Сказки старика Похабыча

Была у зайца избушка лубяная, а у лисы, значится, ледяная. Не то чтоб лиса дура была, просто родня у ней с севера, песцы полные, так только и строят. А она, приезжая, не учла малость, что климат неподходящий. Вот и сложила дом из ледяных кирпичей, как на северах. Весна пришла, подул ночью ветер южный, изба её потекла сначала, а потом и вовсе чуть на голову не рухнула, насилу лиса выскочила. Негде лисе жить стало. Оглядывается она, видит: за забором-плетнём зайка-попрыгайка, Ванятка Серый, дом свой добротный после зимы подлатывает. Лиса-то, Лизавета, из-под обломков сарафан свой лучший достала, от талой водицы отжала, чтоб не промёрзнуть, нацепила на себя и к зайцу пошла. Беда, говорит, сосед! Дом-то мой рухнул, жить-то негде! — а сама, блядь такая, всё хвостом крутит, — Ни родных, ни семьи у меня в лесу этом нету, не к кому на постой пойти. Пусти меня, зайко, к себе переночевать. А заяц-то весной жениться думал, зайчиху на хозяйство привести, развёл лапами, не могу, мол. Между тем, всё на лису поглядывает, на хвост её вёрткий. Да и на то, откудова растёт он. Лизавета нос повесила, слезинку смахнула. Коль так, то прощай, говорит. Ночи-то холодные ещё, простудиться вусмерть недолго, а помирать от простуды в одиночестве тяжко и страшно. Уж лучше сразу утопиться, хоть без боли. Скинула с себя лиса сарафанчик, просит зайца: — Сарафан этот мне матушка сама шила, сама расшивала, дорог он мне. Если братья меня искать начнут, ты им отдай, а сам расскажи, как оно сталося. Заяц-то головой кивает, а сам глаз косых от лисы отвесть не может: до того хороша! Глазки-то игривые, шея пушистая, гибкая — так бы целовал! Стан гибкий, обнять так и тянет. Грудь высокая, крепкая, а соски нежные, розовые так и манят! Промеж лапок задних шёрстка нежная, а как шагнёт — рожалка проглядывает, дразнит, что аж дыхание спирает! Ну, думает заяц, хороша, блядовка! А женюся я на зайчихе косоглазой, разжиреет она на хозяйстве, как бадья, корми её капустой. Ещё зайчат полон дом нарожает, визгливых и ушастых, а сама-то совсем оттого отупеет. А тут не женщина — загадка! Поплакалась Лизавета, пошла было топиться, Ванятко её хвать за руку! Что он уж ей молол, так и не вспомнить. Застучало сердечко лисье, она лапу косого к груди-то прижала. Глядят в очи друг другу — наглядеться не могут! Зайка, меж тем, грудь теребит, гладит всяко, с соском играется; лиса щурится благостно, мурчит. О, так умеют мурчать только лисы! Еле слышно, с придыханием. Даже и не поймёшь: был ли «мурк» на самом деле? Зайка, меж тем, тулупчик свой зимний скинул, в одной летней шкурке остался. Хуец резвый в портки упёрся — Ванятко и портки скинул. Опустилась лиска на травку весеннюю, изумрудную, поверх тулупа заячьего, лапки раскинула, объятья распахнула. Так и прижалися они друг к другу средь бела дня, никого не стыдобясь. Звери ж, чего с них взять! Летят гуси на родину — видят, что на земле деется — шеи выворачивают, иные аж падают! Лапка зайкина по груди, по животу рыжему долгий путь проделала, давай рожалку щупать и мять, лиса вся аж извивается: вся твоя, говорит! Косой-то сам хоть и не велик росточком, а хуец не короче лисьего будет! Вставил он сперва на половину, а потом и весь всунулся и айда нахаживать! Лизавета давай потявкивать, и заохала, и глазки закатила, выгнулась вся. Обдал её зайка изнутри, рядом повалился. Так они и лежали, в небушко весеннее смотрели. Зажили после того, как муж с женой. Про то, что из дома лиса зайца выгнала — это всё завистники злые понавыдумали! Жили они мирно и ладком. Детишек вот не случалося всё. Так Лизавета в дальний лес, в скит ходила, они там с монахом одним три дня и три ночи молились. Дал Бог зайцу с лисой трёх лисят, все серенькие, в папу. Что монах тот — лисом-серобуркой был, это вы не верьте! Бают всё! Лисы — они жёны верные и пригожие. Я сам лис, я точно знаю. А зайцы с тех пор домов не строят. На всякий случай.