Сказки старика Похабыча

Вы ж помните, как наш Ванятко-заяц с Лизаветой, рыжей блядовкой, зажил? Живут они, значится, в избушке лубяной: душа в душу, лапа в лапу, конец -- в мокрец. Детёв по лавкам сидит -- полна изба: усе серые да востромордые, шубой в батьку, мордой -- в мамку, а всем прочим -- только мамка и знает в кого. Но Ванятко — мужик добрый, хоть и косой, он их как родных пестует. Пошёл Заяц в лес, мешок прихватил. Идёт, под кусты заглядывает — ни гриба, ни ягоды, одна срамота лесная. И вдруг выкатывается на поляну, а там — яблоня! Дикая, ядрёная, яблоки на ней румяные, как щёки девки после сеновала. Ванятко аж присел: «Ну, — думает, — сейчас я мешок набью, Лизавету порадую!» Только мешок набил, глядь — Ворона сидит. Нос крючком, сама дрищ дрищом, а гонору — как у воеводихи. — Карр! — орет. — Грабят народное достояние! Без лицензии рвёшь, косой! Щас в лесную стражу настучу! Заяц ей: — Да подавись ты, дура старая! Вон яблок сколько, бери — не жалко. А Ворона только клюв воротит, всё выгоду выгадывает.

***

Идёт Ванятка, голову наклонил, глаза в обе стороны смотрят: кряхтит, мешок тащит. Да с размаху в мохнатое и мягкое влетел. Жопа медвежья, стало быть. Дядя Миша, медведь, собственной персоной. Заяц-то знает, что медведь — зверь авторитетный, с ним просто яблоком не отделаешься. А Миша-то в лесу давно без медведицы мается, скучно ему. Глядит на Ванятку: заяц-то чистенький, шкурка летняя, хвостик пупочкой... — Слышь, косой, — гудит Миша, — яблоки — это закусь. Ты ж парень резвый, гибкий... Ванятко глазом косит — деваться некуда, мешок тяжелый. — Эх, дядя Миша Потапыч, — вздыхает Ванятко, — забирай полмешка, только чур — нежно! Завалил его медведь в малинник. Попотеть Ванятке пришлось, медведь-то — он как гора, зато когда закончили, Миша довольный, отдал ему в мешок в благодарность туесок меда дикого. «Беги, — говорит, — герой, дома детям сладко будет!» Обменялись, значит, любезностями, Медведь аж помолодел, пошел, деревья выкорчевывая от избытка сил.

***

Выходит на луг, а там Коза-Дереза. Та самая, что у мужика жила, сыновья-то евонные её на пастбище ебали, есть не давали. Она-то мужику жаловалась, а прогнал он её, будто она в том виновата, да ещё и отлупил. Заяц ей сразу мешок яблок под нос: — На, ешь, коза, и ни в чем себе не отказывай! Даже ебать тебя не буду, просто так даю. Только ты потом на меня не наговаривай, мол, голодом морил да только пользовал, как те три брата. Коза яблоки жует, глазами хлопает, довольная — хоть один мужик в лесу без задней мысли накормил!

***

Идёт заяц дальше, а навстречу — Белочки. Хвостики пушистые, глазки влажные. — Дяденька Заяц, — пищат, — дай яблочка, мы тебе за то пузико почешем! А Заяц-то знает: белки — девки справные, прыгучие. — Дам,говорит. Окружили его белки, мех ласкают, щекочут всяко — Зайка аж зажмурился. Насыпал им сколько взяли, пошёл дальше, песенку насвистывает про ёжика. Про ёжика-то знаете?

***

Вот Ёжик-то, долго жить будет, ему на встречу и вырулил. Нос мокрый, глаза как пуговицы, а в глазах — такая похоть неприкаянная, что аж кусты вокруг подсыхают. — Слышь, Заяц, — сопит Колючая Голова, а сам так и ерзает жопой по мху. — Ты парень тёртый, у тебя баба рыжая, хвостатая, ты в этих делах агроном. Научи, как мне, ежу, личную жизнь наладить? Я ж созрел, как тот помидор, у меня внутри всё клокочет, а подступиться не могу! Заяц яблоко откусил, усом повел: — А в чем беда-то, Колючий? Лес велик, девок много. — Да кабы девок! Только девки-то все в иголках! — взвыл Ёж, и аж подпрыгнул на месте. — У меня ж проклятье на роду написано! Я б, может, и слона приделал, кабы стремянку нашел, я б и удава в узел завязал, кабы характер позволил. Но как только дело доходит до «сунуть-вынуть», так у меня ж кругом — засада! — Я тут давеча к Белке подкатывал, — жалуется Ёж. — Она баба нестрогая, за фундук на всё согласная. Уложил я её на дупло, пристроился… А она как заорёт: «Ты мне, — кричит, — всю шкуру в решето превратил, аспид колючий!» И хвостом мне по морде — н-на! Я в овраг кувырком, по пути сам себя в пузо истыкал. Ну что за фигня, Ванятка? Этот долбаный ежик — то есть я сам — затрахал меня в корень! Буквально — прокол на проколе! Заяц поржал, конечно, аж уши завязались. — Ну, — говорит, — брат Колючий, тут техника нужна. Тебе бы, дураку, не на рожон лезть, а инженерную мысль приложить. — Какую ещё мысль? — сопит Ёж. Ванятка вздохнул, жалко ему стало бедолагу. — Ладно, Ёж, держи совет бесплатный. Ты когда в следующий раз к ежихе пойдёшь, ты яблок на иголки нацепи! Побольше, погуще. Будешь как мягкий диван на ножках. И ей сладко, и тебе не колко. Ёж замер. Глаза как плошки стали.Нагрузил он на себя яблок заячьих, стал круглый, ароматный, ни одной колючки не видать — чистый наливной плод на ножках. И упылил Ёж в туман, только яблоки на спине подпрыгивают. А Заяц вслед смотрит и думает: «Вот ведь судьба — кто-то слона со стремянкой трахает, а кто-то из-за пары колючек яблочный склад на себе таскает. Одно слово — природа!»

***

Сидит Заяц на мешке яблочко зубами точит, за жизнь свою ушастую размышляет. Вдруг — з-з-з-тык! — земля под самым задом заходила, задымилась, и вылетает оттуда Крот. Морда вся в чернозёме, очи слепые слезятся, а сам дрожит, как лист на осине. — Беда, Ванятка! — вопит Крот. — Совсем мужик с ума спятил! Я к нему в огород, по делу, значится — ну, там корешок подгрызть, червячка приласкать... А он выскочил с лопатой, глаза как плошки, и орет на всю деревню заговор чёрный, лютый:

«Крот-крот,

хуй тебе в рот,

уходи в чужой огород!»*

и кукши мне в нору показывает. Так нету мне теперь ходу к нему. Заяц сидит, ушами прядает. Дело-то серьёзное: — Ты, — говорит Заяц, — Кротушка, не горюй. Мужик тот — дурак и деспот. Но заговор-то, сука, крепкий.Если сказано «хуй в рот», значит, пока не случится, заговор не развеется. Крот совсем поник: — И что мне теперь, к этому бородатому ползти?! У него ж там небось не хозяйство, а мочало прелое... Заяц вздохнул, на мешок с яблоками посмотрел, потом на Крота... Жалко бедолагу. Развязал Ванятка портки, достал свой инструмент — резвый, как морковка по весне, только в шкурке. Крот, хоть и слепой, а носом почуял — вещщщь! — Выручу я тебя по-соседски. На, — говорит Заяц, — бери за щеку, обсасывай аккуратно, без зубов только. Крот пристроился, запыхтел, лапками за Ваняткины колени держится. Заяц глаза закатил, яблоко из лап выронил... Хорошо пошло! Крот старается, чмокает, слюни пускает — ворожбу-то снимать -- дело мудрёное! Минут пять они так «заговор снимали», пока Ванятка не вскрикнул по-заячьи и не обдал Кроту всё нутро целебным эликсиром. Отстранился Крот, облизнулся, морда просветлела: — Ух, — говорит, — Ванятка! Ну и силён ты! У мужика бы точно так не вышло, у него небось один самогон в мошонке остался. Теперь чувствую — снято заклятье! Заяц штаны подтянул, яблоки в мешке поправил: — Ну вот и ладно. Дуй теперь назад в огород. Крот козырнул лапой и как даст нырка обратно в нору!Он тот же час у мужика не то что морковку — аж подполье под домом перерыл, а мужик как прочухал: заговор орё, фигу в нору ему кажет, а Кроту хоть бы хны: сидит под землей, хихикает слепошарый.

***

Пока Ванятко по лесу своим хозяйством торговал, Лизавета дома зря времени не теряла. Она ж баба умная. Зайчата (те, что серые) пищат: «Мамка, мамка! жрать охота!» Поймала Лиса Мышиху за хвост держит, зубы скалит. А мышь-то не дура, глазки-бусинки выпучила и пищит ей: — Лиса-матушка, пощади! Ну что во мне толку? Кожа да кости, на один зуб не хватит. У тебя дома вон семеро по лавкам сидят, хвостами серыми пол подметают. И у меня в норе — сорок сороков мышат малых. Не накормишь ты своей оравы мною одной, только душу растравишь! А глянь-ка ты через просеку: там Волк-бирюк, морда протокольная, кабанчика завалил. Жирный кабан, годовалый, в нём сала — на три зимы хватит! Лиса прищурилась, мышь прижала лапой, но не давит. — И то верно, — говорит, — мышь ты мелкая, а варишь котелком складно. Распушила хвост Лизавета, сарафанчик на одно плечо спустила, грудь колесом выставила, соски напружинила — аж через мех проглядывают, как вишенки спелые. Идёт к Волку, задом крутит так, что сосны гнутся.. А Серёженька-волк, старый хрен, как раз кабанчика-селетка задрал. Сидит, морда в кровищи, зубы скалит, кусок окорока догладывает. — Ох, Серёженька, — запела Лиса, вваливаясь в логово, да так томно на бок повалилась, будто обморок у неё от истощения. — Совсем заездил меня косой, всё по лесу бегает, а дома — хоть шаром покати. Одна я, слабая женщина... Сердце-то так и стучит, пощупай, куманёк! Волк-то, хоть и зверь лютый, а на ласку падок. Окорок в сторону отшвырнул, лапищу свою когтистую ей прямо под сарафан — хвать! — Стучит, — рычит, — как кузнечный молот! Ишь, расцвела на заячьей капусте-то. Но Волк-то — не вчера родился, знает: Лиса — баба такая, что пока ты её за загривок держишь, она у тебя из-под носа и мясо, и надежду на завтрашний день утянет. — Знаю я тебя, рыжая! — рычит Волк. — Сейчас пристроишься к моему кабанчику, пока я тебя охаживать буду, ты ж в три горла всё сожрёшь! Значит так: хочешь любви моей волчьей — изволь делом доказать. А ну, рыжая, повернись-ка к лесу задом, ко мне передом, будем тебе гуманитарную помощь оказывать, а ты со мной всё время разговаривай. Без умолку! Коли слышу голос твой — значит, пасть твоя занята речами, а не моим кабаном. Поняла? — Ой, куманёк, — вздыхает Лиса, а сама мышь под мышкой пальцем тычет, — да я ж для тебя, соколик мой серый, хоть всю ночь соловьём разливаться буду! Ты только начни, а уж я-то за словом в карман не полезу. Волк мясо в сторону не отложил, но Лису к себе притянул. Встал сзади, лапищи на бёдра ей накинул, когти в кожу впил, да как всадит ей — Лиса аж дух перевела! Хорош кум, ничего не скажешь, корень крепкий, дубовый. И пошла потеха! Волк старается, пыхтит, поршнем работает, аж земля под ними ходуном ходит. И тут же ухо вострит: говорит ли Лиса? А Лиса-то хитра! Рот мясом набила — хрум-хрум, чавк-чавк — а из-под шеи её голос тонкий, сладкий, с придыханием льётся. Это мышь, стерва маленькая, из засады заголосила: — Ох, куманёк! Ох, затейник! Как ты глубоко забираешь, аж до самого сердца достаёшь! Ой, засадил так засадил, аж в ушах звенит! Сильней, куманёк, не жалей лисичку! Какая мощь, какая сила в тебе сокрыта... Ой, батюшки, неужто всё это мне одной досталось?! Волк уши развесил, глаза от удовольствия зажмурил. Ему ж, мужику, что надо? Чтоб его хвалили, чтоб им восхищались, пока он дело своё делает. — Нравится? — рычит Волк, наваливаясь всем весом. А мышь ему в ответ: — Ой, сладко-то как, Волк-батюшка, век бы так стояла! Я уж и небо в алмазах вижу, и искры из глаз летят! Говори со мной, куманёк, сказывай, как ты меня любишь! Волк раздухарился, давай сам байки травить, как он по лесу рыщет, как страх на всех наводит, а сам знай себе Лису охаживает. А Лизавета тем временем, под аккомпанемент мышиный, кабанчика-то — под чистую! Сначала окорок уплела, потом шейку, потом и рёбрышки обглодала. Только хрящики хрустят, да Волк в экстазе этого хруста не слышит — ему мышь в самое ухо такие похабства шепчет, что у него шерсть на загривке дыбом встала от восторга. Кончил Волк с таким рыком, что дрозды с деревьев посыпались. Повалился рядом, дышит тяжело, язык на плечо. — Ух, — говорит, — ну и баба ты, Лиса! И в постели огонь, и поговорить мастерица. Дай хоть кусочек мясца перехватить, силы восстановить... Открывает глаза, глядь — а на поляне только копыта кабаньи лежат, обсосанные до блеска. И Лиса стоит — пузо как барабан, морда довольная, ус лапкой вытирает. Из-под мышки у неё мышь выскочила, хвостиком вильнула и — шмыг в нору! — А где... — заикается Волк, — где ж кабан? Ты ж говорила всё время! — Так то душа моя с тобой говорила, куманёк, — отвечает Лизавета, хвостом обмахиваясь. — А тело-то, оно кушать хотело. Ты не горюй, серый, зато память какая осталась! Пойду я, а то дети заждались. Волк сидит, лапой в пустом месте чешет. Вроде и выебал, а вроде и наебали.

***

Так Лиса и по другим дворам пробежалась. Заглянула к Хомяку — тот только зерно в амбар засыпал. Лизавета ему: «Ой, Хома, что-то у меня в ушке жужжит, глянь-ка глубоко...» Пока Хомяк ей в ухо заглядывал да за щечки трогал, Лиса лапой мешок овса за порог и выпихнула. У Медведя соты медовые выманила — пообещала, что научит его «по-французски» целоваться. Медведь-то губы раскатал, глаза закрыл, ждёт... А Лиса ему в рот лягушку из лужи — хлоп! — и пока тот плевался да от ужаса икал, она бочонок под мышку и в кусты. Забежала к Барсуку — у того кладовая от яиц дроздовьих ломится. — Ой, Барсученька, — шепчет, — что-то в боку колет, помассируй, голубчик... Барсук — парень хозяйственный, приземистый, пока он её массировал по-мужски, Лиса втихую десяток яиц выпила да ещё пять в пазуху спрятала. Благо, грудь высокая, место есть.

***

А Ворона всё кружит, всё пиздит: «Всем дал, а мне? Всем дал-раздал, детям пустой мешок несет!» Заяц ей последнее яблоко протягивает: «На, подавись!» А она нос воротит: «Не люблю яблоки, я сплетни люблю!» Ну и осталась дура ни с чем — ни ебли ей, ни витаминов, только карканье надрывное. Заходит Ванятко в дом — мокрый, уставший, кончи на год вперёд налакался. Думает: «Ну всё, сейчас бить будут». А в доме — пир горой! Стол ломится: и мед, и грибы, и мясо кабанье, и молоко. Лизавета его встречает, обнимает, в ушко шепчет: — Ой, Ванечка, пришел родимый! Смотри, сколько «чудес» случилось — соседи всё сами принесли! Заяц-то понимает, откуда у этих «чудес» ноги (и хвосты) растут, но молчит. Потому что хотьи косой Обнял жену за стан гибкий, по заднице шлепнул: — Молодец, — говорит, — мать. Хозяйственная ты у меня! Мораль тут проста, ребятушки: Пока одни мораль читают да клювом щелкают, другие — делом занимаются, хвостом крутят да жизнь свою обустраивают. Не хуй на других пиздеть, коли сама ни дать, ни взять не умеешь!