пустота меня плотней

      Игорь костяшки пальцев потирает ладонью и головой прикладывается к холодной шершавой стене одиночки, ощущая, наконец, как гнев понемногу начинает сходить на нет. Без мельтешащих лиц бывших коллег думается куда проще, без их шепотков за спинами, без надменной ухмылочки Стрелкова, без сетования Федора Ивановича. Без этого всего кажется, будто дышать становится проще, но на деле вместе с тишиной камеры на плечи накидывается тяжесть — он, без сомнений, в той ещё жопе, потому что Стрелкову нужно лишь дело закрыть, а правда ли Гром виновен, его не интересует.       Поначалу Игорь просто горит от гнева; он злится на всех, начиная с Дубина и всех в отделении вплоть до чертовых ФСБшников, совсем не желающих слушать о его уликах, и заканчивая пресловутым Разумовским, что ему бутылкой по голове зарядил и так нелепо подставил.       Рана от удара всё ещё саднит, путает его мысли, когда глаза прикрывает, стараясь вспомнить ещё хоть что-то, и картины подбрасывает странные, вряд ли граничащие с реальностью. Игорь берёт под большое сомнение, что Разумовский в том расписном халате, стоящий над ним аки Венера Боттичелли с выражением отрешенной грусти и скорби на лице, с картинно развевающимися волосами на ветру, будто разрываемый каким-то выбором, был реальностью. Так же Гром с сомнением относится к другому видению, пульсирующему в мозгу вместе с болью в пробитой голове — тому, где Сергей его голову на коленях своих держит и едва ли не в лоб целует, прощение вымаливая. Игорь мысли о нём отталкивает, отбивает, будто шары кием в бильярде, и кипятит себя в гневе и злости, пока не оказывается в одиночке, а тишина не забивает весь эфир, не заполняет его голову и запал раздражения не тушит.       Игорь в какой-то степени смиряется со своим положением, остывает немного и даже возвращается мыслями порой к тем странным видениям, анализируя их, строя догадки. Он постоянно думает, думает, думает, заполняет себя негодованием и злостью, а когда всё это утихает, он, наконец, слышит тишину. Глубокую, утробную тишину у себя внутри, которая будто оглушает, едва стоит её заметить. Гром даже дергается, ладонь к груди подносит, будто может что-то поправить этим жестом, чтобы заработало всё вновь, но ничего не меняется.       Такое и раньше бывало — Игорь с ощущением знаком, но все разы до этого он не знал, кто его родственный, не представлял никоим образом его и не касался с осознанием того, что это вот оно, то самое, оттого и беспокойство его не накрывало, но сейчас было иначе. Разумовский был более чем реальный, в отличие от фантомного образа в голове. Он рук его касался не раз и ощущение это несравнимое ни с чем по венам разносил с прикосновениями. И пусть как по нотам разыграл это странное представление с Волковым, перед тем, как бутылкой по голове двинуть, подделать то ощущение колючей панической атаки, режущей вены, вряд ли смог бы. Игорь до сих пор чувствует его горечью на кончике языка и оттого ладонь непроизвольно трёт пальцами, где обычно связь зудела, а сейчас глухо молчит пустотой, как будто её отрезали, как будто вырвали с корнем и оголенные провода оставили, раскуроченные в мясо.       — Ты ж живой, да? Только попробуй кони двинуть... — низко рычит Гром, потирая большим пальцем по линии сердца на ладони, но ответа не получает, ничего не получает, лишь болезненную пустую тишину.       Он не позволяет себе уверовать в плохой исход — их связь всего-то барахлит, она наладится вновь через пару часов, задребезжит, как старенький системник, и тогда Игорь вновь сможет крутить узлы негодования на Разумовского.       Вот только время идёт, проходит уже шестой час, а ничего не меняется. Грома это напрягает — настолько долго их связь никогда не прерывалась. И Игорь мечется по камере, цепляясь с одним единственный вопросом к бывшим коллегам — живой ли Разумовский, не поступало ли из офиса каких-либо вызовов. Все смотрят на него, как на полоумного, не поддерживают диалогов, и только Зайцева чуть качает отрицательно головой на его вопрос и брови в удивлении хмурит, когда Игорь выдыхает шумно.       Он понятия не имеет, что Сергей сделал с их связью, что та отключилась вот так просто; оборвать её вроде как нельзя, никаким способом вырвать из себя, кроме смерти, уж Гром об этом знает — наездился в своё время на вызовы, где народ вены вскрывал и животы вспарывал, лишь бы не зудело. А раз тот жив, значит какой-то другой способ нашёл для этого, вот только смысла Игорь не видит обрывать всё сейчас.       Он думает об этом много, потому что больше ему делать в камере нечего, но все теории, которые приходят на ум, достаточно странны и абсурдны, все нужно проверять досконально. Он откладывает их на потом, на личный разговор с Разумовским, который, благодаря Диме и Юле всё же состоится, и которого Игорь ждет слишком уж сильно — перед глазами вновь картинное выражение Венеры, отзеркаленное на лице Сергея маской печали, и ощущение невесомых поцелуев на лбу.

***

      Внутри колыхает и бурлит, словно перед извержением вулкана, и Игорю даже кажется, что он чувствует привкус пепла на языке, ощущает, как раскаленная лава по венам бежит. Он злится, он задушить готов голыми руками, гонимый только на тяге своего гнева и разочарования. Он ладонь правую трёт на автомате, потому что так проще, чем мириться с пустотой.       Он не знает, чего именно ждал; ничего, кроме кокетничающего тона ИИ, не отвечает его ожиданиям, словно кость поперек горла становится, и Игорь кривится. Он думал, что, чем ближе будет к башне, к Сергею, тем скорее связь оживет, затарахтит, подобно старому байку Прокопенко, но ничего. Тишина не проходит, высасывает надежду, отравляет сомнениями — она расползается будто бы плесень по внутренностям Игоря, поднимающегося на лифте к уже знакомому офису, и заражает его пустотой, делая кости полыми, ломая его.       — Моё почтение, Игорь, — Сергей полусидит на краю своего рабочего стола, улыбается диковато, и несет от него совсем не лёгким флёром туалетной воды от Армани, перемешанной с ароматом дорогого шампанского и шоколадных батончиков из автомата, а гарью. Игорь даже не узнаёт его поначалу — черты лица будто острее стали, взгляд поменялся на хищный. Он словно и не знает этого Разумовского, совсем найти не может в нём того неловкого и смущённого молодого человека, с кем связь у него была.       — Что ты сделал? — Гром задает вопрос, который терзал его последние сутки, который душил, пока он сидел в тёмной камере и считал каждый час, а в ответ получает лишь вскинутую в удивлении бровь.       — О чём ты? — Разумовский усмехается, голову набок склоняет, и наверняка знает, о чём спрашивает его мужчина, но забавляется, мучает неизвестностью. — Ах, Игорь, так ты о связи? Неужели не чувствуешь её? Интересно.       Гром на сказанное хмурится, зубы сжимает и делает мысленную отметку себе, подумать над этим ответом Сергея позже, потому что сейчас совсем нет для этого времени. Времени ему не хватает катастрофически ни на что, даже на собственный вдох, даже на то, чтобы отойти от хаотично-быстрых движений Разумовского, его ударов под дых, в ребра и по лицу. Зато на ответные удары ему всего достаточно; и на стол опрокинуть удаётся, и пояс с зарядами сорвать, и нарукавник с огнеметом один содрать к чертям. Даже в захват взять. Ощущения от этого у Игоря, хотя, спорные; Сергей дергается в его крепкой хватке, дышит тяжело и его распатланные рыжие космы в глаза и рот Грома лезут — совсем не похожие на те нарисованные кудри итальянским художником, совсем не похожие на волосы Разумовского — сейчас те как топорщащиеся перья.       Странно. Так странно, что у Игоря на зубах скрипят сомнения, потому что от Сергея пахнет чем-то горючим, чем-то животным. И ещё вся эта драка… Гром не чувствует ничего; ни отдачи, ни боли от ударов, которые он наносит Разумовскому, ни даже намёка какого-то на резь в мышцах или раскат тока по костям. Нет ничего, хотя должно быть, и мысли об этом отравляют Игоря. Что-то не так, что-то не то.       Он ощущает себя будто распоротым — все внутренности и кости наружу. Он ощущает себя будто бы сломанным — Разумовский в его руках, близко, как только может быть, а внутри всё такая же глухая тишина, пугающая тишина. А тот смеется, сдувает с глаз спутанную паклей челку и скалится окровавленной улыбкой. Игорь не смотрит, Игорь почти тонет, но виду не подает.

***

      Тело начинает приятно ныть болью спустя минут пятнадцать после того, как улеглась пыль после драки. Только его собственной болью и ничем больше, только ею родимой, и Игорь зубами скрипит. Он глядит на Юлю и Диму, на привязанного к стулу Разумовского, и чувствует, как ком к горлу подступает.       Сергей смеется; смотрит на Грома насмешливо, будто не проиграл вовсе, хохочет над ним надменно, будто все мысли его читая в лёгкую. И Игорь терпеливо выдыхает, стул подкатывает к себе ближе, на котором сидит побежденный миллиардер, и на подлокотники его опирается, нависая над привязанным к спинке мужчине.       — А ты чего веселишься, злодей? — он старается звучать небрежно, но острый взгляд Разумовского настораживает, зарождает долю сомнений, не припрятано ли у того в рукаве пару тузов.       — Хм, с чего бы начать, Игорь, — Гром кривится на обращение — тот будто каркает его имя, злостно и небрежно, и это совсем не похоже на те несколько раз, когда Сергей звал его по имени. Тогда было робко и мягко, с приятным урчанием по связи — как будто вообще в другой жизни и с другим человеком. Игорь кривится, а Разумовский продолжает: — Ну, может, с того, что для полиции ты — Чумной Доктор? Который сбежал из тюрьмы и устроил теракт? Или, может, из-за этого твоего выражения на лице? — хмыкает, дергаясь на стуле вперёд и глазами цепко впиваясь в полицейского. — Как ощущения, майор? От этой пустоты больно? Мне дико интересно.       У Игоря дыхание в горле застревает; хочется наброситься, костяшки в мясо содрать о его симпатичную физиономию, выбить эту надменную усмешку, потому что больно стало после вопроса, будто тот клапан сейчас содрал к чертям. Он сдерживается усилием воли, а потом чувствует на себе озадаченные взгляды Пчёлкиной и Дубина — те не понимают сути вопроса, ждут пояснения от Игоря, если тот решится всё же расшифровать этот ребус, а Разумовский продолжает капать ядом.       — Ты не сказал им, верно? — смеется безжалостно, волосы сдувает с глаз и языком по разбитым губам проводит, кровь собирая. — Ну, конечно, ты ведь доблестный майор полиции, а тут… Твоя свора собак загрызёт тебя за это?       Игорь отшатывается от стула, отступает на шаг и ощущает, как из лёгких воздух весь выбивают, будто ковер от пыли. Его связь всё ещё оторванная, её нет больше, но слова Разумовского всё равно жалят больно — Гром не знает, загрызут ли его, но мнение поменяться может.       Тишину и самодовольный вид Сергея разбивает Юля, которая сидеть в безмолвии не хочет, которая, если не получает ответов на эти странные нападки Разумовского на Игоря, решает другие его проблемы парой свайпов по экрану смартфона. Включает запись разговора, стирает усмешку с окровавленных губ, взглядом награждается приправленным ненавистью — Игорю, впрочем, дышать немного легче становится благодаря ей. Но с глубоким вздохом ему сильнее хочется вдавить Разумовского в кресло, встряхнуть его за плечи и узнать, что же он, мать его, сделал с ним такое, что теперь ощущение такое, будто ему пару позвонков вырвали, выскоблили половину внутренностей и зашили полупустым.       — Уже скучаешь по ощущениям? — хмыкает на вопрос Сергей, взгляд ехидный на Грома поднимая. — Забавно.       Он больше ничего не добавляет, демонстративно отворачивается к панорамному окну и молчит, даже улыбку стирает с губ, а Игорь всё равно не узнает в его чертах того Сергея Разумовского, которого впервые встретил в стенах этой башни порядка двух недель назад. Горько, скрипит на зубах песком непонимания и досады — отлично отыгранный спектакль, он купился без единой задней мысли и даже решился довериться, подпустить ближе. Глупо и горько.

      ***

      Пустота в груди не исчезает ни через час после задержания Разумовского, ни через шесть часов, ни через сутки. Привыкнуть к ней не получается в полной мере даже спустя долгие недели — она, будто кислота, разъедает всё внутри Игоря, и ему кажется, что лучше было бы вообще никогда не находить, чем сейчас вот так потерять. Хотя, он ведь даже не потерял, просто что-то сломалось.       О том, что сломанным оказался сам Сергей, Игорь узнает многим позже, уже после вынесения приговора и определения того в лечебницу. Грому дела нет — его связь больше не активна, её нет совсем, оттого и о Разумовском ему нет резона думать, но иногда мысли проскальзывают. Фантомные ощущения, будто мягко зудит по венам, когда на самом деле тишина глухая, или ладонь покалывает робко, будто перышком щекочет. Они редкие и не длящиеся долго, исчезающие, едва успев привлечь к себе внимание Игоря, а тот от них мигом хмурится и кепку на глаза пониже натягивает — сложно это всё.       Юля, хотя, о его связи с Разумовским знает, — поняла всё из их с Сергеем записанного диалога, — и даже расспросить его пытается, то ли почуяв интересную тему для расследования в своем блоге, то ли чисто по-дружески, поддержать и понять желая. Её энтузиазма Игорь не разделяет и вопросы игнорирует профессионально, отворачиваясь и шавермой закусывая тишину. Он не хочет ни с кем говорить про Сергея, надеется, что, если оставить это всё позади, то тянуть так пустотой внутри перестанет и он привыкнет. На больное ведь нельзя давить, чтобы зажило быстрее, верно?       Он правда старается не давить, но иногда за закрытыми веками видит рыжие волосы, едва касающиеся ворота халата, накинутого поверх футболки, пару прядей, заправленных за ухо, бледный изгиб шеи. Место, куда Игорь хотел бы уткнуться носом и задышать, запах кожи, волос и одеколона жадно глотать и чувствовать, как протяжной нотой скрипки тянет где-то на уровне горла. Его единственное странное желание, незримой тенью последовавшее за ним с той ночи, когда спектакль закончился и связь оборвалась. То единственное, что ему нужно было, и то, что Серёжа позволил бы. То, чего он так и не сделал и о чём скулил, утыкаясь в подушку вспотевшим лбом глубокой ночью.       Игорь глаза потирает и картонку от шавермы сминает в руке, остатки уже остывшего на ветру американо в себя выливает, чтобы горло смочить, и поднимается. Им всем уже пора расходиться, и Гром настаивать на том, чтобы задержаться, не собирается — он морально истощен, спать хочет из-за последних бессонных ночей и под напором Юли почти сдаётся, борясь с желанием то рассказать всё, то ещё один телефон ей сломать.       Он в подъезд забегает довольно бодро, здоровается за руку с Василием Петровичем с первого этажа и по лестнице через ступень поднимается. Именно тогда его словно волной накрывает, с ног сносит, и он спотыкается, на колени падает и за перила вовремя успевает ухватиться, чтобы подбородком о ступень не проехаться. Вот только боли не чувствует, чувствует кучу всего другого; будто на усилителях выкрученная на максимум смесь из ощущений ужаса, скорби, страха и безграничной вины. И такого же резкого непонимания, какое растянувшийся на лестничной площадке испытывает Игорь.       Гром рукой по груди шарит, будто сквозь ребра пробраться пытаясь, будто нащупать хочет, убедиться, что реально, сделать чуточку потише. И задыхается, и дышит, наконец. И тыкается в эту бурлящую связь, в её нутро, переполненное паникой, сожалением и тихим скулежом, пропитанное знакомым ощущением чужой души.       — Игорёк, ты там не расшибся? — Василий Петрович спрашивает где-то этажом ниже, а Гром ответить не знает как, потому что, кажется, будто да, расшибся вдребезги, а кажется, будто собрали воедино, заполнили до краев.       — Живой, — отмахивается севшим голосом и на ноги поднимается, цепляясь за эту в агонии бьющуюся связь, как одичавший. Почему опять? Почему долго так? Почему ощущения как те старые, как с тем Разумовским, который у Игоря промеж рёбер застрял на уровне, где сердце бьется. — Что за черт…       Игорь дышит тяжело, глаза прикрывает и горечь чужой панической атаки ощущает на кончике своего языка — тот так напуган, так трясется, так потерян, что Грому успокоить хочется, руками коснуться, потому что перед глазами образ его в том чертовом халате с выражением непонимания и ужаса, с выражением грусти и мольбы, с выражением Венеры, а не тот неизвестный, хищный зверь, который вообще не сочетается с Сергеем никак.       Игорь поясницей к подоконнику прислоняется на лестничной площадке, ладонями лихорадочно лицо трёт и вдох короткий делает, прежде чем вновь глаза закрыть и попробовать пригладить чужую бурю. Получается у него так себе — Разумовскому совсем плохо, его едва ли не колотит, и, наверное, знай Игорь, где того держат, сорвался бы туда, лишь бы понять, черт возьми, что не так с ним. Но, кажется, понимает и так, едва слышит в своей груди тихий скулёж — то ли внутри отдается, то ли снаружи Серёжа прижимается куда-то в районе ключицы. До мурашек.       “Прости, Игорь, мне так жаль. Я не смог, мне так жаль, я не хотел…”       Его сумбурный шепот, льющийся по венам, разобрать почти не получается, но Гром разбирает, чувствует каждое слово, и ощущает, как почти физически больно становится, когда припоминает то видение, где Разумовский так же вымаливал прощение и губами невесомо по его лбу водил.       Весьма красноречиво выругавшись, Игорь отталкивается от подоконника, шарит по карманам и телефон свой старенький вытягивает, набирая номер Федора Ивановича, пока по лестнице спускается. У него внутри всё вопит чужими эмоциями, дрожит страхами и сожалениями, жмется стыдливо и робко, бесконечно виновато, и ему кажется это предельно странным, ведь разве может так быть, чтобы связь обрывалась как у них?       Игорь не знает, но хочет выяснить, потому что пустоту ощущать вновь в себе желания у него нет, потому что пустота эта его душит и родственного его терзает до ментальной дрожи. Потому что неправильная она, дикая, как болезнь, лечение которой только предстоит найти.