Чумная весна

      Тейват — удивительный мир с самой разнообразной флорой и фауной, богатыми культурами народов и гармонией между семью элементами. Так писали во многих путеводителях, книгах, разбросанных по нескольких регионам и деревням, как бы ненавязчиво из раза в раз сталкивая ее с фактом безупречности мира. Неоспоримым, неизменяемым фактом.       Тоска где-то в желудке изредка хлюпала слякотью.       Для Люмин Тейват — это редкие цветы, однотипные люди-марионетки и фальшь в каждом кусочке земли и неба. Слишком очевидно выдуманное, недоработанное.       В груди кололо от беспомощности и выло, выло, выло раненым зверем.       Несколько дней в заброшенной деревне пролетели как один, очень измученный и долгий. Люмин не чувствовала хоть капли отдыха, развязанных из клубка нервов, расслабленных мышц. Вокруг слишком тихо и гнетуще, а внутри — до отчаянного жжения накалено. Теплая озерная вода, омывающая косточки и натянутую кожу, не излечивала.       Адепту помогло.       Адепт вымораживал до нейронов мозга.       От этого устаешь.       Люмин мучилась. Она отсыпалась днем, но кошмары выедали душу червем. Спать ночами не получалось совсем — она сбегала на песчаный берег или в другие дома. Люмин не признавалась себе, что Сяо замешен в этом напрямую. У озера почти спокойно, как на утесе Звездолова. Оно понятно: все слишком однотипно. В других домах пахло мукой, семейным очагом и реалиями — здесь она не уходила в бездонное болото мыслей, не искажала страхами действительность. В чужих жилищах по-настоящему спокойно, в своем — кошмаром с кровью на стенах.       Под ногами хлюпает, но Люмин утыкается взглядом в стену с бордовыми, стекающими каплями удивительной жидкости. Она зачарована: люминесцентные блики ложатся на матовые брызги, словно сияющий бархат. И она смотрит, смотрит на эти капли-глазки, пока с ужасом не осознает, что они следят за ней в ответ. И все разом становится живым и враждебным до первобытного страха и озноба в затылке.       — Боишься, солнце? — раздается над ухом сладостно и глухо, а после она чувствует, как вдоль ушной раковины проходится чужой язык.       Каждый кошмар вспоминался только с содроганием.       От этого правда устаешь.       Ей постоянно мерещились кровоподтеки на запястьях, бурые всполохи на досках и хлюпающая жидкость под белоснежными сапогами. Тошнотворное умиротворенное место. Сяо, кажется, становилось легче, но он был так же бескомпромиссен и своенравен. Люмин, сидя у берега, видела, как адепт уходил ночью в усопшую мглу, беззвучно и беспрестанно до мертвецкого холода. Он возвращался под утро как всегда неожиданно и невидимо.       Если б Люмин не была зациклена на нем, то не заметила бы вовсе.       В следующий раз она поймала его цепкими пальцами за ткань рукава точно так же, как утренние лучи солнца настойчиво касались голых участков кожи. Сяо смотрел на нее отчего-то с прищуром и склоненной головой, брови его изломались под игривым углом, и весь облик адепта стал зачарованным и влажным. Люмин одернула руку, тут же манерно заведя кисти за спину. Словно липкость все еще чувствовалась между пальцев и что-то скопилось под ногтями.       — Совсем себя не жалеешь, — протянула она с напускной горечью в голосе.       — Как и ты, Люмин.       Сяо видел, как она одернула руку, словно обжигаясь, видел, как вздрагивала и в нервозе расправляла плечи. Сяо прищурился сильнее и добавил:       — Плохо спишь?       Люмин пропустила вопрос мимо ушей, не собираясь и дальше попрекать за безалаберность по отношению к самому себе. Ему лучше знать.       — Почему ты защищаешь Ли Юэ? — спросила, внезапно осознав, как давно хотелось узнать у адепта ответ.       Он отвел взгляд, поворачиваясь в профиль и очерчивая зрачками водную гладь, и замер. Сяо вспомнил не о булькающих тенях, с которыми сражался вчера, вспарывал их плоть Коршуном и погружал пальцы в их рыхлые вязкие тела с хлюпающим звуком и жжением, а о черных с рыжими трещинами, словно лавовые потоки под остывшей магмой, руках и силуэте в белой накидке.       Люмин снова вскрывала старые рубцы вымазанным в меде острым взглядом.       Он сказал вовсе не о то, что подумал:       — Без меня Ли Юэ не выстоит. Сяо понимал, что она хотела услышать о другом, а Люмин продолжала смотреть пронзительно — ему показалось, что плавленое золото в ее радужке обратилось острейшими иглами — и докапываться до истины с эфемерным, капающим с уголка губ ядом.       — А как же ты? — На его лицо опустились рассветные тени, окрасив кожу в розовато-красный. — Как ты выстоишь?       — В любом случае, я не нарушу контракт с Мораксом, — неохотно произнес он.       — Ты один зовешь его по имени, а не Повелителем Камня. Вы были близки? — спросила Люмин, слыша, как что-то в его груди треснуло.       Она добралась до больного.       Сяо не отвечал, все чувствовал, как глаза ее скальп снимают живьем, но просто ушел из-под взгляда к озеру и сел в сырой песок, не заботясь об одежде. Люмин запоздало вспомнила, что в этом мире одежда вопреки не бывает грязной, и сразу отбросила мысль, чтоб не разочаровываться сильнее.       И время меня ест, а не лечит.       Она невольно вспомнила слова, и в голове раздались аккорды фортепиано. Почти рефлекторно ударила пальцами по песку, словно имитируя клавиши, и тут же зарылась в него фалангами.       Это уже случалось с ней. И опять с Сяо. Тело боролось с разумом. Что-то инородное, чужое мешалось с ее собственным, искони данным. Новообретенное настоящее и размытое прошлое. Они сталкивались друг с другом, разъединялись, раздваивались, прекращая быть одним целым. И Люмин тогда переставала быть цельной, терялась в двух ипостасях. И скучала, скучала той непосильной губительной тоской по тому, что совсем забыто. От этого и задыхалась.       Резко вернувшиеся воспоминания ее пугали.       — Были близки, — кивнула она, словно надавливая на сквозную рану. Сяо поджал губы: хотел стряхнуть ее болезненные вербальные касания. — Как ты получил Глаз Бога?       Сяо промолчал, но Люмин останавливаться не собиралась. Каждая ее клеточка до оглушающего визга вторила об опасности, каждый взгляд Сяо — дрожь под ребрами, каждое движение — готовность к неминуемому, каждое слово — голосом бездны. В запахе смолы она чуть ли не задыхалась, а хотелось дышать свободнее. Она вынуждена удостовериться в безопасности.       Иначе кошмарные ночи сведут ее с ума.       Ее щиколотки хватают до кровоподтеков и опрокидывают на спину. Люмин боится снова захлебнуться в мерзкой вязкой жиже, но сейчас она не тонет, лишь чувствует, как липкость обтекает со всех сторон. Люмин кажется, что ноги опоясали тошнотворные липкие нити и поволокли, сбивая лопатки в кровь. Она барахтается и тщетно пытается выдернуть ступни из хватки, а потом поднимает взгляд и видит руки в знакомых тёмно-синих перчатках, видит белую испачканную кожу и сумасшедший оскал адепта.       Признаться, Люмин почти никогда не называла адепта по имени в разговорах. Было бы чересчур сокровенно и тесно.       — Я знаю, что анемо получают за бесконечное желание свободы и понимания. — Она подобрала колени, прижав их к груди, и елейно оскалилась, намеренно желая зацепить, уколоть с какой-то ласковой жестокостью. — От чего же хотел освободиться ты?       Глаза в глаза, радужка — море золотое, а в зрачках тьма бездонная, пугающая.       Люмин видит такую же сгущающуюся тьму над головой. Тело ломает, сводит и скручивает в суставах, а что-то крепится к коже и держит до колючего жжения. Тьма обступает, забирается под одежду и гуляет по горлу, щекотливо играясь. Липкость остается влажной дорожкой от колена по бедру под юбкой, окольцовывая, пробираясь глубже. На секунду хватка ослабевает. Люмин распахивает глаза, чтобы встретиться с глазами адепта напротив.       — Так давно здесь не была. С возвращением, Люмин.       Одной рукой он касается шеи, а другой сцепляет пальцы на бедре у края панталон.       — Ты же моя, — шепчет сладострастно. Люмин вся сжимается и скрипит зубами, но Сяо это не останавливает. Он ловит глазами каждую ее эмоцию, упиваясь беспомощностью и страхом, и двигается дальше, глубже.       Люмин хочется закрыть глаза и захлебнуться.       — От зла и тьмы в сердце. — Сяо почти не лгал, но Люмин нервно засмеялась, проговаривая у себя в мыслях его завуалированную фразу.       Все в нем напоминало о кошмарах.       От зла и тьмы…       Она ему не верила.       Успокоившись и проглотив вопросительно-недовольный взгляд Сяо, она поинтересовалась:       — Ты так и не ответил на мой вопрос тогда. Как ты нашел меня в лесу Хуангуан? — в голосе звучали ядовитые нотки.       — Случайность, Люмин. — Он чувствовал ее открытую агрессию и не понимал причин, не может же она злиться лишь на то, что Сяо отвлек ее от бессмысленных попыток найти адептов Заоблачного Предела. — Тебе повезло.       Люмин почти задохнулась, едва ли не чувствуя бешено растянутые легкие.       Повезло ли?       Она сжала губы в узкую полоску и покинула берег озера, прячась в чужом доме от провожающего ее взгляда золотистых, подкрашенных красным глаз.       Люмин ощущала себя совсем беспомощной: чувствовала стягивающий таз широкий ремешок, но не вес холодного оружия в ножнах. Иногда она елозила ладонями в воздухе, там, где обычно располагалась рукоять меча, стоило в поле зрения попасться горящему костру и тощим фигурам, обтянутым черной кожей, в меховых масках или тучным элементальным слаймам.       Слаймы выглядели мягкими и почти безобидными, околдовывающими. Лучи солнца проходили сквозь них изломанными линиями, окрашивая округлые тела в яркие цвета, подсвечивая и делая по-волшебному очаровательными. Анемо слаймы, совершенно каждый, казались ангельски невинными. Фальшиво беспомощными. От них становилось больно. Когда анемо запускали режущие тугие потоки ветра и когда гео били каменными глыбами — это словно разъедающее плоть зелье. Их энергия едкая, плотная, не такая разряженная, как у владельцев Глаза Бога.       Люмин каждый раз окутывало этой магией. Она шипела и изредка скулила. Ей было не стыдно показывать боль, но было стыдно каждый раз бояться самого слабого слайма.       Она не могла иначе.       Без оружия действительно тяжко.       Люмин почти привыкла, но с тоскливой обреченностью скользила взглядом по нефритовому древку Коршуна, когда тот оказывался в руках адепта. Он был искусным воином и с особой грацией вращал оружие между пальцев, словно не напрягаясь, совсем рефлекторно. Коршун парил в его руках, будто настоящая хищная птица с изумрудными крыльями.       Она задержала в себе шумный вздох и лишь посмотрела с притворной улыбкой, когда Сяо оставил копье у дерева и сам сел в тень его раскидистой кроны. Едва заметно она любовно и по-детски провела подушечками пальцев по холодному гладкому древку. Коршун обжигал неприступностью. Сяо приоткрыл один глаз, словно домашний кот, скосил взгляд на Люмин и чуть улыбнулся.       — Ты же не копейщица.       — Да, — она поджала губы, — мог бы и подобрать мой меч.       — Не мог, Люмин. Я не знал, где ты его оставила, — и добавил ехидно: — Как ты столько времени протянула одна, если так легко выбить оружие у тебя из рук.       Она подняла изумленно брови и вспыхнула по-доброму.       — Много понимаешь?       Сяо улыбнулся. Люмин не слышала, как он смеется. Смех у него, должно быть, грудной, вибрирующий и тихий. А может, адепт вовсе не умел смеяться. Она видела, как в глазах отразились блики и плечи чуть задрожали — таким он Люмин нравился больше. Лицо его теперь не было каменным и неприступным, напротив, наполнилось животворящим светом и душистой весной.       Дьявол. Красные тени рисовали на его лице кокетливое очарование.       — Много, — протянул он удовлетворенно.       — Может, и научишь меня тогда обращаться с твоим оружием?       Люмин ожидающе уставилась на него, прямолинейно, в ее манере, но кое-что выбивалось из ревностно построенного ей образа спесивой равнодушной путешественницы. Напряжение выдавали чуть поднятые плечи и пропавшая улыбка. Сяо выдохнул и легким движением поднялся с такой же свежей и не примятой травы, не заметившей чужого веса.       — Что ж, для копья нужно владеть ловкостью, скоростью и отменной координацией. Нефритовый Коршун требует владеть этими качествами на высшем уровне, — он взял копье в руки и ненавязчиво покрутил.       — Перчатки тоже неотъемлемый элемент? — она шутливо ухмыльнулась.       Сяо под кожей чувствовал ее нервозность.       — Разумеется, — адепт ответно приподнял уголок губ и протянул Люмин оружие. — Есть два способа держания копья: между большим и остальными пальцами и между большим и средним пальцем, во втором случае указательный палец располагается вдоль оси копья. Копье лежит в ладони наискось, другие пальцы обхватывают древко за обмотку. Да, так хорошо.       Он едва ощутимо касался чужих пальцев.       «Ты слишком напряжен, Алатус».       — Ты слишком напряжена, Люмин.       «Держать копье за обмотку необходимо плотно, но не напряженно…»       — …так как любое напряжение кисти не даст выполнить хлесткое движение и уменьшит вращение копья. Расслабься.       Голос был негромким, но требовательным, такой, что Люмин чувствовала только учительское наставление и никаких эмоций. А у Сяо все эмоции накалены и глубоко запрятаны, и из темноты назойливо скулило и скреблось прошлое.       «Чем ты так взволнован, Алатус?»       И глаза у этого прошлого льдисто-светлые, с красными холодными всполохами огня.       — Покажу тебе несколько стоек и базовых ударов, лишним не будет, — он забрал у Люмин Коршун.       — И как вращать?       Она склонила голову набок, а он тяжело выдохнул:       — Ты такой ребенок.       Люмин закатила глаза, но смотрела внимательно, заинтересованно, запоминая положение ног и угол наклона корпуса. Спину обдавало теплом, когда адепт заходил сзади и касался локтей и плеч, поправляя стойку. Вдоль позвоночника проносились электрические импульсы, когда он направлял движения копья, придерживая Люмин за кисть и поясницу, и не нарочно тихо произносил наставления.       — Разворачивай кисть и в этой точке выпрямляй локоть, не забывай второй ладонью балансировать древко. Ты должна чувствовать воздух, проходящий между ладонью и копьем.       — Тогда копье выпадет у меня из рук.       — Не выпадет, если направлять его в нужные моменты. Копье — это…       — …продолжение руки. Так говорят про любое оружие. — Люмин расслабила руку, позволяя Коршуну свободно лежать в ладони.       Сяо нахмурился.       — Это не просто продолжение руки, это главная ось, вокруг которой вращается твое тело. Правильным положением рук и вращением кисти можно направить копье в любую точку пространства, что позволит атаковать даже из слепой зоны.       — Да ты влюблен, — она повернула голову в сторону и прошептала на ухо адепту, состроив удивление.       — Что?       Люмин зашлась в звонком смехе.       — Ты чуть ли не дифирамбы поешь своей птичке. — Она игриво крутанула Коршун в руке.       — Отрабатывай удар, Люмин. — Сяо сдержанно улыбнулся и отошел от нее.       А она смеялась и смеялась, не переставая. Сейчас ей легко. Теперь Сяо не походил на мучителя, а ее сны — на особенные или вещие. Все мысли и суждения показались ошибочными, нелепыми настолько, что от этого Люмин смеялась еще громче. Опасения ни к чему. Ведь не может этот адепт, что сейчас закатывает глаза и скрывает улыбку за ладонью, заманить ее в бездну. Солнце слепило, но как-то радостно, тепло. Ветер обдувал разгоряченную кожу. Люмин смотрела на Сяо с поглощающим весь окружающий мир радостью и видела в его взгляде умиротворенную солидарность.       И, видно, все действительно хо-ро-шо.       Сейчас ей легко — ночью кошмарно. Ночью ее окунают в море ужаса, обездвиживают и глумятся. Она чувствует себя совсем беспомощной, запертой в кандалах. Она беззвучно открывает рот и не может произнести ни звука, пока в ее грудь вонзается острие копья снова, и снова, и снова: тысячи раз. Чужой оскал слепит так же сильно, как и золотые злые глаза.       Это сводит с ума.       Люмин просидела оставшуюся ночь у стены, поджав к себе колени и смотря на лежащего недалеко адепта. Волосы у нее стали взлохмаченные и липли к щекам и шее, а зубы не стучали титаническими усилиями. Поутру придется приводить себя в порядок как в физическом, так и в моральном плане, чтобы все казалось идеальным — рутинным.       Так будет правильно. Не ради Сяо. Люмин все равно понимала, что он не спал. Люмин понимала, что он тоже все знал. Они стоили друг друга.

***

      Сяо склонил голову. Он скидывал ее странное поведение на смертную физиологию организма, но чувствовал нарастающее в Люмин, расстроенные струны-нервы и напряженные губы. Она дрожала от шорохов, не спала по ночам, да и днем не больше пары часов, не приближалась и почти не попадалась на глаза. Сяо был недоволен тем, как она с ним поступила, тащив на себе. Сколько раз говорил, что это опасно. Он считал ее юродивой на грани души и сердца.       Сяо злился на себя самого за слабость.       Обнадеживал лишь тем, что шанс заразиться призрачно мал.       Люмин была дикой, строптивой и разбитой, точно вдребезги зеркало. Она морщилась на солнце, но все больше старалась оставаться на свету. Тень ей была неприятна. Сапоги оставляли едва видимый след на мокром песке, и руки ее дрожали, когда она зачерпывала воду ладонями и долго смотрела в отражение и на стекающие меж пальцев капли. Выражение лица было настолько непривычно открыто, обнажено, что Сяо решился спросить, что у нее случилось.       — Ничего, — выдохнула и сама же почувствовала, как фальшиво звучит.       — Темнишь.       Что-то в груди Люмин надломалось. Бессонные ночи, нервное напряжение взорвалось и просочилось сквозь кожу.       — Какое тебе дело?       Сяо привык видеть в людях злобу и беспомощность. Именно такой Люмин сейчас и была. И, конечно, он понимал, что едкое раздражение направлено в его сторону, колко било, обороняясь.       Сяо был его причиной.       — Люмин, — он нахмурился неодобрительно.       Между строк так и читалось: «Я же помогаю тебе», — и от этого глаза Люмин потухали, как звезды на заре. Она замерла, медленно провела языком по внешней стороне зубов, заставляя себя успокоится.       — Никакого, — голос жесткий, с нотками накаленного железа.       Запах зноя и смолы вновь знакомо закружил в воздухе. Недолгое молчание повисло липкой массой в воздухе — мерзко. Люмин тяжело выдохнула, измученно, и продолжила:       — Что тебе от меня нужно?       Сяо непонимающе свел брови.       — О чем ты?       Она закрыла глаза. Это будет продолжаться неделями, месяцами — вечно. Не имело смысла прятаться и бояться, когда худшее уже происходит здесь и сейчас. Когда прошлое и будущее ровно такое же, как настоящее. Люмин больше не могла молчать и делать вид, что все в порядке. Слишком глупо. Хотелось понять, что происходит.       Она откинулась на песок и развела руки в стороны, будто так и собиралась уснуть.       — Брось. Как ты можешь защищать Ли Юэ? Я же мешаюсь, трачу твое время — сплошные проблемы. Но ты все равно со мной таскаешься. Так зачем я тебе нужна? — она говорила медленно и тягуче, слишком лениво для того, кто готовился к смерти.       А Сяо точно знал, как выглядят люди в последние секунды жизни.       — Ты бредишь? — Сяо обвел взглядом ее безмятежное лицо и расслабленное тело. — Я пообещал, что помогу тебе добраться до Ваншу. Не выдумывай лишнего, Люмин.       — Хоть трижды меня спасай — я тебе не верю.       В конце концов, страх опьянял сильнее любого мондштадского вина. Люмин могла признаться себе в том, что иногда вспоминала эти приторные солнечные дни над голубым небом и раскинувшегося в махровой траве Спрингвейла Венти, умиротворенно перебирающего струны на лире. Легкого и воздушного, необязывающего. И его аквамариновые глаза, которые смотрели так, словно понимали все-все на свете и никогда не судили. Она сожалела, что покинула те беспечные, по сравнению с нынешними, дни и беспечного Венти, но понимала, что поступила бы так еще тысячи тысячей раз. Все вариации будущего так или иначе привели бы ее в Заоблачный предел, к Сяо, к безумию. Иронично до глупости.       — Ты боишься меня?       Сяо не глупец. Он видел это каждый день с прибытия в долину Тяньцю.       Она посмотрела в его золотистую радужку долгим взглядом и пожала плечами.       — Да.       Он видел это так же четко, как и тысячу лет назад. Невесомое, словно вечно окруженное водными потоками, тело Бонанас, ее влажные искрящиеся глаза, а в них — беснующийся яд, убивающий каждую клетку души, и смирение со своей судьбой. И речь у нее была такой же чистой и неспешной, когда она вторила: «Я погибаю, Сяо. Я схожу с ума, и я погибаю».       Сейчас он не ощущал того отчаяния и разбитости, но вина висела извечным грузом на сердце и мешала тому биться. Если же он еще раз окажется слишком слаб. Если он ничего не сделает, как и тогда. Сердце просто расколется от того, что не сможет нести весь этот груз.       Сяо ошибался. Люмин не была похожа на Индариас. В ней было слишком мало жизни и слишком много сожалений для огня. Но глубокие черные воды, где лучи солнца не способны достигнуть дна, отражались в девичьих зрачках. И Люмин погружалась на это дно, как и Бонанас.       Сяо повел плечами.       Это не было скверной, но так же губительно сказывалось на Люмин, а Сяо не хотел видеть очередную смерть. Ему хватило тысячи других до этого.       — Я не желаю тебе зла. Чтобы тебе ни привиделось, Люмин, это просто дурные сны.       — Но моя смерть не просто дурной сон! — она повысила голос, проскулила последние слова, захлебываясь в сумасшедшем отчаянии, и затихла. Словно больше ни на что у нее сил не хватало.       Она уходила.       Сяо оставался у кромки воды, глядя ей вслед, и даже лучи тогда не касались ее тонкого тела. Он не двигался, кажется, даже не дышал, и все дальше оказывался от нее. И все ближе становился, пока мысленно клялся, что не оставит ее наедине со тьмой. А она все уходила.       И песок под сапогами хрустел, словно разбитая посуда, выпавшая из онемевших дрожащих ладоней.       Ночь опустилась на Тейват такая же тихая, как и во все дни. Над просторами гулял ветер и доносил чью-то тихую мелодию лиры. Луна освещала кроны деревьев и расщелины скал, но ее свет не проникал через маленькие окошки домиков. Сяо оно было и не нужно: он прекрасно видел в темноте. Люмин нашлась у стены в комнате. Он дал ей время успокоиться и отдохнуть, но, судя по напряженной спине и красным глазам, лучше не стало.       Когда Сяо молча сел неподалеку от нее, согнув одну ногу в колене и облокотившись на стену, Люмин не пошевелилась и даже не взглянула в его сторону. Она смотрела не то в трещины на полу, не то на белоснежные сапоги и прислушивалась к чистому звучанию. Еле улавливала знакомые ноты и не могла собрать их воедино из-за оглушительной пустоты в мыслях.       — А как же твои демоны? — она не могла не съязвить, но на этот раз без лишних масок и яда. Скорее походило на обычный вопрос.       — Никуда они не денутся, — тихо ответил Сяо, словно боясь нарушить тишину и появившуюся связь.       Сейчас между ними было спокойствие. Какая-то таинственная благодать и штиль.       — Чьи-то звонкие струны дарят сегодняшней ночи тихое упокоение, — промолвил адепт.       — Барбатоса?       — Кто знает, Люмин.       Она знала. Она точно вспомнила этот перезвон и тембр голоса, который почти терялся в шорохе ветра. Она была уверена, это Венти. Или Барбатос, если Венти он и есть. В любом случае Люмин знала только одного барда с такой звучной и чистой лирой. И от этого дыхание прерывалось.       «И если когда-нибудь…»       Люмин судорожно вздохнула, потому что осознала и потому что не могла не поверить Венти.       «…твой разум поглотит апатия…»       Он обладал удивительной способностью дарить людям не только свободу, но и веру. И она верила.       — Все боятся, Люмин, это нормально. Не надо себя корить за это. Страх имеет способность овладевать мыслями, не имея за собой никаких причин, — Сяо говорил так, что и ему невозможно было не поверить, и с каждым словом Люмин чувствовала, что падает все глубже. — Не всегда то, что кажется, оказывается верным.       «…прислушайся к моей лире…»       Она слушала так отчетливо, насколько могла, и каждая нота сплеталась с тихим полушепотом адепта, что и нельзя было считать иначе.       Она действительно запуталась. Не было злых замыслов, не было предательства и опасности. Просто Люмин слишком сильно уверовала в тьму и замкнулась в себе, что не видела дальше носа. Не было поводов бояться — ни одного. Сяо честно спас ее, защищал, выводил из лабиринтов Тейвата в безопасное место, терпел все выходки и язвительность, а она обвинила его, безрассудно и глупо, совершенно трусливо. Все время сходила с ума.       Люмин действительно облажалась. И что бы Сяо не говорил, она не могла перестать ненавидеть себя в этот момент. Она падала все глубже и глубже и понимала, как низко находится по сравнению с этим благодетельным, бесконечно сильным мужчиной.       — Я знаю, ты мне не доверяешь, и я могу уйти в любой момент, но не было ни мгновения, когда я желал тебе зла.       Его голос стих. Теперь Люмин слышала, как сильно билось ее сердце и как шумно она дышала. Ее потрясывало. Взгляд, как и нервы под кожей, безостановочно бегал, пока не остановился на лице адепта.       Она не могла ничего разглядеть из-за густой темноты, лишь повернула голову в его сторону, но Сяо видел все: на ее глазах выступали слезы.       Он едва слышно выдохнул, будучи не готовым к такому. К слезам от Люмин. Неприступной, едкой, равнодушной Люмин.       — Я просто… Просто устала. Я…       Моракс был прав. Женские слезы — слабость мужчин. От них не болело, но неприятно тянуло в груди. И Сяо с трудом оставался непоколебимым, глядя на соль в уголках глаз и мокрые ресницы.       — Не проси прощения за то, чего не хотела, — он перебил ее. — Кошмары иногда кажутся слишком правдоподобной явью. Расскажи, что тебе снилось.       И она говорила, говорила и говорила. Сбито, судорожно, перескакивая с мысли на мысль, недоговаривая слова и глотая катившиеся по щекам соленые капли. О бескрайнем красном и жгучем черном. О липкой и колючей тьме. О злых глазах и жестоком, неправильном голосе. О том, как хватало в плен и пронзало копьем. О невыносимом солнце Тейвата и бездушных людях. О том, как раздваивалась и чувствовала себя непригодной и чужой в этом мире. Рассказала столько, сколько могла, оставляя самое тайное далеко в подсознании. И все смотрела неотрывно туда, где, ей казалось, были его глаза. Честно и открыто, чтобы хоть немного загладить свою вину.       Когда она закончила и частота ее сердцебиения снизилась до нормы, Сяо позволил себе протянуть руку и невесомым движением убрать прядь волос с ее лица. После тихо произнес:       — Тебе надо поспать. Завтра уходим.       — Ты останешься? — спросила она севшим голосом.       — Если хочешь.       Она улеглась на бок и поджала колени к груди. Сяо продолжал сидеть рядом и смотрел на ползущие по потолку лунные блики. Лира все играла, а голос напевал неизвестную мелодию, казалось, с совсем неизвестными словами, а может, и не словами вовсе — просто звуками. Он помнил, что давно, когда перестал вести счет прожитым годам, эта же песня помогла ему остаться в реальности и не заразиться скверной окончательно. И сейчас она помогла потерянной душе. Сяо был благодарен этому барду, кем бы он ни был.       Демоны спрятались и не выходили сегодня под лунный свет, и никто не просил о помощи и спасении. После слов Люмин у него возникло много вопросов, но сейчас не время их задавать. Не стоит нарушать ее спокойный сон и омрачать тишину. Мирная ночь опустилась на Тейват.       — Можно я возьму тебя за руку? — адепт взглянул на нее, и Люмин неловко отвела взгляд.       Незаметно для нее усмехнулся. Он уж подумал, что Люмин смущение не знакомо вовсе. Стоит запомнить этот момент: навряд ли подобное повторится вновь. По крайней мере, Сяо на это надеялся.       Он коснулся ее руки и аккуратно накрыл пальцы своими.       — Только сегодня, Люмин. Пока не уснешь.