пустота меня плотней

      Смирение или притворство? Не имеет значения в нынешних реалиях, по крайней мере именно этим убеждает себя Игорь Гром, просыпаясь каждое утро.       Он открывает глаза и дает себе две минуты, чтобы прислушаться и потом сделать вид, что не слышит.       Половина шестого утра, потрескавшаяся побелка потолка в его квартире, едва уловимое дребезжание связи по его венам. Живой.       Половина седьмого утра, и Игорь делает вид, что не чувствует ничего. Он заставляет себя думать о работе, о Юле, о чем угодно, кроме скулежа на том конце связи, иногда пробивающегося через возведенную Громом стену. Он ненавидит её — эта связь отравляет его мысли, заражает его кровь и вытягивает из него силы, сколько бы Игорь не старался отдалиться от неё. Разумовский был жив и вибрировал на том конце тягостно и болезненно, но по-новому, не током, а ожогами под кожей; боль его была душевной и жгла словно кипящее масло.       Гром привык игнорировать и притворяться, делать вид, что не чувствует ничего, что его родственная душа мертва. Забыть и не вспоминать, сколько бы не болело, сколько бы не тянуло за вены как за струны гитары. Игорь. Игорь. Игорь. Шепотом под ребрами как мантру, которую Гром притворяется, что не слышит.       У него есть Юля, чтобы забыться, чтобы заглушить, чтобы притворяться. У него есть Юля, чтобы зацеловывать вину. У него есть Юля, с которой нет тока по венам, присутствие которой не бальзам на душу, но заглушка для воя в груди. Как пробка для слива в ванной.       Игорь в отрицании и не понимает, как люди справляются, находя своих родственных и отталкивая их. Он в отрицании и запихивает боль Сергея далеко-далеко, чтобы не чувствовать его даже самое короткое мгновение.       У него задержания за задержанием, сбитые и незаживающие костяшки пальцев и время от времени вибрацией под ребрами тончайшее Игорь… Ничего кроме этого, только имя вновь и вновь. Игорь игнорирует и никогда не выходит на связь; то ли наказывает, то ли боится.       Ничего не меняется за целый год, только Гром научился игнорировать и не замечать дребезжания, а может вновь барахлит их связь, он не знал, да и ему не было дела. Ему было бы все равно, даже если бы связь оборвалась навсегда. Он лжет себе в этом, но продолжает повторять себе это. Он не признает, что без мягкого ИгорьИгорьИгорь он не представляет своего существования.       — Забудь, его больше не существует в твоей жизни, — убеждает себя, плюхаясь бухим в наполненную ванную в одежде.

***

      Игорь, Игорь, Игорь…       То ли вслух сухими губами, то ли вибрацией в голове по истертой связи, за которую Сережа держится, как за единственную ниточку к реальному миру. В ответ только болезненный отталкивающий импульс — стена которую Гром возвел между ними.       Птица клацает над ухом едким смехом, когда Сережа отворачивается от зеркала и сжимает голову руками. Игорь, Игорь, Игорь! Своеобразная молитва, отравляющая мыслями о мести Птицу (наказать) и заражающая надеждой Сережу (вымолить прощение).       Вениамин Самуилович мягок и заботлив; он делает вид, что не слышит шепота Сергея, но делает заметку об этом в его личном деле. Он терпеливо ждет, когда майор появится на пороге его лечебницы, но этого не происходит и не происходит. Досадная задержка с его стороны.       Он смотрит, как Сергея ломает по мягкому полу палаты, и как его потрескавшиеся губы шепчут заветное имя, а потом смотрит в экран телевизора, где отмечают отважный и безрассудный штурм центральной тюрьмы, которую захватили заключенные, Игорем Громом. Он смотрит и догадывается об их связи, отмечая для себя это интересным феноменом; один из родственных в отрицании и связь причиняет боль обоим. Для душевного состояния Сергея это и вовсе не к добру, но что-либо с этим сделать было невозможно без визита Грома.       Сережа же наивно продолжает верить; вот попросит он сильнее, и Игорь сдастся, откроется их связи и тогда так гореть под кожей перестанет, будет лишь умиротворяющее жужжание, какое было до всего этого. То самое, как в казино, когда они впервые пожали друг другу руки и болеть перестало. Ох, Игорь, Игорь, Игорь…       Птица взмахивает крыльями, каркающим смехом заполняет палату, называет Сережу наивным дураком, грозит убить Грома. Разумовский прячет себя в ладонях от него, зажимает уши, чтобы не слышать, и забивается в углы, чувствуя обжигающую боль по венам, когда на свой умоляющий шепот Игорь перекрывал кран их связи и словно кислоту выливал на открытые раны. Игорь, Игорь, Игорь…       — Забудь, он не появится здесь никогда… Мы не нужны герою. — плюется Птица, шелестя черными перьями.