Позволь этому умереть...

      С того злополучного вечера прошло две недели и наступил День знаний, как его гордо именовали воспитатели. Перваки из их детского дома, которых только летом к ним перевели радовались, что стали взрослыми и всё такое. Все же, кто был старше не разделяли восторга. В школу возвращаться не хотелось. Олегу вспоминалось его самое первое первое сентября год назад, когда его на линейку привела мама, даже вроде трезвая в честь праздника, как он держал огромный букет гладиолусов почти с него ростом и шёл к совсем другой школе в другом районе Питера. Теперь всё иначе. Его не держит за руку мама. Не факт, что она вообще помнит какой сегодня день. Они идут строем по парам — все, у кого линейка в десять утра. А вторая смена, которым к двенадцати, пойдёт потом. Среди них есть и совсем взрослые из девятых и даже парочка ребят из десятого и одиннадцатого классов и малыши. И они уже не совсем маленькие, но далеко не взрослые — дети из начальной школы и восьмых классов. Настроение было ни к черту. Мало того, что накатывали воспоминания и раздражали своим энтузиазмом мелкие, так ещё и запретили идти в паре с Серёжей. А они вообще-то друзья и Серёжу доверять кому-то другому опасно! Мало ли как его могут обидеть. К тому же Ленка, державшая Олега за руку раздражала. Всё время дёргала, поправляла, пыталась заговорить. А его Серый шёл через две пары от них и даже не уследишь за другом. Вообще в их детском доме было две жутко раздражающих девчонки: Ленка и Катька. И как назло, одна шла в паре с ним, а другая с Серёжей и тоже максимально бесила. Она чуть ли не легла к Разумовскому на плечо, шептала что-то на ухо и хихикала. Так и хотелось встать между ними. Это его друг между прочим! Пусть со своими подружками щебечет, дура. О чём она вообще может говорить с Серым? Она же тупая, даже пять плюс пять пол-урока считать может, а туда же — их умнику на ухо что-то шепчет. Бесит.

***

      И, вот, теперь они стоят, как придурки по линеечке. Вернулись в школу, где его, Серёжу все или почти все ненавидят. Почему-то им не разрешили идти от детского дома и стоять рядом с Олегом и это уже совсем бесит. Ещё бесит идиотская огромная белая рубашка, в которую его нарядили в честь этого, с позволения сказать, праздника. Бесит и, стоящая рядом Ленка, которая всю дорогу до школы не замолкала о каких-то своих делах, он честно говоря, не слушал её совершенно. Настроение было ужасным и хотелось поскорее сбежать, уйти на его место. Теперь уже их с Олегом общее — поправил он себя. Там было хорошо, шумел залив и пахло солью и йодом. Там была большая лохматая собака, которую звали Шарик, наверное, по крайней мере она на это слово отзывалась. С собакой и Олегом они бы играли в догонялки и кидали палку, чтобы Шарик нёс её к ним. А теперь нужно стоять и ждать, слушать нудную речь директора про корабль «школа», который отправится в путь и станет их домом на ближайшие девять месяцев. Ну уж спасибо, его дом и так не такой, каким бы его хотелось видеть. Жить в школе — это уж слишком.       Серёжа внимательно оглядел свой класс и вообще людей стоящих рядом с ним. Почему-то не было противного Альберта и их первой училки Тамары Васильевны. Вместо неё во главе их класса стояла какая-то молодая и красивая женщина. Она улыбалась, а потом отвела их в класс. Представилась, как Анна Семёновна и сказала, что теперь их классной мамой будет она. После она проверила журнал и познакомилась со всем классом, они забрали потрёпанные советские учебники из библиотеки, которые понадобятся им во втором классе. Сказала какие-то добрые слова о том, что рада такому замечательному классу и отпустила их домой. Но до холла, где сидела воспитательница и ждала их снова пришлось идти с противной Ленкой, пока Олег болтал с Катькой. Серёжа решил, что теперь он не любит этих двух подружек. И что Олег — мерзкий предатель и сегодня он пойдет на их место один. И один будет играть с большим лохматым Шариком. Вот прямо сейчас и пойдёт туда.       Когда они почти подошли к детскому дому, Разумовский выдернул руку из цепких ленкиных пальцев и быстро побежал на свой любимый одинокий берег залива. Слёзы против воли текли из глаз мальчика. Его предавали многие, но Олегу он зачем-то поверил тогда, летом перед лагерем.

***

      — Серый? Серёж! Ты где? — кричал Олег, обегая в поисках друга пустынный пляж.        Разумовский почему-то сбежал из строя, когда их вели в детский дом. Не пришёл на обед и просто в комнату. Олег обыскал весь детский дом и весь двор вокруг, теперь вот пришёл на их место, а друга и здесь не оказалось. Непонятно было куда он пропал и почему он в целом убежал без него. Не мог же Серёжа оказаться предателем, как его родители…       — Волков, — строго сказал он сам себе, — родители тебя не предавали. Папа погиб на войне, а маме нужно лечение! И Серый предать тебя не мог. Он же твой друг. Друзья так не поступают. Он просто обиделся. Или испугался. Да, точно! Он испугался чего-то.       Чего мог испугаться Серёжа Олег не понимал, но, зная друга, понимал что чего угодно. У мальчика было немало врагов в детском доме и школе. Волков не так долго ещё с ним дружил, но уже знал, как важно защищать Разумовского от всего мира. Почему-то мало кто понимал насколько страшно мальчику в этом огромном злом мире. И ещё меньше людей понимали, что Серёга — замечательный друг и вообще самый лучший в этом дурацком месте мальчик. Но, главное, что это понимал сам Олег. Понимал и был готов спасать и защищать до последнего. Как его отец защищал их страну.       Олег сжал в кулаке отцовский кулон и продолжил поиски Серёжи. Его друг обязательно найдётся и он спасёт его от всех-всех страхов и ужасов в этом ужасном мире, где могут пропасть даже мама с папой.

***

      Разумовский сидел на камне в окружении уже разлохматившегося по-осеннему рогоза и что-то ожесточённо рисовал в своей тетради. Альбом для рисунков, который ему подарили в конце первого класса закончился, а рисовать в том, который отдал этот предатель не хотелось совсем. Слёзы противно засохли на ветру, обжигали кожу и щипали глаза. Чёрный карандаш оставлял на клетчатом листе рваные линии и грубые штрихи, которые всегда в таком настроении собирались в Его портрет. Птица снова был где-то рядом, хоть и обиженно прятался. Наверное он стоял сейчас за кустами и внимательно рассматривал Серёжу своими жёлтыми глазами. По коже пробежал неприятный мороз. Он не любил, когда Птица злился на него, это всегда заканчивалось плохо. А в последнее время, как только Серёжа близко подружился с Олегом, Птица всегда был очень злой.       — Не ругай меня! Не злись, — выкрикнул Серёжа. — Я буду хорошим. Мы снова будем дружить. Обещаю… — мальчик снова всхлипнул и размазал слёзы по щекам кулаками. Он сидел и дрожал от холода и истерики.       Заросли рогоза рядом с ним хрустнули и кто-то пробирался через них к плачущему мальчику.       — Птица?       — Кто? Серый, ты чего?       Перед Серёжей стоял растерянный и испуганный Олег с пухом в волосах и новых царапинах на загорелом лице.       — Я вроде на птицу не похож, только на волка, — он рассмеялся и протянул Серёже руку. — Чё ты убежал? Я за тебя испугался совсем… — Волков обессиленно опустился перед другом на колени в грязный илистый песок и принялся его осматривать на предмет ран.       Разумовский, увидев предателя, зло нахмурился, вырвал руку и кинулся бежать. Даже Птица его предал и не пришёл, а этот гад припёрся и делает вид, что друг. Притворяется хорошим, заботливым. Врун! Серёжа твёрдо решил его ненавидеть. Иначе опять предаст. Прав был Птица. Всегда был прав.

***

      Он очнулся от сна и не сразу понял, где находится. Во сне рядом снова был Олег. Добрый, любящий, заботливый. Но самое главное — живой. К сожалению, вокруг оказалась ненавистная больничная палата с мягкими стенами. То же окно с пуленепробиваемыми стёклами и без возможности его открыть. И то же плотное одиночество. Даже Птица исчез из поля зрения какое-то время назад. Серёжа не то чтобы понимал сколько именно времени прошло. Его дни, недели, месяцы, а может уже и годы были совершенно одинаковыми: кошмары или приятные сны, которые дают гораздо больше боли своей нереальностью; лекарства в вену, таблетки; еда с пластиковой ложки, как в самом первом детском доме, которой его кормит санитарка почти насильно; головная боль и боль во всём теле, когда лекарства немного отпускают; тревожность и самое ужасное — необходимость продолжать жить. Доктор Рубинштейн тоже перестал к нему заходить и его больше не возят к нему в кабинет. Даже санитарка, которая кормит, даёт лекарства и, что совсем омерзительно, моет его, с ним не разговаривает. Видимо всем работникам больницы это запретили, когда он начал требовать дать ему летальную дозу или пытался выкупить свободу или, может, когда он пытался выяснить судьбу своей социальной сети.       Ему запретили всё. Всё, кроме одиночества, боли и наркотических трипов от лекарств.       — Кто научил тебя сдаваться, расскажи? Строга тюрьма. И кто отдал тебе приказ не нарушать режим? — услышал он знакомый надменный шёпот.

***

      Серёжа быстро бежал по вязкому песку по направлению к небольшому обрыву. Лучше было рухнуть вниз, чем разговаривать с этим предателем, который бежал следом. Бежать, бежать, бежать… Ай! Разумовский запнулся о торчащий корень и на скорости рухнул в песок. Содранные в кровь ладони и колени, окончательно испорченная парадная одежда. Но самое обидное — Олег, упавший рядом на колени и крепко обнимающий.       — Ты меня напугал… Зачем сбегаешь? Кто тебя обидел? — шептал Олег, стирая грязь с его ладоней своим носовым платком.       — Ты! — обвиняющим тоном крикнул Серёжа и вновь попытался вырваться. — Ты… Ты не со мной стоял и… И вообще ко мне не подходил и не сидел… И вообще… — он захлебывался слезами и хлюпал носом. — Предатель!       — Что? Я… Я не… — это не я так решил! Я думал, что тебя обижает кто-то, искал тебя везде. Не убегай больше… Пожалуйста, — Волков грустно посмотрел на друга и слабо улыбнулся, — пожалуйста.       Разумовский тихо всхлипнул и совсем по-детски прижался к нему. Простит, конечно. Это его единственный друг. Даже Птица бросил, а Олег, вот, искал, волновался. Не предатель он. Он его смелый и сильный волк. Мальчики с трудом встали с песка и кое-как отряхнувшись, побрели к детскому дому. Надо было переодеться, вымыть руки и уговорить повариху тётю Машу дать им хотя бы по куску хлеба.       Скоро их жизнь изменится. Обязательно изменится к лучшему. Олег был в этом уверен.