После

Слэш
NC-17
Завершён
124
автор
Размер:
5 страниц, 1 часть
Описание:
Гоголь знал о многом.
Так что даже не рассчитывал, что в один из потока бесконечно долгих осенних дней Сигма согласится на свидание с ним. А потом — ещё и ещё.
Так что, когда у нах в итоге дошло до секса, Гоголь не видел никаких причин для того, чтобы причинять ему ненужный дискомфорт: хватит. Он и так пережил слишком много.
Посвящение:
Да себе самому конечно
Примечания автора:
Я как обычно не нашёл на фб ни одной норм нц по моему пейрингу... Но по-че-му.

И да, я не умею придумывать названия кроме депрессивных существительных. Ну и шо в этом такого плохого.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
124 Нравится 20 Отзывы 15 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
Сигма — слабый эспер, но один из самых сильных людей, что он встречал. И дело здесь не столько в физической силе или выносливости, сколько в спокойном, жизненном огне, силе его духа, после всего, что он пережил. Что не должен был переживать. Гоголь знал историю его появления. Знал о скитаниях, жизни в рабстве, и, хоть и не знал, но догадывался обо всём, что с ним там делали: временами видел тень, проскальзывающую на спокойном обычно лице. Много раз видел, как Сигма в неясных и тревожно-опасных ситуациях касается рукой груди — совсем ненадолго, и почти сразу берёт себя в руки, но эту привычку Гоголь знал отлично: так ещё долгое время касаются заживших, но болезненных в прошлом ран, вспоминая о них во времена, когда ожидаешь удара и боли снова. Потом, когда он впервые увидел Сигму без одежды, когда юноша позволил ему увидеть, согласившись пойти на горячие источники, догадка подтвердилась стайкой рассекающих кожу шрамов. Шрамы, оставшиеся от ран на запястьях, Гоголь тоже заметил, а ещё знал, как такое появляется: когда руки сковывают слишком сильно, и ты дёргаешь цепь, малейшее движение причиняет жгучую боль. Поэтому сами по себе жертвы не двигаются обычно — разве что кто-то помогает. Так что да — Гоголь знал о многом. Так что даже не рассчитывал, что в один из потока бесконечно долгих осенних дней Сигма согласится на свидание с ним. А потом — ещё и ещё. Так что, когда у них в итоге дошло до секса, Гоголь не видел никаких причин для того, чтобы причинять ему ненужный дискомфорт: хватит. Он и так пережил слишком много. Тело Сигмы — тонкое, изящное и сильное, на самом деле идеальное, несмотря на все его шрамы, и Гоголю совсем не хочется причинять ему боли, поэтому он спускается с влажными, медленными поцелуями от шеи к грудной клетке, ловит губами отголоски сердцебиения, касается тёплым языком ареолов сосков и теряет реальность окончательно от рваного вздоха, следующего за этим. Сигма запрокидывает голову, дышит тяжело, облизывает губы, комкая в длинных пальцах простынь, и Гоголя пробирает от этого до мурашек, у него щемит в груди на физическом уровне, его уносит прочь, до бабочек в животе и нехватки кислорода, и при всём при этом ему хочется больше. Всего — больше, и больше, намного больше Сигмы. Гоголь опускается ниже, рукой соскальзывает по впалому животу и повторяет путь поцелуями, устраиваясь между его ног, снова поднимает на него глаза. Гоголь поводит носом, втягивает запахи на манер собаки: Сигма только что из душа, пахнет чем-то приятным и цитрусовым, но Гоголь ведёт носом и прижимается к его коже в попытке найти что-то другое - скрытое за запахом геля для душа и прочего. Его, Сигмы, запах, от которого ускоряется сердце в самые неподходящие моменты, который он всегда различит сквозь десятки других. А Сигма… Он дышит часто-часто, он смотрит из-под полуопущенных век, он приоткрывает рот, потому что ему не хватает воздуха и разводит колени — совершенно бесстыдно идёт на поводу у Гоголя, устроившегося между его ногами. Но когда Гоголь опускает голову, а губы касаются члена лишь смазано соскальзывая по головке, когда ждать уже нет сил, Сигма чувствует прикосновение языка чуть ниже и вздрагивает всем телом, судорожно выдыхает, роняя голову на подушку. Гоголь ухмыляется и прикрывает глаза, мягко раздвигает ладонями вздрогнувшие колени, проводя языком между ягодиц с совершенно бессовестным, пошлым звуком. Сигма захлёбывается новым стоном, а Гоголь… Он идёт дальше: касается сжатого кольца мышц кончиком языка, толкается внутрь, и Сигма, напрочь теряя голову от новых ощущений, позволяет это — прогибается в пояснице, плавно ведёт бёдра ближе, навстречу касаниям чужого влажного языка, и рывком опускает руку, запуская пальцы в светлые пряди. — Го-о-оголь, — тянет он, и Гоголь чувствует, как вместе с тонкими пальцами, сжимающими его волосы, у него темнеет от возбуждения в глазах — от того, как он растягивает его имя, блаженно прикусывает губу и поджимает пальцы на ногах от удовольствия — в мире не было ничего, лучше этого. Глядеть на него. Видеть, что ему хорошо. Быть причиной этого удовольствия. Гоголь чувствует, как в штанах становится совсем тесно, но ничуть не жалеет, что не тратя время на собственное раздевание, нашёл в себе силы избавиться только от верхней части костюма. В конце концов, вся эта ночь и этот раз — только для него. Да что там — все их ночи, все их дни, вся его жизнь — для него. Сигма снова прогибается со стоном, длинный язык проникает дальше, лаская горячие стенки изнутри: он расслаблен достаточно, и Гоголь, наскоро собрав пальцами капельки смазки, в последний раз давит языком, размыкая упругие мышцы, и поднимает голову, освобождая место. Сигма не успевает и разочарованно выдохнуть — длинный палец соскальзывает внутрь, умело подбирая нужный угол, заставляет его всхлипнуть, содрогнуться всем телом, вскинуть бёдра навстречу, ближе, жарче. Вспышка оргазма — и он снова падает лопатками на мягкие подушки, дыша сумбурно и часто, возвращается в реальность. Но всё это — только начало, и пока Гоголь покрывает поцелуями бледные бёдра, разрабатывая пальцами расслабившееся после оргазма колечко мышц, Сигма по-кошачьи сжимает и разжимает пальцы на его волосах до слуха парня снова доносятся судорожные вздохи: Сигма чувствует себя так неправильно, так эгоистично и пошло принимая его действия, позволяя себе поплыть и потеряться снова, снова возбудиться, но не может иначе, и контролировать себя не может, и остановить его — да и не хочет совсем. И Гоголь продолжает: плотно обхватывает губами его член, то соскальзывая головой вниз, то приподнимаясь и выпуская изо рта с вульгарным, пошлым звуком, разрабатывает его пальцами изнутри, и Сигме так стыдно и хорошо одновременно, что он не может — просто не может прекратить. Впрочем, и этого быстро становится мало — Гоголю мало стонов, мало прикосновений, и хочется его ещё ближе, хочется вжать в себя, чувствовать его близость и его полностью каждой клеткой тела, а Сигме… Ему не хватает поцелуев, его привычного яркого тепла и касаний, ему не хватает Гоголя, и не хватает его на уровне физическом: как дыхания. Так что когда Гоголь наконец поднимает на него взгляд, Сигма с намёком тянет его на себя, со стоном вжимается искусанными губами в припухшие влажные губы Гоголя, сжимает в кулаке светлые пряди на затылке. Сигма не любит жестокости, не любит боли, не любит разворачиваться спиной, бессильно ронять голову на сложенные руки и сжимать зубы. Сигма знает, что ничего из этого никогда не сделает с ним Николай Гоголь. Гоголь знает, что Сигма, несмотря на всё, что пережил до этого и несмотря на его, Гоголя, прошлое, ничуть его не боится. И это само по себе, просто его доверие — лучшее, что происходило между ними. Потому что да — он мог быть жёстким. Жестоким даже. Мог быть социопатичным, мог причинить вред, да даже убить, и люди опасались его ещё до того как он успевал сделать что-то. Сигма — никогда. Он никогда не глядел на него как остальные. И Гоголь готов был на что угодно пойти, чтобы это сохранить. И эта ночь — как подтверждение. Гоголь зарывается пальцами в длинные волосы, мягко оттягивает назад, Сигма отводит голову в сторону, и Гоголь с готовностью соскальзывает с поцелуями ниже, прижимается губами к дрогнувшей жилке на шее, прикрывает глаза, касаясь бархатной кожи языком. Сигма весь такой: идеальный. Ровный оттенок кожи. Мягкие длинные волосы, светлые ресницы, правильные черты лица, красивые, длинные пальцы. Тонкое, по-кошачьи гибкое тело. Оно только кажется хрупким, и Гоголь знает, что за этой хрупкостью скрывается сила, которую не перебить даже ему. Поэтому Сигма для него — совершенство в несовершенном мире. Словно что-то неживое, ненастоящее. Но при этом… И это обманчиво. Потому что во время секса он становится совсем другим: более настоящим, неряшливым и живым, он избавляется от привычной маски управляющего, позволяет расширяться зрачкам, позволяет себе комкать простыню и терять дыхание, пошло стонать его имя… Сигма отбрасывает всё, что связывает его с прежней, дневной реальностью — и следа не остаётся от привычной сдержанности. Гоголь обожает видеть его таким. Гоголь обожает осознание, что это — его рук дело. — Ох, Сигма… — с тихим смешком шепчет он куда-то в висок парня. Сигма откликается на дыхание у своей шеи судорожным вздохом: его не задевает смех, он понимает прекрасно, что у Гоголя подобное — прямое выражение эмоций, и когда всё — через край, когда дыхания не хватает и не хватает слов… Пусть смеётся. А теперь им не особо и нужны слова. Сигма нетерпеливо закидывает ноги на его талию, ведёт бёдрами вперёд, разводя колени шире, пытаясь прижаться ближе, но Гоголь не даёт: играет с ним, растягивает удовольствие, мягко удерживает его руки прижатыми к кровати, покрывает запястья поцелуями, и у Сигмы кружится голова от рваных вдохов и метания по подушке. Он не выдерживает, снова вскидывает бёдра вверх, вжимается членом в его живот, пытается насадиться самостоятельно: не выходит — лопатками всё равно прижат к кровати. Гоголь ухмыляется и всё же освобождает одну его руку, ведёт широкой ладонью по выгибающемуся телу, оглаживает выступающие рёбра, опускается плавно на бёдра. Сигму от каждого из этих касаний прошибает электрическими разрядами удовольствия: от Гоголя тело сходит с ума, как сходит с ума вся реальность от его фокусов, и Сигма ныряет в предложенное безумие с таким открытым удовольствием, словно нет в мире ничего лучше. Впрочем, в этот момент так оно и есть. — Что? Хочешь? — тянет Гоголь, игриво оглаживая плоский живот и придерживая его за рёбра второй рукой, только теперь спускает штаны и медленно направляет член вперёд и вниз, придерживая парня за бёдра. Спешка ни к чему. В конце концов ему всё ещё не нужна лишняя боль. Член упирается в приоткрытую дырочку — тут Гоголь хорошо постарался, но всё же не входит пока — скользит между ягодиц, вызывает новый нетерпеливый жалобный стон. Гоголь ухмыляется: ему хочется продолжить, подразнить ещё немного, хочется ещё немного растянуть всё, вызывая новые нетерпеливые движения и жалобные стоны, но… Он и сам больше не может. Гоголь входит медленным, плавным толчком, но и этого достаточно для того, чтобы Сигма со стоном прогнулся, вжимаясь членом в его живот, цепляясь пальцами за его плечо. — Гоголь… — М-м? Хочешь сильнее? Ещё? Глубже? Сигма теряет остатки терпения окончательно: скулит и дёргает бёдрами навстречу, всхлипывает, а для Гоголя звучат музыкой все бессвязные «да» и «пожалуйста», и он наконец отпускает его, позволяя насаживаться и действовать самому. Сигма мгновенно перехватывает контроль и переворачивает ситуацию, толкает его на кровать, заставляя сесть и садится сверху, обнимает за шею. Гоголь облизывает губы, загнанно дышит, зачарованно глядя на откинутую в удовольствии голову, прикрытые глаза и струящиеся по плечам волосы. Есть что-то по-своему чарующе-отвратительное в том, как Сигма теряет остатки здравого смысла и стыда, отдаваясь на волю похоти и бесстыдства, приподнимается и насаживается снова с пошлыми хлопками, как скользит вверх-вниз, как мышцы дрожат от напряжения, не подчиняясь хозяину. Гоголь сглатывает и опускает руки парню на талию, не направляя, но придерживая, улавливая ускоряющиеся толчки и приближающуюся развязку, которая накрывает их обоих. Гоголь с рыком вжимает дрожащее тело в себя, кончает внутрь, Сигма обнимает его за плечи, и он чувствует на шее горячее, загнанное дыхание. Чувствует кожей бешеный сердечный ритм — эхо его собственного, и медленно поводит носом, втягивая его запах. Потому что даже вот так, ближе некуда, всё ещё в нём — и хочется ещё ближе, хочется дышать им, потому что… Его всегда так мало и всегда хочется больше, а Гоголю хочется всегда, всего и сразу: если бы он мог одновременно спать с ним, делясь сонным теплом и греясь в его объятиях, дышать одним на двоих жаром во время секса, разговаривать, каждый раз открывая в нём что-то новое, и показывать фокусы, сходя с ума от его искренних улыбок, и всё это одномоментно и сразу — Гоголь бы совмещал. Но совмещать выходит не очень, и… Он готов растягивать и делить их реальность на кусочки. В конце концов и это тоже — бесценно. Оно ведь — с ним. Гоголь улыбается своим мыслям, прячет улыбку у Сигмы в волосах, гладит его спину. Реальность всё ещё отдаёт безумием, но Гоголь обожает её такой — оттого и не торопится ссаживать его с себя и отстраняться — к чему? Сидеть вот так, вместе, выравнивая дыхание и обнимаясь куда приятнее, хотя что-то подсказывает Гоголю, что Сигма, по природе аккуратный, предпочёл бы подобному душ, но… Сигма знает, как ему нравится всё происходящее. Сигма не против полежать с ним вот так ещё немного, и чуть отстраняется, толкает его на спину, по-кошачьи укладываясь сверху. У Гоголя щемит в груди от взгляда на него: разнеженного от удовольствия, такого красивого, домашнего, тёплого, такого… его. После он, конечно, отнесёт его в душ, и они конечно повторят, но пока… — Я… придумал новый фокус, — как бы между прочем сообщает он, поглаживая пальцами ровную линию позвоночника. Сигма устраивает подбородок на его груди, поднимает на него светлый взгляд, загорающийся искренним интересом — и это Гоголь обожает в нём тоже.— Показать?.. И когда Сигма, улыбаясь самой очаровательной улыбкой в мире, с готовностью приподнимается, тянется к тумбочке, чтобы подать ему колоду, Гоголь понимает… Он вообще всё в нём обожает.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Bungou Stray Dogs"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты