согреваясь где-то внутри

Утро встретило их спрятанным за облаками солнцем и витающей влажностью в воздухе, что осталась с ночи, притаившись в росе и мокрой земле. Она бы ощущалась противной, если бы не мондштадтские ветра, что гнали бы ее прочь, согревая просачивающимися сквозь серое полотно теплыми и редкими лучами. Где-то суетились тихо горничные, пока шаги Кэйи не затихли у двери, и он замер, так и не успев постучать. Дверь открылась быстрее, и Дилюк опередил его, начиная говорить. — Мне ничего не нужно. — непреклонный ответ, чужие руки завязывали волосы в высокий хвост, и Кэйя почти нахмурился разочарованно, подавляя вздох. Но все же, с хмуро сведенными бровями и скептическим взглядом, Кэйя протянул ему коробочку — небольшую, с красной ленточкой, неизвестно откуда взятой, но пробегающей вокруг дерева, завязанной на бантик, — и с мягким нажимом ответил. — И у тебя сегодня выходной. Давай, заканчивай быть таким серьезным. — Кэйя ответил ему, улыбаясь слегка и наблюдая, как Дилюк складывал руки на груди и встречал его взгляд. — Я грустный и несчастный, Люк, забыл? Не расстраивай меня ещё больше. Прими подарок. Или это так сложно? Руки, сложенные на груди, распутались плавно и коробочку все же забрали, пусть и смиренный вздох не вдохновлял на большие свершения. Но Дилюк не отвергал подарок, хоть и идея празднования все еще не была принята. И, несмотря на тихие шорохи горничных внизу и стуки столовых приборов — Кэйя, наверное, все продумал и не собирался оставлять именинника с пустыми руками, как и остальные, — Дилюк, кажется, действительно относился к этому более спокойно, чем показывал. Напускная небрежность, неважность празднования, а в душе чуть теплее становится. — Посидим вечером, небольшой стол накроем, музыка, танцы, да? — Кэйя продолжал говорить плавно, — мелкие ручейки собираются в реки, — вероятно, все решивший уже давно, и собирающийся свою идею поселить в чужой голове. — Конечно, не будем праздновать, но отметим немного. — Надо сходить на могилу отца. Слова обрывали поток размышлений, как карточный домик пошатнуть ветром легким, но Кэйя сумел удержать настрой, пусть и чуть омраченный. — Хорошо. Без проблем, Дилюк. Кэйя легко согласился, не споря, слегка улыбаясь и следуя за Дилюком вниз, все еще поддерживая иллюзию празднования. Дилюк увидел на мгновение спрятанную за этим жестом нервозность, может, попытку надеть старую маску беззаботности, а может, это уже стало чем-то присущим только Кэйе. Некая неизменная черта характера, к которой нужно привыкнуть и вновь принять, как легко принималось все в детстве. В столовой и правда был накрыт стол — не празднично, но с любовью и заботой. В конце концов, время отдыха еще не наступило. Аделинда встретила их, чувствуя в воздухе небольшую тяжесть, но зная, что даже небольшое поздравление — краткое, но не менее важное, — будет услышано Дилюком. Все же, на его лице появилась небольшая улыбка, когда он слушал ее, и когда открывал подарок под, ставший вновь привычным, голос Кэйи.

***

На кладбище было особенно тихо. Шум города звучал где-то на фоне, едва уловимые отрывки голосов в разговорах, крики птиц где-то над озером и Кэйя молчал, ощущая глубокий дискомфорт находиться здесь, пока ветер гонял по земле какие-то засохшие листочки, а шуршание одежды Дилюка, пока тот стряхивал с надгробия небольшие ветки, нагнетали как-то атмосферу. Дилюк боялся, что могилы могло бы быть две. Кэйя тоже боялся, что могилы могло бы быть две — одна здесь, в городе свободы, а вторая, безымянная, где-то на кромках Тейвата, — потому что опасное родео по миру у Дилюка закончилось бы плачевно. Но Дилюк был рядом, как некая опора, что не собиралась рушиться, молчал и был погружен в свои мысли, а Кэйя, неуверенный и тихий, оставался той самой переменной, что никогда не позволяла быть убежденным в следующем его шаге. Человек-загадка, сегодня живой, а завтра метель по всему городу в разгар весны. Такие нелепые мысли — у всего есть причины и последствия — и Дилюк понимал, что обзавёлся дополнительными кошмарами. И не доверял Кэйе находиться одному больше, пытаясь всегда держать его в поле зрения. Глупая особенность, после которой становится чуть легче, когда наивно веришь в мнимый контроль над ситуацией. Когда кто-то, кто близок сердцу, пытается себя убить, — это, вероятно, оставляет еще более страшную рану, состоящую из недоверия и вечного подозрения. Он рассматривал Кэйю иногда, словно под микроскопом, как бабочку прикованную к стеклу, пытаясь выявить то скрытое, что глаза не видят, а странное чувство внутри скребется и воет в опасениях. Чаще всего в вымышленных и совершенно неоправданных, но тревогу не уменьшающих. Сейчас же Кэйя был рядом, стоял — руку протяни и коснёшься неуверенно его пальцев, чуть сжатых от внутренних переживаний, — но Дилюк вновь почувствовал, что между ними пропасть бездонная и мосты сожжённые остались. На его лице не было эмоций, только скорбь тихая и спокойная, пока он смотрел на огранённый камень и молчал. Не выдерживая вскоре и отводя взгляд, цепляясь им за кустарники и чуть заросшие соседние могилы, а после устремив его куда-то в сторону Сидрового озера, над которым птицы кружили. Концепция смерти всегда остается сложной темой для понимания. Дилюк понял ее в свои восемнадцать. Кэйя, вероятно, еще раньше — это не обговаривалось, но Дилюк всегда видел это по чужому лицу, словно по книжке чуть приоткрытой неуверенно, и позволяющей прочитать лишь пару строк. Иногда требуется несколько смертей, чтобы не знать, что такое горе. Иногда достаточно одной, той, что оставит после себя глубокую рану и вечный страх. Может, поэтому Кэйя тогда не пришел. Потому что находиться на кладбищах казалось невыносимо до скрученных в тиски легких. Необъяснимая пустота, горе переплетённое с сожалением и болью, глупое «я скучаю» по тому, с кем не увидишься. По крайней мере, Дилюк надеялся, что само принятие чужой смерти улеглось на кромку сознания и больше не будет вызывать такую сильную боль. — Ты хоть горевал по нему? — Дилюк вздохнул тихо, смотря на Кэйю и решая узнать. Пусть Кэйя и повел плечом, отвечая как-то особенно вяло, слыша в чужих словах то неприятное и колкое, как укор. — Ах… ну, да. Ты не видел просто этого, увлекшись своим умопомрачительным самоубийственным путешествием по миру. Уверенности Дилюк не слышал в его голосе — какая-то тоска, виноградной лозой переплетенная с желанием защититься и закрыться, но все же кивнул на эти слова, принимая их. Он лишь выпрямился, отходя от могилы, продолжая рассматривать ее. — На самом деле, мне стало легче, когда это случилось. — Кэйя заговорил внезапно, тихо, словно с напускным безразличием скользя взглядом по надгробию, отчего Дилюк вполне ожидаемо напрягся. — Полагаю, мне стало легче, что не придется скрывать от него больше правду. Но, думаю, он знал об этом. Может быть, догадывался. Кэйя замолк, не договаривая, что, сразу после, ему стало еще тяжелее. Горе — интересная штука, которая способна переплетать разные эмоции между собой. — И мне очень жаль, что меня не было рядом. — Кэйя также добавил тихо, когда Дилюк не ожидал больше ничего от него услышать, отчего растерялся на мгновение. — Мы уже обсуждали это. — Я все равно считаю нужным сказать тебе об этом. Алые глаза почти уставшие — догорающий костер, угольки тлевшие, что лишь слегка светят и погаснут через мгновение отдавая последнее тепло, — и Кэйя сдается, поднимая руки применительно и добавляя: — Как скажешь, я больше не буду. «Перестань винить себя», так ты сказал мне, да? — Да, именно так я и сказал. Дилюк подтвердил свои слова, словно это важно, пусть и не будет услышано сразу, и после направился с кладбища, чувствуя, как Кэйя следует за ним где-то сзади, догоняя неспеша. И голос, уже более натянуто-позитивный, раздавался совсем рядом. — Мне казалось, сегодня должен быть более радостный день, господин Дилюк. Как же подарки, празднование и пышный банкетный вечер? — Кэйя ворковал елейно — глупое отрицание грусти, попытка сгладить то тяжелое чувство в воздухе. — Я не планировал праздновать. — Дилюк ответил ему спокойно, продолжая идти по хрустящему под ногами гравию с кладбища, и останавливаясь, когда они выходят на каменную дорожку, и Кэйя преграждает ему путь. — Очень жаль. Я надеялся на ужин. Или мы уже не пытаемся подбодрить меня? Кэйя голову наклонил с выжиданием, продолжая вертеть словами, подначивая на что-то, и Дилюку чуть проще знать, куда целиться, чтобы успокоить его. Они достаточно прошли вместе, чтобы вновь сплести и свить мосты навстречу друг другу. — Я не собираюсь отказываться от тебя и провождении времени с тобой, только потому что тебе стало легче, Кэйя. Дилюк направился дальше, обходя его спокойно и плавно, позволяя своим словам уложиться в чужих мыслях, и вскоре услышал, как шаги вновь раздались рядом с ним. Кэйя теперь молчал, но был спокоен и стены возводить не собирался еще более крепкие и высокие.

***

Вечером было уже совсем тихо, только сверчки с улицы трещали свои ночные песни и шторы шуршали, колеблясь от легкого дуновения прохладного ветра, подражая теням огней от светильников играющим на блестящем полу. Ночи были теплее, приоткрытые окна дарили немного свежести в столь прогретые комнаты и разгоняли духоту. Кэйя лишь чуть расстегнул рубашку на пару пуговиц, проходя в зал, позволяя легкой прохладе разогнать ощущения от вина и прояснить голову, пока Дилюк направился к граммофону, решая что-то у себя в голове. По крайней мере, Кэйя думал, что они просто сменят обстановку и предпочтут отдохнуть на мягком диване, чем за пустующим столом, но удивление плавно подкралось само. Дилюк — само воплощение вежливости и галантности в огненном проявлении, ласковый костер вечерний, в зимнюю ночь махровый плед, — протянул ему руку, приглашая и ожидая терпеливо. Смотрел так неотрывно, что Кэйя растерялся на мгновение окончательно, ставя недопитый бокал на полку. — О, архонты, сам Дилюк Рагнвиндр приглашает меня на танец? Я очарован. — Кэйя не спешил протягивать ему руку в ответ, с весельем продолжал говорить, замечая, как взгляд чужой чуть возмущается. — Должно быть, все девицы были бы в печали, увидев это. — Кэй? Дилюк вздохнул смешно — уже смущение и неловкость проскользнули и переплелись где-то внутри, — и Кэйя с небольшим смешком все же вложил свою ладонь в его. Впрочем, сегодня особенные день, поэтому незачем не соглашаться. Слово именинника — закон. Кэйя и не думал отказываться, позволяя танцу окутать их и расслабить. Прошло много времени с тех пор, как они вообще танцевали, и это оказалось приятным. Как вернуться на пару дней в далекое, не забытое прошлое и провести там несколько мгновений, согреться в воспоминаниях и очутиться дома. Даже если дом — это что-то метафорическое, ощутимое только в компании кого-то. Руки грели и держали крепко, пока вели в танце и плавно кружили. Они больше не спотыкались, как в четырнадцать, давясь смешками неловкими, когда их заставляли обучаться танцам — обычные манеры, светские вечера и танцы, люди, которых не знаешь, но которые определенно важные и значимые, — больше не наступали на ноги друг другу, бормоча беззлобно насмешки шутливые над чужим отсутствием опыта, и не теряли ритм, позволяя музыке танцевать с ними, вести их плавно. Конечно, это расслабляло больше вина — повороты кружили голову мягко, витающая ночная свежесть в комнате возвращали обратно, — и успокаивало, позволяя предаваться столь сладкой ностальгии. Кэйя позволил себе потерять ход времени, не произнеся никаких подшучиваний или комментариев, и Дилюк, где-то внутри, был ему отчасти благодарен. По крайней мере, Кэйя выглядел безмятежным — что-то редкое и особенное в своей искренности, — не защищающимся, подавленным или бдительным. Дилюк почти поверил, что все можно вернуть назад в не разрушенное и не разбитое прошлое, но время всегда неумолимо продолжает идти вперед. Но и в теплой расслабленной улыбке на чужих губах Дилюк не видел печали сейчас, и самому ему становилось легче, продолжая вести Альбериха под музыку и едва слышимые общие шаги по блестящим половицам зала. Музыка не думала затихать, продолжая окутывать своей мелодией их, но ритм постепенно замедлялся, все больше возвращая в реальность, как долгожданное пробуждение после доброго сна. Кэйя подумал, чтобы отстраниться легким плавным движением, но чужие руки не торопились его отпускать, да и не хотелось расставаться с теплом. Более важно то, что Дилюк был близко. Почти неприлично близко — и ресницы можно было рассмотреть в приглушенном свете от огней, и едва заметные, только начинавшие, появляться морщинки от вечной хмурости между бровей, и глубокий алый цвет его глаз — самый пик перед закатом, — что соскользнул чуть ниже по чужому лицу. И у Кэйи сжалось все внутри на пару секунд, растерянно и беспокойно, пока он выдерживал спокойный и неотрывный взгляд, направленный на него. Такой, что крутил где-то в районе груди от тревоги и волнения. И оставался неподвижным. Кэйя почти вновь почувствовал себя подростком, что в первый раз влюбился и ощущал то глупое, веселое и нелепое смущение. И быстро, но плавно отстранился от него, как бабочка кристальная от ласкового движения, небрежного и лёгкого. Улыбку нацепил нежную, пусть и растерянно-смущенную. Дилюк ни слова не сказал ему в ответ, осторожно и медленно отпуская, отвернувшись к окну, лишь бы занять мысли и избежать чужого взгляда. — Полагаю, это все вино? Кэйя же, с легким веселым прищуром, не собирался просто отпускать ситуацию, хотя стоило бы забыть об этом, как о какой-то глупости. Но теперь разгоралось любопытство, да и смешно ему стало от такой сцены. Дилюк выглядел таким сосредоточенным, что Кэйя наивно подумал, что он действительно совершит какую-то глупость и поцелует его. Или добьет, учитывая пристальный взгляд. Иногда становилось сложно предугадать его действия, особенно после умопомрачительного путешествия и их небольшой стычке на дне рождения в прошлом. И все же, если что-то неловкое произошло, то нужно бить словами первым. Этот урок Кэйя усвоил еще в свои пятнадцать, когда они с Дилюком взрослели. Отказывать себе в удовольствии понаблюдать за столь собранным всегда Рагнвиндером в смущенном состоянии казалось кощунством. Дилюк нахмурился неодобрительно, бросая на него взгляд и прося молчаливо заткнуться, лишь бы не слышать елейную интонацию и робеть отчасти. Но ответил ему прямо, складывая руки на груди. — Нет. Я почти не пил. — Ага, и тебе этого вполне хватило, чтобы попытаться-... — Кэйя, ещё одно слово и ты будешь пить виноградный сок. Я искренне не понимаю, о чем ты говоришь. Кэйя лишь рассмеялся на это, очень тепло и искренне, утешая своим звучанием и разгоняя неловкость. Может быть, становилось возможным и позабыть о смущении, думает он, прекрасно понимая, что Кэйя все равно будет упоминать эту ситуацию через день, словно по определённому расписанию, известному только ему. В промежутках их диалогов, когда хмурость чужую срочно нужно будет сгладить, смутить, вызвать ту самую изящную реакцию — возмущение, смущение, вызванное наглостью собеседника. — Люк. — Кэйя начал спокойно, с деловой непринужденной грацией забирая бокал с полки и делая глоток, наблюдая, как Дилюк все же решает сесть на диван, откидываясь на подушки слегка, позволяя мягкости окутать его, и продолжил. — Я бы, наверное, позволил тебе. Тебе лишь нужно спросить. Чужой вздох, почти страдальческий, заставил вновь рассмеяться, и Кэйя с едва приоткрытым весельем встретил чужой хмурый взгляд, плавно опускаясь на диван рядом. — Ты первый отстранился. — Я был смущен, мистер Рагнвиндр. Не каждый день завидный жених всего Мондштадта пытается меня по-… — Кэйя, прекрати. И Кэйя все равно не может сдержать веселого смеха, видя, как пальцы сжимали переносицу, выражая почти крайнее неодобрение его поведению, и наклонился ближе, пододвигаясь к Дилюку и смотря хитро и, может, нерешительно — та самая глупость, на которую решиться хочешь, но внутренне пытаешься отговорить себя же. Теперь уже Дилюк мог рассмотреть звездочку в чужом глазу, слегка поблескивающую от ребяческого озорства и, возможно, вина, которым Кэйя наслаждался весь вечер. Изучить давно знакомые черты лица, губы чуть изогнутые в полуулыбке и посопротивляться желанию ласково заправить волосы за ухо. Кэйя осторожно потянулся ближе, и Дилюк, терпеливо выждав мгновение, плавно отстранился, с деловитостью рассматривая колеблющиеся шторы в зале, краем глаза замечая то самое возмущение на лице собеседника, и улыбаясь слегка и почти неосознанно. — Дилюк! — Вы смущаете меня, мистер Альберих. Будете винить меня в этом? — едва прикрытое веселье скользило в голосе, отчего Кэйя и удивлялся, и негодовал еще больше. — Какой ты все-таки вредный, я поражен! — бормотал ему Кэйя, откидываясь обратно на спинку дивана и возвращаясь к вину, рассматривая в ответ картину в зале, пусть и улыбаясь вслед за Дилюком.

***

Когда случился первый жаркий день — волосы убранные в высокий хвост, открытые настежь окна и двери, гоняющие сквозняки ласковые по полу, конденсат на стаканах от прохлады напитков, — Дилюк был отчасти рад, пусть и оттягивать воротник приходилось чаще, чтобы не умереть от духоты. Из окон струился горячий, солнечный и беспощадный свет, люди шумели в таверне, разговаривая и смеясь, радуясь теплу и свободной минутке на отдых. Работать не хотелось, в такую жару привлекала мысль лишь обойти стойку и сесть за бар, да попивать холодный сок. Или наслаждаться в тени деревьев погодой, позволяя стране ветров спасать от перегрева, гоняя прохладу по зелёной траве. Май встречал всех с распростёртыми объятиями, и каждый стремился в них окунуться. И метелей не планировалось — Кэйя был в порядке, если посмотреть. О чем-то смеялся с Розарией, почти на всю таверну, позволяя смеху тонуть в чужих голосах, в энергичной мелодии барда, в стуке стекла и скрипам стульев по деревянному полу. Девушка лишь кивала, попивая вино в непринужденной и расслабленной манере, слегка качая бокал пальцами, пока слушала с легкой улыбкой очередную историю. Дилюк посмотрел вновь на Кэйю, встречаясь взглядом с звездочкой в чужом глазе, и, не давая времени что-то вновь сказать — а Кэйя определенно хотел, почти сразу переключив внимание на него и оперившись локтем на стойку, да придерживая подбородок ладонью с ленивой улыбкой, — направился дальше по бару, чтобы забрать лишние стаканы со столиков. Впрочем, каждый вечер они почти неизменно шли вдвоем — некий молчаливый и всеми принятый ритуал. Дождаться с работы, посидеть в баре после закрытия, пока Дилюк считает кассу, постоять у забора и понаблюдать за вечерней жизнью в городе, пока двери позади из штаба Ордо Фавониус не откроются, тосковать вечером дома, пока все дела не будут сделаны и документы подготовлены. Кэйя не переезжал, отрицал это нелепо, шутя и театрально взмахивая руками, мол «не надумывайте, просто захотелось прогуляться, погода чудесная». Но вещей меньше не становилось на винокурне, а совместная прогулка до дома оставалась неизменной константой. Со временем больше никто не сомневался, и больше никто не спрашивал, наслаждаясь теплом весны и приближающегося лета. Они шли по тропинке, пока Кэйя делился подробностями скучнейшего дня — и жара, и нудные документы, пыльные полки, которые предпочитаешь не трогать. То самое, когда тоскуешь целый день без работы, томясь в ожидании вечера. И Дилюк слушал, давя недовольство работой рыцарей и молча рассматривая Кэйю, наблюдая, как лучи заходящего солнца играют на его лице, как ветер треплет его волосы, и как он замолкает, останавливаясь перед ним, преграждая путь. Вероятно, чтобы сказать какую-то глупость. — Надеюсь, завтра мы выходной проведем дома, а не разбираясь с документами? — Завтра нужно разобраться с документами и дойти до Альбедо. Кэйя чуть кивнул ему задумчиво, соглашаясь молчаливо и спокойно, пусть и морщится смешно, после продолжая плавно идти рядом, позволяя ветру смягчить тревожные мысли. Конечно, проклятие никуда не делось — улеглось сухой и сломанной листвой после бури, на периферии шурша и напоминая о себе, — но искать решение никто не прекращал. Даже если все дороги ведут в бездну, Кэйя будет не один в своем пути. А значит, непредвиденные метели в середине лета тоже не разразятся.