Чумная весна

      Черная, липкая и… обжигающая смола льется сквозь пальцы, стекает по позвоночнику, опутывает шею.       Непроглядная, вязкая, ядовитая смола.       Она проникает под кожу, течет по венам, разъедает ткани и сжигает сосуды. Плоть — в пепел, а значит — прах к праху, и назад в сырую землю.       Мертвые молчат, да шепот их сводит с ума.       Мертвое среди живых.       Вот же       оно…       Бездонная, терпкая и невыносимая.       Пожирает пламенем изнутри, путает сознание, мысли и сводит с ума.       Смола терпкая, ярко пахнущая хвоей, горечью и жарой. Не так приторно и мерзко.       [Сахар на языке — отчаяние на уме.       Сахар да отчаяние — прощальный взгляд, поцелуй пред смертью, аромат сухого сена, слезы и нежность.       Да нежностью здесь и не пахнет]       Чернильная, мертвая и безумно голодная скверна покрывала все тело, сочилась изнутри и пробиралась внутрь. Ей всегда мало, неутолимая, бедная, несчастная. Она поражает каждую клетку и частицу, как чума, и питается болью.       Милая, тревожная, высосанная и пустая внутри. Милая, смерти просящая. Хей, ты ли, немилость моя, мой кошмар?       Эта лживая, тошнотворная и… вечная.       Вечность бы смотрел на тебя и выжигал глаза болью от боли за твоими зрачками. В темноте же…       Вечная скверна — вечная тьма.       …так легко спрятать хлам, который не хочешь показывать остальным.       Сяо задыхался в ней, в густом удушливым смоге. Она была везде — опадала на языке, мерзко стекала по горлу и без конца копилась в легких. Она крутила и рвала органы всмятку в чертово месиво. Тьма веками обгладывала косточки, выворачивала их наизнанку и перетирала в пыль. Боль же тянулась тысячелетиями.       «Мертв, ты мертв, мертв!»       [Мертвое среди живых]       Сяо вовсе не ломался. Нет. Как на зло, его тело было сильнее и выносливее всего этого яда. Его тело прочнее, оно ведь по-настоящему, оно теплое и живое. Тьма никогда не сломит его.       Сяо… умирал. Умирал тихо, с беззвучным звоном и треском, на бесчисленные осколки. Его разум и душа сходили с ума, метались, скреблись и бились, бились, бились о стены, замки́ и ребра. Израненные, окровавленные, они глотали стекольную крошку, царапали глотку и давились кровью.       Кровь — сладкий мед, попробуешь — и не остановишься. Приладится, пригладится, прилюбится.       Кровь его — сладкий яд, рукою смерти воссозданный для смерти просящего.       Сяо почти страдал. Его сердце сохло и чахло, оно гнило и становилось чуждым.       Уже много лет он не слышал его ударов, не ощущал пульса, он вообще едва ли что-то чувствовал. Сердце отвергло его, не захотело жить с этой болью в этом кошмарном аде. Сердце впало в глубокую летаргию.       Когда придет забвение, будет ли оно моментами, проведенными с тобой?       И Сяо хотел бы так же уснуть на десятки империй и сотни эр! Он хотел!..

но не мог.

      Ему оставалось лишь кричать в агонии и мутным золотом провожать стотысячные багряные рассветы.       Сяо оставалось лишь бороться. И борьба эта длилась от стойкости до отчаяния и вновь до обретенных сил. Она длится вечность, и конца у нее нет.

      Темные шелковые нити скверны опутывают запястья, преклоняют и сдерживают, сжимают шею до рваных хрипов и пурпурных гематом на коже.       У него перед глазами рябит, чешется. Бургунди светится, аки маково поле, как томный вздох и пунцовые девичьи щеки. Все им заполняется до краев и по колено. Все им дышит, упивается бессовестно и безотказно.       Мерзость.       Сяо едва обращает внимание на кислотный фон, меньшее из зол. Он пытается дышать ровно, тихо, медленно, рвано — да хоть как. Но с трудом ему удается и диафрагму напрячь.       А она жжется, не дает о себе забыть никак. Любит внимание, ласку, любит быть впритык к коже. Любит, когда все мысли о ней, гниде, одной. А Сяо поддается, он о другом и не думает.       На веках печатаются моменты, пахнущие горько так, цветами яркими, травами свежими, ивой плакучей и сырым камнем. Пахнет летним Мондштадтом.       Сяо кажется, что он видел их столько раз, что они и значить для него ничего не должны, но это блажь. Это дрем, это сон. И каждый раз, как в первый — насилие, бездействие, искренность.       О боли говорить уже банально и даже неуместно.       Каждый такой «сладкий сон» Сяо желает покоя и отдыха, а потом просто не выносит тишину. Иногда ему кажется, довольно часто, что в его мысли вживляется что-то инородное, чужое, и эти самые чужие мысли говорят так громко. Так громко, что, может, он сам их произносит, шепчет нездоровым бредом или выкрикивает эмоционально и сумасшедше.       Тишина кажется такой смертельной, что Сяо даже рад слышать звук перетирающихся косточек и прочего-прочего ненормального и даже дышит шумно.       «Ти-ихо-о-о-о»       Все кишащее, шипящее, шепчущее и жгучее смолкло. То есть совсем все. Ему не нравился этот момент больше всего. Его разум открывался, поддавался кошмару и засыпал. Это было подобно лихорадке, подобно параличу, когда изнутри тебя колотит, но четко ты ощущаешь всепоглощающую тишину вокруг.       Мучительный миг перед забытьем и пробуждением.       Сяо наконец выдыхает. Перед закрытыми глазами маячит дымка жутковатая, чьи-то длинные грязные руки, влажная рыхлая почва с корешками, отпечатки крови, копошащиеся в коре дерева мелкие жучки, посиневшая мертвая кожа, стеклянные взгляды, солнце в светлых волосах-сене, хаос разрушенных городов.       Что-то яркое, ослепительное, нежное сменялось блеклым и отчаянным. Смешение красок, звуков, глянец, монохром — бредовый сон.       «Тихо-о-о-о-о»       Все окончательно исчезает, рассеивается. Сяо не думает и не чувствует ничего, только долгожданный отдых. Но кое-что заставляет его нахмурить брови. Он еще пару секунд не может понять, что не так, пока не осознает, что тихо не было.       В отдалении слышался крик, Сяо ни с чем не спутает — искренний, человеческий. До краев наполненный страхом и болью.       «Ти-и-ихо-о-о-о-о!»       Сяо наконец засыпает.

***

      Она открыла глаза резко, фокусируясь взглядом на тучных облаках по чистейшему небу. Села, подгибая колени, чувствуя легкую ткань юбки, покрывающую ноги. Пальцы рефлекторно зарылись в щекотливую зелень и дальше в землю.       Солнце светило и пряталось в волосах. Ветер спал.       Вдалеке ей виден был город за каменной стеной возле синющего, как само небо, озера и полный луг желтых одуванов.       В воздухе пахло горечью, жарой и смолой.       Слишком приторно, как ей показалось.