумывалась о чём-то, то смешно морщила нос. И теребила серёжку: именно ту маленькую серебристую точку в левой мочке, что однажды уже привлекла его внимание. А от смеха её глаза искрились так ярко, будто в них отражались зажжённые бенгальские огоньки, и Женя всегда начинал по-дурацки широко улыбаться, любуясь ей в этот момент.       Он не единожды влюблялся и прежде: и в сногсшибательных красавиц, и в простых хохотушек, и в загадочных инопланетянок. Наверное, влюблялся даже слишком часто, и всё это было как-то несерьёзно, ведь стоило в его жизни случиться любой неожиданности, — проваленному в университете зачёту, сбежавшей на мартовские гульбища кошке Марте, прорезающемуся у дочери зубу, — как все мысли о какой-то там девушке сразу отходили на задний план.       А вот про Веру он думал постоянно. И во время ответственной игры тренируемой им школьной футбольной команды (и к счастью — уберёг себе столько нервов!), и во время заполнения всех ведомостей, которые в последний рабочий день потребовала с него завуч, конечно же случайно забывшая предупредить о них заранее. И когда в душной и узкой раздевалке садика ему навстречу выползла грустная и вялая от внезапно поднявшейся температуры Ника.       Потому что план провести вдвоём с Верой весь следующий день, — аккурат накануне Нового года, — провалился. Под аккомпанемент противного писка градусника, уже дома показавшего тридцать восемь и шесть.       — Жека, ну что ты страдаешь ерундой! Оставляй Нику у нас и не переживай ни о чём, — настойчиво втолковывала мама, кажется, обрадовавшаяся наметившемуся просвету в его личной жизни намного сильнее, чем он сам. — Мы отлично проведём время без тебя!       — А я всегда догадывался, что всё веселье начинается сразу же, как я выхожу за порог, — вяло отшутился он, поглядывая на устроившуюся на диване напротив телевизора Нику, укутавшуюся в огромное одеяло и скрывшуюся в нём почти по макушку.       С одной стороны, и правда не случится ничего страшного, если он оставит её всего-то на день: ей уже стало привычно отсиживаться у бабушки во время болезни. С тех пор, как Женя устроился работать в гимназию, где значительная часть зарплаты складывалась из выработки часов и дополнительной занятости, — то есть из совокупности времени, которое он должен был просто торчать в непривлекательных школьных стенах, — ему приходилось избегать больничных, подключая на помощь своих родителей.       Но с другой стороны — деньги им действительно необходимы, а вот желание вдоволь потискать Веру было лишь его прихотью. И совсем давно, подписывая документы на единоличную опеку над дочерью, и совсем недавно, врываясь посреди ночи на кухню за долгожданным поцелуем, он обещал себе никогда и ни за что не поступаться интересами Ники ради своих собственных.       — Спасибо, мам, но я лучше сам, — ему бы ни за что не удалось так легко и быстро закончить этот разговор, если бы не громко чихнувшая Ника, трусливо прикрывшись которой он сразу же сбросил звонок. Отбросил телефон, подскочил к дивану, на ходу выдернув из пачки бумажный платок, и аккуратно промокнул уже слегка покрасневший кончик умилительно маленького носа.       И сделал всё это так молниеносно, ловко и отточенно, что почувствовал себя настоящим суперменом.       А потом присел рядом, поджал грустный тёплый свёрточек себе под бок и подумал, что сделал правильный выбор.       Женя не привык драматизировать те события, что происходили в его жизни. Не собирался вскидывать руки вверх с отчаянным воплем «за что мне всё это?!» или страдать из-за того, что все попытки построить отношения с женщинами заканчивались так толком и не начавшись, ведь никто предсказуемо и логично не желал постоянно оставаться на вторых ролях, — и он ничуть не винил их в этом, порой разве что думая устало-раздосадовано: «А я ведь сразу предупреждал!».       Но за Веру было обидно. Она, без преувеличения, заслуживала намного большего, чем он смог бы ей дать, и это терзало его изнутри, то и дело ворочалось в солнечном сплетении колючим шариком, почти не ощутимым в короткий период накатившего на них беззаботного счастья.       Теперь же покалывало ещё чаще, ещё больнее, чем прежде. И объяснительные сообщения для неё он писал с тревогой, — вдруг обидится? — а читал ответные уже с надеждой: да лучше бы обиделась и послала его куда-нибудь подальше.       Однако Вера встретила новость с подозрительно сдержанным спокойствием, всего парой вопросов уточнив состояние Ники и пожелав ей скорее поправиться. И тут уж даже Женя, прежде не чувствительный к разного рода женским намёкам и не умеющий разгадывать пятьдесят оттенков эмоций в одном коротком «всё нормально», на этот раз мгновенно уловил напряжение, внезапно появившееся в их переписке.       «Точно обиделась, » — подумал он с досадой, так и не сумев найти компромисс между голосом разума, твердившим, что так будет лучше, и воем сердца, не желавшего отказываться от той, кто стал ему настолько дорог.       Не успел он опомниться, как Ника уже заснула, так и не выпустив скомканный в ладонях и крепко прижатый к груди уголок одеяла.       В детской было намного теплее, чем во всей остальной квартире. И пусть объяснялось это всего лишь тройным стеклопакетом и толстым слоем герметика по периметру оконной рамы, надёжно защищавшими от сквозняков, но, заходя сюда изо дня в день, Женя всё равно чувствовал себя так, словно попадал в совершенно другой мир: уютный и мягкий, карамельно-зефирный.       В этом мире ещё не успели поблекнуть жизнерадостно-яркие тона, и не нужно было надевать никакие очки, чтобы видеть всё в чарующе розовом цвете.       Он аккуратно уложил драгоценный свёрток на кровать, сдвинув к стене спящие там прежде плюшевые игрушки, а сам присел рядом, на самый краешек. Из одеяла торчала растрёпанная голова Ники, которую приходилось гладить еле-еле, боясь потревожить её сон, и только вскользь касаться пальцами покрывшегося испариной лба, чтобы понять, снизилась ли наконец температура.       Идти спать не хотелось. К зудящему чувству тревоги-волнения, неизменно появляющемуся в периоды любой, даже самой незначительной болезни дочери, теперь добавилась и тоска по счастью, выскальзывающему из его рук так же легко, быстро, естественно, как выскальзывали сейчас из-под пальцев пряди светлых шелковистых волос.       Конечно, у него бывали периоды слабости, когда в голову лезли мысли о том, насколько всё было бы проще, не появись в его жизни Ника. И за мысли эти становилось ужасно стыдно, и всегда следом за ними хотелось обнять её крепко-крепко и вообще никуда от себя не отпускать.       Потому что легче бы не было. Жизнь вообще очень сложная штука: не повесишь сам себе камень на шею, так придавит сверху упавшей бетонной плитой.       А не придавит, так согнёт — гармошкой, подобно выдранному из школьной тетради листочку. И заставит ютиться на тесной кроватке, свесив ноги на пол, подложив под голову мягкую крылатую пони и прикрыв ладонью высунувшуюся из-под одеяла маленькую пятку.       Вообще-то Женя пожалел о своём порыве остаться ночевать в комнате у Ники с первой же предпринятой утром попыткой пошевелиться. Это перед сном ему казалось, что нет ничего хуже не дающего покоя, тягостно ноющего сердца, а вот после сна пришлось убедиться в том, что стреляющая боль сразу во всех остальных мышцах, затёкших от неудобной позы, способна надолго перекрыть собой любовные страдания.       По крайней мере, пока он варил кашу, выливал кашу, отмывал кастрюлю от каши и жарил яичницу, безропотно подчиняясь желаниям раскапризничавшейся дочери и стараясь не совершать ни единого движения без острой на то необходимости, в его мыслях ни разу не появилась Вера.       Ну, кроме тех моментов, когда каждые десять минут он самодовольно замечал про себя, что совершенно про неё не думает!       И спустя пару часов, когда короткий звонок в дверь прервал их с Никой лениво-тоскливую идиллию и заставил его сползти с дивана, был абсолютно уверен, что это активная и чрезмерно заботливая матушка уже прибежала к ним на помощь.       Заранее закатил глаза, набрал полную грудь воздуха, чтобы выдать ворчливый монолог на тему «мам, я уже взрослый!», щёлкнул замком, распахнул дверь…       И поперхнулся воздухом, увидев перед собой Веру. В той самой шапке, почти сползшей на глаза, и с тортом в руках.       — Я тут подумала: а вдруг вам нужна компания? — бодрым голосом заявила она, но взгляд смущённо опустила вниз, аккурат на поношенные клетчатые тапки Жени, которые в прошлый раз он стыдливо спрятал подальше с её глаз.       А в дополнение к тапкам сегодня шли растянутые спортивные штаны, — как и положено, пузырящиеся на коленях, — и футболка, заляпанная брызгами кетчупа, ставшими светло-оранжевыми после многочисленных стирок.       Не то, чтобы он был каким-то неряхой, просто вплоть до этого момента считал, что для дома и такая одежда вполне сойдёт.       — Жень, если это неудобно, ты скажи прямо. Я не хочу вам мешать.       — Да нет, я это… — неразборчиво пробормотал он, встрепенувшись и пытаясь подобрать правильную формулировку своего состояния. Пожалуй, «охренел от твоего появления, так как мысленно с тобой уже расстался» было бы чересчур прямолинейно. — Не ожидал. Ты проходи, конечно же!       После короткой заминки, — жонглированием несчастным тортом, переходившим из рук в руки, пока у них никак не получалось определиться, кто должен взять его, а кто закрыть входную дверь, — Вера всё же прошмыгнула внутрь и приткнулась в угол тесной прихожей. Только раздеваться она не спешила и выглядела ещё более смущённой, чем прежде, что было совсем не удивительно с учётом оказанного им «гостеприимства».       — Вер, ты не обращай внимание, у нас тут… ну, немного всё запущено, и Нику во время болезни не заставишь убрать свои вещи… — волнение подталкивало его говорить, говорить и говорить, придумывать какие-то нелепые оправдания, хаотичными движениями приглаживать топорщившиеся после сна волосы. И отчаянно краснеть от мысли, что ей достаточно сделать всего несколько шагов вглубь квартиры, чтобы убедиться, что убирать свои вещи лень не одной только Нике.       И Жене стало ужасно стыдно. И за этот дурацкий беспорядок в старой квартире, и за дурацкое своё поведение, смазавшее ощущение восторга и счастья, испытанных при виде любимой девушки, но как будто мгновенно позабытых, отодвинутых на задний план желанием выглядеть перед ней другим, соответствующим.       — А знаешь, я так рад, что ты пришла! — сказал он тихо, не узнавая собственный голос, вдруг ставший более мягким, тягучим, сладким. Подобным медленно стекающим каплям засахаренного мёда, спасающим от пресности и покрывающим растягивающиеся в улыбке губы, быстро-быстро облизываемые кончиком языка.       Он бы тоже хотел попробовать их на вкус. Прямо сейчас.       Но взглянул в наконец-то поднятые на него глаза и пропал. Завис, залип, застопорился как мальчишка, испытывая счастье от её радости.       Она так ярко, так искренне реагировала на самые обыденные слова и незамысловатые признания, что это подкупало. И ему хотелось говорить ещё и ещё, выложить всю правду: о том, насколько жалостливо-одиноким он чувствовал себя каких-то пару минут назад, и как часто думал, что не думал о ней со вчерашнего вечера, и какие потрясающе красивые у неё глаза.       Но признания пришлось оставить при себе из-за раздавшегося совсем рядом топота детских ног, прервавшегося тонким восторженным выкриком:       — Это тортик?!       Женя посмотрел на Веру извиняющеся-стыдливо: сколько не втолковывай дочери, как следует вести себя при взрослых, а вид игрушек, сладкого или животных страйком вышибал из неё все тщательно вбиваемые хорошие манеры. По большому счёту, окажись сейчас коробка с тортом в пасти у аллигатора, Нику бы всё равно волновал только один вопрос:       — А можно мне его есть?! Пап, можно?! Это мне?       — Можно, — ответил он, получив согласный кивок от Веры и сконфуженно забрав коробку из её рук, чтобы передать уже подпрыгивающей на месте от нетерпения дочери. — Подожди нас на кухне, солнышко.       Ника спорить не стала. Развернулась на пятках и быстро улизнула вглубь квартиры, оставив за собой лишь прохладное дуновение ветерка.       — Извини. Она всегда такая, когда сладкое видит. И нам, наверное, ничего уже не достанется. Но у меня есть тайник с шоколадками, и мы можем влезть в него, если Ника отвлечётся на мультики…       — Жень. Мне лучше уйти, — от того, как это было сказано, у него по телу пробежался разряд тока. И только потом пришло осознание того, что именно она сказала.       Это без сомнений было не «я хочу уйти», а «я должна уйти». И Женя замер, уставившись на неё недоуменно и не имея ни одного предположения, что же на этот раз пошло не так.       А Вера так и стояла, забившись в угол, но смотрела на него теперь серьёзно, исподлобья. Резким движением руки стянула с головы шапку, попробовала пригладить распушившиеся электризующиеся волосы и смявшуюся чёлку, а потом, — видимо, поняв тщетность своих действий, — просто досадливо поджала губы и обеими ладонями вцепилась в меховой помпон.       — Но почему? — пришлось спрятать вдруг вспотевшие ладони в карманы штанов, и нахмуриться, чтобы хоть немного скрыть по-щенячьи грустный взгляд.       — Я буду вам мешать.       — Я же сказал, что не будешь!       — Ты не хочешь, чтобы я общалась с твоей дочерью.       — Что за чушь! Общайтесь сколько угодно! — отозвался он нарочито расслабленным, непринуждённым тоном, и даже постарался улыбнуться под конец. Только внутри всё вмиг сжалось испуганно, и сжались в кулаки ладони, и сжались зубы, громко клацнув перед этим.       — Ты же никогда не разговариваешь со мной при ней. И при мне никогда её не упоминаешь, словно мы существуем в разных мирах. И даже сейчас ты сразу же спровадил её подальше отсюда, будто боялся, что она опомнится и наконец меня заметит.       — Ничего подобного!       — То есть я не права?       — Конечно же нет!       — А вот и да, — раздражённо возразила Вера, шумно выдохнув воздух через нос и легонько, еле заметно топнула ногой.       — Нет!       — Да!       — Нет же!       — Признайся мне честно!       — Да! Да. И не топай на меня больше! — попытка рявкнуть вышла у него карикатурной, смешной, так как по-настоящему повышать голос Женя всё равно не решался, ярким маячком держась за мысль, что Ника находится совсем рядом.       А ему, как и любому человеку, только что пойманному с поличным и не имеющему для себя ни одного толкового оправдания, невыносимо хотелось сделать что-либо этакое, чтобы отвлечь внимание от своего проступка. И раз поскандалить нормально не получалось, то пришлось идти на крайние и отчаянные меры: шагнуть к Вере, схватить её за рукава куртки, чуть шелестящей под пальцами, и быстро прижать к себе.       Наверное, будь Женя смелее, и поцеловал бы её прямо так, сходу, без предупреждения. Наверное, будь Вера не так зла на него, и без промедления ответила бы на тот поцелуй.       Но вместо этого они обнимались. Неуклюже, немного странно. Её горячее и частое дыхание щекотало ему ухо, и сжимающие шапку ладони упирались в живот, жалобно заурчавший то ли напоминая о голоде, то ли выражая голод тактильный.       Женя же осторожно разжал пальцы, подождал пару секунд, убедившись, что она не собирается отталкивать его или убегать, и только тогда крепко обхватил руками её талию и прижался к ней щека к щеке.       — Если ты не хочешь, чтобы Ника знала обо мне, лучше так и скажи. Это твоё право! — продолжила Вера шёпотом, заметно успокоившись и расслабившись в его объятиях. — Я не собираюсь вам навязываться.       — Да не в этом дело, Вер! — выдохнул он грустно, зажмуриваясь от страха и с трудом переступая через нежелание поднимать эту тему сейчас. Хотя сейчас — как раз самое подходящее время. — Ты пойми, она же мгновенно привязывается к людям. И в каждой женщине ищет для себя маму. А я не хочу, чтобы потом, после нашего расставания, она снова думала, что её бросили.       Повисло молчание, прерываемое только отголосками звуков идущих в гостиной мультиков. Впору со всей силы хлопнуть ладонью себе по лбу от понимания собственного безграничного идиотизма, но для этого нужно было бы разжать объятия, а решиться на это Женя никак не мог, не без оснований полагая, что она тут же уйдёт.       Зато теперь ему не приходилось сомневаться в искренности и силе испытываемых Верой чувств. Ничем больше не получалось объяснить, почему на его щеке до сих пор не краснел жгучий след от влепленной пощёчины, а в ушах не звенело от выкрикнутого на прощание «пошёл ты к чёрту!».       — Я не то хотел сказать, — начал было он, но остановился, сообразив, как жалко и банально звучит подобный оборот. И несправедливо, пожалуй, считать её настолько глупой и не способной понять, что сказал он как раз то, что хотел. — Вер, ты… Ты сбежишь рано или поздно. Потому что это действительно очень трудно. А я просто хотел бы сделать всё возможное, чтобы оттянуть этот момент и дать нам чуть больше времени.       — А знаешь что?! — вскинулась она, начиная яростно выбираться из его объятий. Задрала голову вверх, упёрлась решительным взглядом прямо ему в лицо и тыкнула пальцем в грудь, так и не выпустив бедный помпон. — Ты всё равно не сможешь ни вечно прятаться от отношений, ни прятать их от дочери. Думай что хочешь, а я никуда не сбегу!       — А я и не хочу, чтобы ты сбегала, — вставил Женя на всякий случай, впрочем, стараясь не воспринимать всерьёз все сказанные ею сгоряча слова. Несмотря на то, что в груди от них встрепенулась легонько бархатистым теплом давно оставленная надежда.       А он до сих пор опасался всего, связанного с надеждами.       — Вот и не сбегу! А ты… ты… неправ! — её щёки слегка покраснели, с лихвой выдавая все те определения, которые ей на самом деле хотелось ему дать. И Женя только широко, по-ребячески улыбнулся, заочно соглашаясь со всеми нелестными эпитетами и который раз признавая, что ведёт себя, как дурак. — И вообще, что значит «Не топай?!» Хочу и буду!       — Рискни, — бросил он вызов, быстро разогнавшись от прежнего отчаяния к неистовому веселью и снова ощущая себя школьником, отчаянно дёргающим понравившуюся девочку за косички.       Потому что разъярённая Вера неожиданно оказалась умилительной и необъяснимо притягательной. Особенно когда на подкорке его сознания вопреки желанию отпечатывалось вечным клеймом её уверенное «не сбегу!».       — Рискну! — парировала она из чистой вредности и отчётливо громко топнула ногой, дав ему прекрасную возможность повторить старый фокус.       Качнуться вперёд, взяться за её куртку и прижаться ближе, — на этот раз сразу же для поцелуя.       Темнело перед глазами, — на самом-то деле от резких движений, отдающихся болью в ноющих после ночи мышцах, — но это состояние так волшебно дополняло происходящее между ними. И вроде бы всё как прежде: мягко вжимались друг в друга губы, соприкасались языки, метались по шее-затылку-волосам его горячие и её прохладные пальцы, но было в этом поцелуе что-то совершенно новое, ещё не знакомое ни одному из них. Очень личное. Очень откровенное. Очень близкое.       И ощущения от каждого касания, от каждого украдкой вырванного маленького вдоха, остро необходимого для того, чтобы погрузиться в удовольствие ещё глубже, становились всё чётче, всё ярче. Словно вспыхнула красками серая зона в компьютерной игре после успешного прохождения важной миссии, и открылся неизведанный прежде уровень.       На этом уровне не было неловкости. Не было желания переспросить несколько раз, можно ли стащить резинку с её волос — они будто сами собой сначала рассыпались по плечам, а потом попали в его ладонь, оказались зажаты в кулак. И не было того секундного замешательства, промедления привычной ему неуверенности, можно ли целовать её прямо здесь, прямо сейчас — быстрее сработали инстинкты, велением которых мягкие пухлые губы так приятно сминались под прикусывающими их зубами.       Хочу и буду. Хочу — и буду.       — Паааааап! — неожиданно протянула Ника прямо у него за спиной, заставив их с Верой синхронно вздрогнуть и отскочить друг от друга.       Затылком она ударилась о стену позади себя, коротко ойкнула и оказалась тут же перехвачена руками Жени и прижата обратно, вплотную к нему. Из самых эгоистичных соображений: ему необходимо было прикрыться до тех пор, пока возбуждение не спадёт хоть немного и станет незаметно через тонкие спортивные штаны.       Выглядели они оба взбудораженными, раскрасневшимися, растрёпанными до неприличия, что вызывало у него ряд ассоциаций, совершенно не помогающих снятию возбуждения и не очень уместных в тот момент, когда рядом крутилась дочь.       — Паааап, — снова подала голос Ника, дёрнув его за край футболки. И, убедившись, что неохотно развернувшийся вполоборота Женя смотрит на неё очень пристально и очень смущённо, понизила голос до заговорщического шёпота: — А тётя Вера останется у нас в гостях?       Ещё на непринуждённом детском «тётя» сама Вера странно дёрнулась, — то ли хихикнула сдавленно, то ли хмыкнула, то ли подавилась возмущением, — и посмотрела на Женю, слегка прищурив глаза и ожидая его решения. А он метался взглядом от неё к дочери, ощущая себя сразу меж двух огней, да ещё и с огнём, до сих пор бушевавшим на искусанных припухших губах, в часто вздымающейся груди, и даже, так некстати, в паху.       — Тётя Вера, ты побудешь у нас в гостях? — склонив голову вбок, елейным голосом поинтересовался он. Дурачился напоказ, а дыхание так и перехватило в ожидании ответа.       Подумать только, ведь за все пять лет он никого и никогда не приводил к ним домой. Не подпускал к своей дочери, не впускал в своё личное пространство, не допускал в свою жизнь. Держал глухую оборону от всего мира, — да что уж там, в первую очередь от всех женщин, заведомо ожидая от любой из них того же холодного равнодушия и к себе, и к Нике, какое до сих пор не смог простить её матери.       И все натыкались на его плотную броню, стучали по ней разок осторожно, — скорее уж проверить, прячется ли там, в домике комплексов, кто-то живой. И никто прежде не начинал ломится сквозь неё так усердно, методично, неотступно, как делала это Вера.       — Если вы не против, Евгений Валерьевич! — протянула она, невинно хлопая глазками и совершенно не собираясь идти на попятную. И неконтролируемо сильным, неясным порывом извинения-благодарности Женя громко чмокнул её в щёку, неожиданно не постеснявшись даже присутствия дочери.       Впрочем, Ника будто и не обратила на это никакого внимания, разглядывая Веру с тем самым любопытством, с каким обычно осматривала новую куклу, прежде чем испытать ту на прочность, подёргав за волосы, потыкав в глаза и открутив руки-ноги.       Примерно по такому же сценарию и развивались дальнейшие события. Он с замиранием сердца наблюдал за устроенным для Веры краш-тестом, как психологическим, так и физическим, но каждая предпринимаемая им попытка вмешаться и остановить происходящий беспредел немедленно пресекалась грозным взглядом и недовольно поджатыми губами.       За то лишь время, пока он старательно вырезал относительно целые куски из торта, уже объеденного Никой по краям прямо чайной ложкой, Вера подверглась доскональному допросу. Жаль только, что ему вряд ли пригодится информация о том, какая у Веры любимая сказочная принцесса и верит ли она в существование единорогов.       Нервничал он не на шутку. Так и кружил рядом с ними зорким коршуном, непонятно только, кого именно собираясь спасать: Веру от Ники или Нику от Веры.       — Жень, это уже не смешно! — всплеснула она руками, увидев, как он следует за ними в детскую, где взбудораженная и пугающе-развеселившаяся Ника собиралась продемонстрировать сразу все свои игрушки.       — Ты же сама сказала, что клептоманка! Вдруг утащишь одного из двадцати медведей, но снова оставишь рассаду, — не растерялся он с ответом, но всё же заставил себя сначала остаться в коридоре, а потом и вовсе вернуться на кухню.       Справиться с тревогой не помогало ни сладкое, ни чай в пакетиках с многообещающей надписью «релакс», ни долгий и дотошный диалог с самим собой, в ходе которого он снова и снова доказывал себе, что ничего плохого с дочерью не случится.       Ему ведь и правда не под силу оградить её от всех разочарований. Возможно, и он бы не совершил столько ошибок, не имей этой дурацкой веры в безграничную человеческую доброту.       Только первый фальстарт паники случился с ним от пронзительного детского визга. Не успел тот проскочить зигзагом по всем стенам квартиры, как Женя уже вломился в детскую, готовясь к самому худшему. А вместо этого лишь увидел дочь, с неконтролируемо громким восторгом разглядывающую принесённую Верой мишуру с нежно-розовыми сердечками.       Второй фальстарт, — позже приравненный им к безоговорочному техническому поражению, — случился спустя примерно полчаса, когда Женя, испытавший нелогичный укол досады и обиды от ощущения собственной ненужности, решил подобраться ближе к ним и просто послушать, чем они занимаются.       Пробирался он аккуратно, на цыпочках. Остановился около двери и успел застать окончание разговора о чём-то, — конечно же, — розовом и очень милом.       Только вот потом…       — А ты теперь будешь моей мамой? — как ни в чём не бывало поинтересовалась Ника.       И Женя, прежде облокотившийся о стену, тут же прислонился к ней лбом и несколько раз стукнулся, чувствуя своё полное бессилие. Опустошающее, растаскивающее его в стороны по мелким кусочкам с каждой новой проваленной попыткой как-то совместить счастье своё и счастье своего ребёнка.       Он ведь знал, что так будет. Он предупреждал!       А сейчас продолжал трусливо прятаться за дверью, вместо того, чтобы вломиться внутрь и как-то спасти положение. Потому что вариантов спасения не находилось — все доступные ему действия стали бы равноценны попытке перехватить летящую к цели стрелу.       — Нет, Ника, — голос Веры звучал очень мягко и нежно, хоть отчасти сглаживая взятую ей долгую паузу. — Но я бы очень хотела стать твоей подругой.       — Тогда придётся попросить папу, чтобы он и тебе купил куклу и мы могли вместе играть.       Пока Ника вдохновенно учила его девушку плохому, — с детской непосредственностью и откровенностью раскрывая все свои секреты выклянчивания подарков, — Женю понемногу отпускало. Расслаблялись сжатые в кулаки пальцы, восстанавливалось сбившееся дыхание и расходились чёрные тучи мыслей, позволяя снова увидеть всё ясным взглядом: поспешность сделанных выводов, надуманность многих своих страхов, стремление спрятаться от реальности.       Он улыбался, дожидаясь их обеих на кухне терпеливо, больше не пытаясь найти любую причину оставить всё в своей жизни по-старому. Улыбался, раскладывая незамысловатый обед уже по целым трём тарелкам. Улыбался, совершенно не раздумывая, какое место занять на разложенном диване, и с удовольствием развалившись прямо посередине между своими девочками.       В углу гостиной мерцала криво обмотанная вокруг пластиковой ёлки новогодняя гирлянда, одеяло прикрывало раздражающие пятна от кетчупа на его футболке, и пахло почему-то не мандаринами, а сосисками с сыром. Уставшая от обилия эмоций и потому мгновенно задремавшая Ника сладко посапывала, приткнувшись под бок, пока Вера устроилась у него на плече и завороженно следила за приключениями рыбки Немо и его отца на экране телевизора.       И Жене казалось, что вот это — самый лучший праздник из всех, что когда-либо у него были. Потому что именно он подарил ему веру.       И Веру.       — Они найдут друг друга, — со смешком заметил он, когда лежавшая на его груди девичья ладонь резко сжалась в кулачок на очередном особенно напряжённом моменте.       — Я знаю, это же мультик, — сначала поспешно отмахнулась она, а потом вскинула на него взгляд, слегка смутившись, и пояснила: — В мультиках всё непременно заканчивается хорошо.       «Жаль только, что в настоящей жизни бывает по-разному, » — с досадой подумал он и несколько раз чмокнул её в макушку, прижав ещё ближе к себе в стремлении унять болезненное покалывание под рёбрами. А вслух сказал совсем другое:       — Спасибо тебе. За то, что пришла. И за то, что осталась.       — Ты знаешь, Ника просто потрясающая. Но мне так страшно, — призналась она и приподнялась на локте, чтобы убедиться, что Ника спит и ничего не услышит, прежде чем продолжить шёпотом: — Теперь я думаю, правильно ли поступила. Я ведь и правда никогда не смогу заменить для неё мать.       — Никто не сможет, Вер. Но ты была права: это не значит, что стоит ограждать её вообще от всех, к кому она может привязаться.       Вера посмотрела на него, видимо, по выражению лица пытаясь определить, действительно ли он верит в свои слова. В её слова. В то, что принятое решение было верным даже несмотря на все возможные последствия, касающиеся в первую очередь не их, а настолько уязвимого сейчас маленького человека.       А потом коротко кивнула и легла обратно, прижавшись к нему ещё теснее. Нежно погладила по щеке, утопила подушечку указательного пальца в еле заметной ямочке на подбородке и мимолётным дразнящим поцелуем ткнулась ему в ключицу.       — Мне нравится это, — коротко хихикнула она.       — Что именно?       — Как звучит фраза «ты была права»! — Женя только и сумел, что закатить глаза в ответ и громко цокнуть языком, отчего Вера уже в открытую рассмеялась. — И ещё… Жееееень, я хочу куклу! Очень-очень-очень!       — А я-то думал, ты у нас будешь за старшую.       — О, нет! Я на «тётю Веру» больше не соглашусь!       — Ну Веееееер… Ну хотя бы до конца этого года, — улыбнулся он и еле дотянулся губами до кончика её носа, стараясь не потревожить лежащую рядом дочь.       — Только до конца этого года! — неохотно согласилась она и, прежде чем перейти наконец к нормальным поцелуям, добавила скомкано: — Уж за один-то день точно ничего не случится.       Но какой там день, если что-то может случиться даже за один час…