согреваясь где-то внутри

Кэйя зашел в комнату тихо, закрывая за собой дверь, пытаясь окончательно словно стать бесшумным легким сквозняком, что призраком гоняется по полам дома. Дилюк заметил его вопреки всему, да и ожидал уже минут десять, пока раскладывал обратно мази и бинты. Камин решили не зажигать вновь — время было уже позднее. Еще раз беспокоить главную горничную не хотелось, та словно чувствовала все на винокурне, слишком привыкшая и идеально вжившаяся в здешние стены. И странный шум с крыши тоже уловила, ложась спать. Аделинда поругалась на них возмущенно, когда поняла, что двое взрослых мужчин сидели на черепице, высоко и явно не безопасно. На скользкой мокрой крыше, между прочим, когда несколько дней назад она была покрыта ледяной корочкой, а снег хлопьями кружил по ветру. Кэйя и Дилюк тогда почувствовали себя маленькими, слова главной горничной — почти материнская любовь и беспокойство — зазвучали чуть резко в тишине ночи, пока они наслаждались молчанием и смотрели на звезды, просто оставаясь мирно рядом. — Молодые люди, я настоятельно рекомендую вернуться на землю. И уже давно пора спать. И ее глаза выражали крайнее неодобрение, словно она действительно с детьми малыми разговаривает об очевидных, таких простых, вещах. Может, ей всегда было позволено чуть больше, чем просто главной горничной. В конце концов, им пришлось слезть без пререканий с крыши под усталый и многозначительный вздох Аделинды, который звучал почти как «такие взрослые, а элементарных вещей не понимаете». Она не злилась, но тревогу ощутила определенно, — такая неприятная эмоция, которая не дает уснуть спокойно. Сейчас же, когда время — плавный и мягкий ручей после беспокойный речных вод — пробежало юрко и все разошлись спать, погрузив винокурню в приятную тишину, прерываемую ласковыми ветрами с улицы и стрекотом сверчков, Дилюк замер, встречаясь с глазами Кэйи, которые скользили неловко по дверной ручке, по стенам и картине в комнате, по глиняному вычурному горшку, наконец неуверенно останавливаясь на Рагнвиндре. Ночная синева слева, звездочка одинокая в ней. И кор ляпис справа, расколотый, словно недавно и позволяющий разглядеть сердцевину — чистую и дорогую. Ту, что берут богачи, не раздумывая. В груди что-то приятное и теплое раскрылось цветком, когда осознание, что все, что он делал, оказалось ненапрасным. Дилюк не сказал ничего про его глаза, лишь отставив мази на столике с легким стеклянным стуком, и спокойно подошел ближе. Слишком осторожно, чтобы не спугнуть, не дай архонты, этого невозможного в своем очаровании Кэйю. — В этот раз без истерик? — И Дилюк сразу заметил, как оба глаза закатываются мгновенно, и неуверенная усмешка появляется на губах. — Одно твое слово, и я все устрою. Кэйя собирался как раз протиснуться мимо и направиться к лекарствам, чтобы обработать руки окончательно, последние завершающие штрихи картины художника, и неважно — с помощью Дилюка или нет. Но он пытался перевести тему плавно и сконцентрироваться на чем-то более важном. Уязвимость чувствовалась гадко, слишком оголенной раной, что кровоточит еще и болит. Порезы на руках, ничем не прикрытые, к огромному сожалению Кэйи, пусть и заживающие постепенно, покрывающиеся корочкой уверенной, и отсутствие повязки, — пугали. Нужно уже было привыкнуть к безопасности, но это — слишком небывалая щедрость для такого как он. Возможно, он поторопился с таким уровнем доверия, действуя импульсивно, почти жалея об этом. Дилюк быстро и мягко поймал его за локоть прежде, чем тот успел отойти на пару шагов. И Кэйя тут же опережает его слова, отвечая и улыбаясь беззаботно, пытаясь парировать, как в битве. — Твое детское любопытство еще не утолено? — Еще нет. — Голос Дилюка чуть более тихий, чем обычно, но уверенно немногословный. Кэйя почти потерял желание защищаться вновь, смотря в его глаза. — Ты же им видишь? — Вполне отлично. Или ты волновался, что ослепил меня? — звучало чуть резче, чем планировал Кэйя, но улыбка все смягчила, пусть и с сомнительным весельем. А руки, вопреки всему, чуть подрагивали предательски. — Я все прекрасно вижу, полагаю, еще одна небольшая недосказанность раскрылась. Предлагаю отметить это и налить мне вина за столь богатый на открытия день. Дилюк выглядел смешно, пытаясь казаться серьезным, скептически приподнимая бровь и чуть давя улыбку, как надоедливое насекомое. Возможно, он тоже испытывал то необычное чувство тревоги, слабый ее оттенок — не улей пчел жужащий, а волнение нежное, как перед долгожданным событием приятным. И, на удивление Кэйи, потянулся ближе, кончиком пальцев провел по шраму, рассекающему бровь и оставшемуся светлой полоской на чужом лице. «Хорошо, что я не ранил тебя сильнее в ту ночь», вероятно, подумал он, Кэйя не мог сказать уверено, потому что Дилюк выглядел спокойным и утешенным чем-то. — Может, мы вернемся к другой более важной проблеме, мастер Дилюк? — И Кэйя, плавно выскользнув от него, как листья ветер качает, отошел ближе к столику с мазями. Пусть и нанесенные относительно недавно, они смазались уж сотню раз, пока Кэйя искал в комнате повязку в своей неуклюжей, чуть панической попытке спрятаться и закрыться. В себе и в комнате. И от Дилюка. Ото всех разом запереть двери и посидеть в привычном ритме жизни. — Это не проблема, Кэйя. — Дилюк кивнул, позволяя ему тему перевести, направляясь следом и открывая нужную баночку. — Это проблема, Дилюк. — Кэйя в ответ успешно отказался от попытки «не спорить». Бессмысленные споры — смешная форма укоренившего между ними общения. Сейчас это делать чуть проще, и давление почему-то не ощущается. — Кэйя, садись уже, у нас не вся ночь впереди. Раньше терять было нечего, и было страшно, потому что слова чужие могли ранить больно, зная, куда бить. Но в приглушённом свете от свечей в канделябре, в месте, где особенное тепло запомнилось, и с человеком, который знает о тебе все, Кэйя чувствовал что-то опасно приближенное к безопасности. Он устало опустился на диван, скользя быстро взглядом по рукам, изучая раны с легким безразличием и холодом, а после вновь на Дилюка, который, присаживаясь рядом, начал вновь обрабатывать их и заматывать бинтами, затихая поздним закатом и позволяя тишине окутать их. Пусть Кэйя и отчасти чувствовал себя опустошённым и стыдливым, заставляя его видеть то, что хотел бы скрыть — и скрыл бы без труда, без сомнений и колебаний, так привычно и легко, — но в голове более четко засела мысль оставить все как есть. Он снова был не один, и это грело. «Если это стоило того, что мы вновь стали близки, то я бы пытался убить себя еще раз». Хорошо, что озвучивать это Дилюку он не стал, молча позволяя заботиться о себе. Вероятно, последствия такой шутки Кэйя бы уже не пережил в прямом смысле.

***

Конец апреля встречал ласково — щебетом птиц за окном, теплым солнечным светом, пробивающимся через окна и падающим на зеркальные блестящие полы. Шорохи дорогих тяжелых штор, волнами бегающими от дуновения теплого ветра. Слуги внизу суетились, шум веников плавно разбавлял тишину, звонкое бренчание посуды на кухне. Кэйя, полностью впитав в себя домашнюю атмосферу, как гидро слайм, брошенный в воду, замер, поймав такую болезненно-пряную мысль в голове. За окном расцветало все ярким зеленым покрывалом, и начинало всю жизнь вновь, словно доспав пару минут холодным ранним утром. Волнение мягко коснулось сердца, не как раньше — не буйно или с размаха, не как молния бьет нерадивого путника в поле, а осторожно, чуть тревожно. Как камень по воде пустить. Близилась спорная на события дата, празднично-трагичная, и Кэйя с неопределенным ожиданием прикрыл глаза. — Кай, ты проснулся? — голос Дилюка раздался за дверью после стука, и, не отворачивая лицо от теплых солнечным лучей, Кэйя легко произнес: — Конечно. Кто вообще спит в такое прекрасное утро? Только Рагвиндр собирался зайти в комнату, как застыл на пороге, заметив ту самую легендарную и пугающую картину Кэйи, стоящего у окна. Но плавно, нежно и нерасторопно, старые воспоминания с темным ночным небом, морозностью, потухшим взглядом, тревогой и страхом, смывались талой водой на солнечный свет, на слабо приподнятые уголки губ и спокойствие на лице, на ощущение чего-то мягкого и счастливого внутри. — Мне это уже в кошмарах снится. — Попросим Альбедо нарисовать? — Легкая улыбка появилась на чужом лице, заразительная и яркая, и задорным голосом Кэйя продолжил говорить. — Миниатюра: Кэйя и окно. Альбедо озолотится, если ты понимаешь, о чем я. Слабо закатив глаза и хмыкнув ради приличия, Дилюк все же подхватил улыбку, ощущая, как расслабляюще действуют чужие слова. Подошел ближе к окну, и свежий воздух спокойно вытеснил дурные мысли из головы, а погода радовала и цвела. Дай Барбатос, сегодняшний день будет не так плох. — Стало теплее. — Констатировал факт Дилюк, наблюдая за трудящимся садовником за окном. — Не может не радовать, верно? И все же, у нас нет времени долго сидеть на месте. Во время обеда Лиза всегда утаскивает Джинн из штаба, нам потом не поймать их будет. В городе царила прежняя беззаботная атмосфера, и сновали люди вокруг, общаясь с кем-то, превращая стук от наковальни, шипение готовящейся еды и птичье пение в разнообразный шум. Они пришли перекинуться парой слов с Альбедо, обсудить, что действие магии сошло практические полностью на «нет», улетучилось постепенно, словно после долгого удержания руки опускаются без сил. Также Дилюк подозрительно постоял около дверей штаба Одно Фавониус, ожидая, пока Кэйя вдоволь наговориться с Джинн и Лизой, просто доказывая своим видом, что все в порядке. Или относительном порядке, Дилюк верил в лучшее, но, очевидно, всегда был готов к худшему. Кэйю иногда становилось сложно читать, особенно, когда он перестал лгать, либо замолкая, либо переводя плавно тему. Ложь видеть казалось легче — с правдой Дилюк забыл, как нужно действовать. Как бы переход не был мягок — попытки двигаться дальше, строить, собирать по крупицам воедино — давно разрушенное и разбитое доверие хрустело, пока его пытались склеить обратно. Впрочем, это не помешало ему вновь напомнить, когда после возвращения из города они осели обратно на привычном месте для обоих, что Кэйя может остаться на винокурне жить дальше. — Слишком долго ходить до города. Я не люблю вставать рано по утрам. — Кэйя продолжал что-то разбирать в коробках, коих стало чуть больше после очередного захода в его позабытую квартирку. Зашли туда они вновь по отдельности, Дилюк почти до смешного серьезно следил на окнами и страшился появления морозных узоров на них. Главное, что сейчас Кэйя разбирал вещи из коробок, что они тащили весь путь обратно, и расставлял все по понятному только ему принципу. Какие-то книжки на полку, протертую от пыли заботливо; очередное презентационное боа в шкаф, где, как надеялся Дилюк, его съест моль, потому что места там почти закончилось; сувенирчики с других мест расставить с определённым стилем, известным только Кэйе, поближе к прикроватной тумбочке. Дилюк догадывается, что на своих местах все будет до поры до времени, пока Кэйя не решит устроить более удобный творческий беспорядок, а вещи будут лежать уже на своих новых законных местах. Аделинда никогда не высказывалась об этом, но даже в свои детские годы Дилюк умел распознавать тот неодобрительный молчаливый взгляд горничной, когда та оценивала масштабы катастрофы. Или «более удобной логистической организации рабочего места». — Я просто предложил. Не помню, чтобы ты отказывался. — Дилюк смотрел на это с плохо скрываемым скептицизмом, словно знаешь ответ на вопрос, но все равно все ходят вокруг да около, не озвучивая ответ. — Ты ко мне все свои вещи будешь так таскать, пока ничего не останется? — Существуют магазины, Люк, и связи, позволяющие получить еще больше вещей. — Кэйя плавно, по-кошачьи перевел на него взгляд, ожидая, пока тот продолжит, и готовясь к очередному остроумному ответу. — Вещи приносят уют, который не помешал бы твоей пустой обители. — Ты приносишь уют в эту «пустую обитель». — Какой кошмар, Дилюк, не говори таких глупостей. Смех Кэйи ощущался чуть мягче, несмотря на бутафорскую брезгливость в словах, чуть сморщенный ради образа нос, пока он закатывал глаз с улыбкой, после затихая и заканчивая разбирать коробки, оставляя старую фотографию на полочке и поправляя ее, как надо. Дилюк только соскользнул по чуть выцветшей пленке взглядом, вспоминая что-то далекое и ностальгическое, спрашивая тихо и подходя ближе. — До сих пор хранишь ее? — Хм? Как видишь, да. — Кэйя посмотрел на него, наблюдая, как Дилюк взял фотографию в руки, изучая ее и вспоминая старые события. — Хорошо, что она осталась в «Доле Ангелов» в тот день. Вероятно, в противном случае, ее выкинули бы с остальными вещами, где-то заброшенную и забытую между ними, затерянную и никому не нужную в тот горький момент. И Дилюк ощутил что-то колючее в груди на невысказанное, нахмурился, бросая мрачный взгляд на фотографию и возвращая ее обратно на новое приобретенное место. — Спасибо, что сохранил ее. — Он посмотрел еще раз на них маленьких, только-только прошедших отборочный этап в рыцари, и после на Кэйю, что собирал коробки, чтобы убрать их до других времен. Дилюк надеялся, что они не понадобятся в ближайшее время так точно.

***

Аделинда поставила стеклянный чайничек с плавающими чаинками на столик перед Кэйей и мягко улыбнулась, своей особенной теплой, вежливой и едва заметной улыбкой, словно мягкая тень от свечей, пока за окном метель бушует. У них не было особой возможности поговорить, Кэйя плавным движением закрыл книжку и прижал ее к груди, чуть выпрямляясь на диване, на котором читал и отдыхал, пытаясь скоротать время. Последние дни отпуска подходили к концу, а завтрашний день пугал до неприличия своими мрачными мыслями и ожиданиями. Конец апреля опасно и без колебаний приближался к ним. Без работы он чувствовал, что вновь слишком много думает о разных невеселых вещах. К сожалению, времени казалось недостаточно, чтобы заглушить глупые мысли. — Благодарю, Аделинда. — Он ответил ей негромко, улыбаясь слегка и потянувшись за чашкой. — В последнее время было много работы, верно? Вероятно, разгребать последствия похолодания и метели пришлось много кому, спасая виноградники, убирая снег и растапливая печи в попытке сохранить тепло. А влажная земля непременно прилипала к обуви, что оставляла следы на чистых полах, и дел у Аделинды не убавилось. Кэйя чувствовал себя виноватым во всех трудностях, что оставил после своей попытки скоропостижно завершить жизнь. Они почти не разговаривали — разлетались хрустальными бабочками при первой возможности — Кэйя убегал тут же или прятался в себе, как кот, так и не привыкший к новому месту обитания и забирающийся в дебри винокурни, а Аделинда не настаивала, сохраняя прежнюю невозмутимую нотку ненавязчивости и вежливости, продолжая работать. — Ее всегда много, сэр Кэйя. — Она присела осторожно на край дивана, прижав пустой поднос к груди, и посмотрела на него ласково. — Лучше расскажите, как у Вас дела были все эти годы. Мы давно с Вами не разговаривали, волнений много за это время накопилось. Ее голос осторожный, ласковый, как нежные волны омывают нагретые солнцем берега в спокойную погоду, и Кэйя не чувствует себя обязанным говорить. И отвечает ей. — Все стабильно: работа, вино по выходным, задания и бумажная волокита под самый вечер. — Кэйя говорил неспешно, потягивая чай и осматривая комнату плавным взглядом, цепляясь за все подряд, чтобы собрать мысли, как пряжу ткать по нитям, и продолжить. — Вот в отпуск отправили добровольно принудительно, но, может, к лучшему. Разговор лился плавными ручьями, дорожками после дождя, капелью весенней, пока они наслаждались чаем и легкими воспоминаниями, что вызывали порой смех и неодобрительное, укоризненное покачивание головы главной горничной, когда в памяти мелькали совсем уж вопиющие случаи. Воспоминания, прочные и нерушимые, всегда помогали в таких моментах, смывая прочую неловкость. Аделинда скучала, Кэйя знал это, потому что скучал по ней в ответ. И не озвученное пусть и оставалось — невидимая граница, которую пересекать никто не решился, — но правду все равно они оба слышали. И Кэйя находил себя комфортно в такой компании, ожидая возвращения Дилюка. Он должен был вернуться ближе к вечеру, потому что работу никто не отменял и Чарльз «спасибо» бы не сказал за очередной сорванный выходной. Кэйя был не против, предпочитая коротать время за книжками, разговорами с сотрудниками винокурни и незаметной подготовкой к завтрашнему дню. — Я всегда буду рада видеть Вас, Кэйя. — Аделинда ответила ему тихо на прощание, приподнимаясь и собирая пустые чашки и чайник, чтобы продолжить работу. После разговора с ней, Кэйя чувствовал себя приятно утешенным, предаваясь небольшой ностальгии и всецело принятым. Конечно, она не знала многого, Альберих сомневался, что смог бы рассказать ей когда-то, потому что чужое разочарование несомненно бы ранило сильно, оставив новые шрамы, но она и никогда не спрашивала. Видеть разгадки, запрятанные где-то между жестов, и замечать несказанное — талант и опыт лично присущей ей. И, может, Крепус когда-то тоже знал многое, но никогда не подавал виду, оставляя тайны всего лишь тайнами где-то в беспокойном сердце принятого в семью ребенка. Кэйе это знать уже необязательно, да и узнавать это он не стал бы, опасаясь реакции и повторения глупой трагичной истории. Когда солнце уже зашло за горизонт, а жизнь вокруг винокурни затихала размеренно, дверь наконец-то с приглушенным звуком открылась, впуская в теплые объятия нагретой комнаты Дилюка. Он чуть удивился, замирая на пороге, когда заметил, как его встречает Кэйя, прислонившись к высокой колонне и улыбаясь спокойно и отчасти свободно. Обычно его находить нужно было, как кота разленившегося где-то в уголках винокурни. — Как у тебя дела, Люк? — и его голос прозвучал тоже негромко в тишине. — Все хорошо, — Дилюк ответил ему таким же приглушенным тоном, закрывая дверь за собой и осматривая все на признак чего-то странного. — Обычно это мой вопрос. Конечно, он был рад, что Кэйя начал оттаивать. И конечно, он в подозрении, что тот что-то смешное скрывает сейчас. — Не жадничайте, господин Рагнвиндр. Кэйя, казалось, действительно располагал в очень приятном настроении, это не оставил Дилюк без внимания, где-то на периферии сознания расслабляясь и благодаря архонтов, что откатов по состоянию Альбериха пока не наблюдалось. Ему действительно понадобились бы специалисты, если бы он вернулся и заметил мрачность и холодность колючую в ответ. — Так, как ты себя чувствуешь, Кэйя? — Дилюк прошел дальше на кухню, зажигая свечи легким и отчасти небрежным движением руки. — Отлично, сегодня хороший день. Аделинда почти не изменилась, все такая же, какой и была в нашем детстве. Конечно, время оставило на ней следы, и молодость стерло постепенно, одарив морщинками слабыми и нежными, такими, что появляются неуловимо и которые не замечаешь, если находишься слишком долго рядом. Кэйя заметил их все, потому что — образ прошлого, воспоминания яркие и солнечные, слишком крепкие, потому что производили впечатление сильное, — помнил ее годы назад и имел право сравнить сейчас. Дилюк кивнул на его слова, понимая, о чем Кэйя говорил. Сам ощущал это глубоко в мыслях, но не раздумывал тщательно. Дел в этом возрасте у всех прибавилась, нечего больше бояться небольших строгих выговоров на детские невинные шалости. — Я до сих пор воспринимаю ее отчасти как материнскую фигуру. — Дилюк ответил ему тихо, пока пар от кипяченной воды поднимался и виднелся в приглушенном свете от слабого огонька свечей. Возможно, решая взаимно и больше открываться в ответ — уже уверенные спокойные шаги навстречу. Такие, что делаешь, когда понимаешь — к тебе тоже будут идти с другой стороны. — Пару дней назад это было отчетливо заметно. — Кэйя чуть рассмеялся в ответ, все еще приглушенно — осторожные попытки сохранить хрупкость тишины и момента. — Жаль, что мы уже не такие легкие, чтобы шаги по крыше никто не слышал. Дилюк улыбнулся на его слова, заваривая чай и бросая потеплевший взгляд на Кэйю. Картинка на подкормке воспоминаний мелькнула сама собой, и укоризненный, крайне неодобрительное выражение лица Аделинды, что заметила их ночную небезопасную вылазку на крышу, тоже. Конечно, они давно не дети, их боевой опыт не счесть, возмужавшие, сильные и, без сомнений, могут справиться с большинством заданий сложных, но тяжело это объяснить той, что обрабатывала разодранные в кровь коленки от падений и утешала после ночных кошмаров. — Ты очень давно сказал, что она напоминает тебе мать. — У тебя иногда весьма хорошая память, Люк. — Кэйя оттолкнулся от стены, подходя ближе и забирая чашку чая, делая глоток и небрежно отказываясь садится за стол, прислоняясь к кухонной тумбе. — На самом деле, они не похожи. Свою я почти не помню, но если и остались воспоминания, то очень слабые. Фрагменты, осколки, прикрытые временем и новыми яркими событиями. Дилюк в любом случае заметил, как смягчилась синева в чужом глазу, и как нежно Кэйя посмотрел на чашку, словно в слабой попытке увидеть в отражении что-то такое потерянное и приятное. Форма любви у них одна — яростная материнская, забота в укоризненных взглядах на какую-то глупость, твердость бумажная, когда смех прорывается легко, касания к ранкам осторожные, беспокойством напитанные, вежливость молчаливая, когда личное не требуешь, но позволяешь выговаривать без страха и отвержения. Их характеры отличались — теплое июльское солнце, согревающее и яркое, и летняя ночная прохлада, ласковая и утешающая, — но любовь оставалась неизменной. — Иногда я боюсь забыть ее лицо. — Кэйя признался тихо, с легким оттенком грусти, что скрывает айсбергом под собой переживания. И сожаления, когда вобрал в себя вопросы новые, те, которые приходят с возрастом, но спрашивать уже не у кого, и ответ остается в голове, только в догадках и размышлениях пустых, но близких сердцу, томиться. — Но ты помнишь о ней. Можешь поделиться со мной, если хочешь. Если ты забудешь что-то, то я напомню тебе. — Дилюк говорил ему также тихо — полутон громче и шепотом потеряется также плавно, как момент ускользнет испуганно. — Ты сам сказал, что у меня хорошая память. Кэйя сперва замолчал, с оттенками благодарности, и тоскливо улыбаясь Дилюку. И продолжил идти навстречу ему, начав говорить, зная, что его выслушают. Мысли гадкие это не вычеркнет из головы, но утешит и сметет их в далекие обрывочные воспоминания. Не навсегда, но как надеется Кэйя, на долгое время.