близость и осязаемость

Итачи Учиха приходит в себя, протягивая руку к тому, до кого так и не смог дотянуться. Перед глазами на секунду вспыхивает маленький Саске, улыбчивый и шебутливый. Просящий побыть немного вместе. Итачи всегда находил отговорки. И вот отговорка нашла его. Итачи знал, что не заслуживает прощения. Не заслуживает вообще быть здесь. Все эти годы он представлял смерть от рук брата не искуплением, — нет, Кисаме, — а последним шансом побыть с младшим братом. Отдать ему глаза и побыть хоть немного полезным, раз все эти годы он не мог этого сделать. Быть шиноби значит быть полезным. Маленький Итачи в глубине души хотел быть заботливым. Теперь он просто стал бесполезным. Никчемным калекой, зависящим от чужой воли. Недостойным носить имя Учиха. Недостойным… — Эй! — раздается тихий голос за спиной. Итачи не вздрагивает, нет, это сквозняк прошелся по коже, вызвав такую реакцию. — У меня для тебя подарок. И вручает в слабые руки шевелящийся комочек шерсти. Скулящий. Слабый. Итачи чувствует, что даже в подобном состоянии способен убить щенка. Он никогда никого не хотел убивать. Это первый подарок. До этого ему дарил только Саске. Всегда только Саске. В горле першат слова благодарности и страха. Благодетель проходится лаской по его руке и уходит в другую комнату. Ничего не ожидая в ответ. — Дай ему имя. — Тенма. Первый друг, первая смерть. Первая кровавая плата Шарингану. Он кладёт дрожащую руку себе на грудь. Тело вздрагивает, дрожит. Ощущает биение сердца, воспеваемое гражданскими за «способность любить». Сердце Итачи не любит, оно гоняет кровь по организму, давит тяжелым камнем, болит и царапает грудь изнутри. И все равно продолжает биться. Он выравнивает дыхание, дрожащее под грузом больного разума. Прикрывает слепые глаза, которыми зачем-то усердно шарил пустоту. В голове туманом клубится слишком много вопросов, он опускает руку в шерстку и слегка поглаживает. Как его благодетель гладит его. Щенок-детеныш-собачий-генин-будущая-собака лижет ему руки. Становится легче.

***

Ухаживать за собакой сложно. Она, это оказалась девочка, грызет пальцы, обувь, мебель и все, до чего доберется. Она громкая и непоседливая. Благодетель смеялся и рассказывал, что она ходит на пеленку, но «коварно оставляет пушистую жопку вне пеленки». Итачи не смеялся. Животное не выполняло команд. Извращало их. И благодетель смеялся и позволял ей это. Иногда он чувствовал злость и желание разрушать все вокруг. Это было ненормально. Собаку хотелось отшвырнуть, чтоб она наконец отстала с мячиком. Прекратила визжать. Прекратила вызывать в нем чувства. Потому что Итачи опустился на дно. Он завидовал собаке. Благодетель не спрашивал ни его имени, ни откуда он. Только неизменно кормил, лечил неожиданно действенными настойками и мазями и иногда гладил. Вскользь. Собака была бестолковой, беспородной, бессмысленной. Не винтиком в системе. Не исполнителем. Не… Но она могла вырасти и как минимум охранять дом. Однако благодетель не дрессировал ее. Добродушно смеялся над промахами. Без тени недовольства убирал за ней следы игр или капризы с пеленкой. Однажды она погрызла книгу, важную книгу для благодетеля. Итачи не знал, что она важна, она просто лежала на полке, около его кровати. Собака растерзала эту книгу. И благодетель полпалочки благовоний сидел у ног Итачи в объятьях и молча плакал. А потом встал и стал молча убрался. Все время уборки Итачи провел в напряжении. Чужая ярость никогда не заканчивалась для него хорошо. Сейчас тем более. Итачи сбросил эту книгу. А потом уснул. Глупо. Благодетель вновь сел рядом, чуть дрожа, но звуков не было. — Мир говорит мне двигаться дальше. — хрипло говорит мужчина. — Книга была важна? — хотя по реакции уже все было понятно. — Это моя первая книга. Мама купила ее в тайне от семьи, чтоб меня порадовать. Это был наш с ней секрет. А теперь ни семьи, ни книги. Анбу Ласка знал, что все портит. Всегда все портит. Даже если задание прошло успешно, всегда было то, что можно было сделать лучше, быстрее.. Он уже давно не Ласка, он даже не заслуживает имени своего рода. Собаке было позволено просто жить. Такой, какая она есть. Со всеми недостатками и промахами. В моменты бессильной злости Итачи сворачивался под одеялом с головой, игнорируя скулеж под кроватью. Игнорируя целый мир и в первую очередь свои собственные мысли в голове. Собака заставила его вновь почувствовать. И совсем не то, что он представлял в детстве. Хотелось жить. И чтоб кто-то относился к нему также, как к этой собаке. Отец бы самолично удушил бы его за эти мысли. Возможно, ему стоило это сделать еще при рождении Итачи.