помощь нуждающимся

тэхён думал, что будет проще. хотелось, чтобы было проще, но… — с каких пор мы стали спать раздельно? чонгук звучит недовольно и даже агрессивно. его запах не то что горчит на кончике языка, он болезненно щипает носоглотку и кажется, будто злобно разъедает изнутри чувствительную слизистую. тэхён может его понять. нет, серьёзно. он пиздец как понимает его, но это неопределённое чувство, которое возникает теперь, стоит ему увидеть брата не прекращает чавкающим влажным и затягивающим мять его горло изнутри, не прекращает сжимать костлявый кулак где-то в брюшине. не прекращает выжигать вспухшую по краям и явно воспалившуюся метку на его шее, до тянущей и тупой боли. он не избегает омегу, просто так получается. тэхёну нужно время, у него даже в своей голове толком осознать всё до конца до сих пор не получается, поэтому он и находится в полном раздрае со своим внутренним альфой, который чуть ли не скулит, как щенок от восторга, счастья и осознания полной принадлежности любимому омеге, в то время, как сам тэхён чувствует себя беспомощным и потерянным. тэхён правда думал, что будет проще, но в действительности он оказался не готов. — ты ещё и игнорируешь меня? взгляд чонгука становится совсем уж нехорошим, а запах начинает натурально душить своей плотностью, оседая вязким налётом на корне языка. кажется, тэхён даже видит его прорезавшиеся клыки, когда омега дёргает верхней губой во вспышке неконтролируемого гнева. — не говори ерунды, хён, я просто устал. у альфы в глазах жжёт от того, как он вглядывается в острые скулы брата, в его тонкий изгиб угла рта и маленькую родинку под нижней губой. в точёную запаховую жилу на крепкой и напряжённой шее. и в чёрные сердитые глаза, которые уже через секунду затапливает алым. чонгук злится, так явно и бешено злится, что волны этих эмоций давят на него с такой силой, что почти пригвождают к полу. — значит, ерунда? тэхён тяжело вздыхает, пытаясь обойти чонгука, загородившего ему проход в собственную комнату, но когда его вдруг грубо швыряют острыми лопатками прямо в стену он только удивлённо выдыхает, распахивая глаза. — ты думаешь, я совсем идиот? — омега встряхивает его за грудки. — думаешь, я не вижу, как ты дёргаешься, стоит мне коснуться тебя хоть пальцем? как ты постоянно трогаешь мою метку? да ты ведь даже не дал мне её залечить! чужие феромоны становятся настолько едкими и неприятными, что тэхён морщится словно от боли. он осторожно опускает ладони на напряжённые руки брата с выступившими венами и больше ничего не делает. чонгук редко выходит из себя и по-настоящему разозлить его получалось только у родителей. видимо, до определённого момента. — или ты жалеешь? — вдруг выдавливает омега и поражённо замолкает. рот сковывает и больно дёргает от внезапной догадки, и чонгук ничего не может сделать, даже договорить. он чувствует как его влажные глаза начинают предательски блестеть, и он пялится, пялится, пялится, будто впервые видит: на дрожащие мягкие ресницы тэхёна и его растерянное, почти испуганное лицо. — что?.. нет, конечно, нет. чонгук так резко вдыхает, что аж в горле хрустит. кажется, что от облегчения, вот только легче почему-то не становится. — тогда, что с тобой происходит? — он снова заводится, снова дёргает не сопротивляющегося альфу на себя. шипит, как рассерженный кот и щурится, смотря со злостью и непониманием на обнажённую оливковую шею с покрасневшей меткой, к которой после течки он так ни разу больше не прикоснулся. не позволили. связки сипят и срываются. обрываются. рокочут. чонгук сдерживается, чтобы не сорваться на полноценный рык. тэхён моргает, будто ему в глаза что-то попало. длинные пушистые ресницы слипаются чёрными кольями. он устало вздыхает. — мне нужно было время. не каждый день меня метит родной брат, знаешь ли. чонгук сдвигает тёмные брови к переносице. — так в этом всё дело? в твоих ёбаных загонах, о которых ты умалчиваешь, вместо того, чтобы поделиться своими переживаниями со мной? тень от растения на подоконнике падает альфе на гладкую скулу, слегка розоватую, цвета сочного персика. он неопределённо пожимает плечами, расслабляясь в чужих руках и вжимаясь кудрявой макушкой в стену позади себя. смотрит на него сквозь полуприкрытые веки и сам не замечает, как начинает ненавязчиво поглаживать напряжённые татуированные запястья и ладони омеги, всё ещё удерживающие его за грудки в слабой и какой-то неловкой попытке успокоить. запах чонгука больше не давит своей горечью, но и дышать полной грудью тэхён всё ещё не решается. боится задохнуться. от чужой одежды привычно тянет машинным маслом и газировкой, сладкой тёплой колой, пролежавшей день на солнце открытой. наверняка чонгук возился после пар в их машине, пока сам альфа успешно грыз и изводил себя изнутри. он даже универ второй день прогуливает по этой причине, хотя умом понимает, что вряд ли кто-то из их друзей действительно сообразит, что к чему, если, конечно же, сами не увидят метку. они слишком долго живут вдвоём, слишком часто носят одежду друг друга и их запахи уже давно смешались в один общий странный, непонятный, но чертовски вкусный коктейль. метка же просто закрепляет всё это, как данность и факт окончательной и безоговорочной принадлежности. она поблёкнет, со временем. зарубцуется. возможно, порозовеет. тэхён не уверен. он только знает, что омеги любят её обновлять во время гона своего альфы или в течку, и так же знает, как трепетно и ревностно они относятся к ней, подолгу вылизывая и обеззараживая собственной слюной. а ведь именно этого маленького омежьего ритуала он собственноручно чонгука и лишил, когда более-менее пришёл в себя. у тэхёна от этого внезапного осознания желудок сворачивается в узел, какой же ты идиот, просто эгоистичный, глупый идиот. боже. — хён, — голос надрывный, предательски садится, срываясь на хрип. тэхён вдруг чувствует себя таким виноватым, что ещё и горло вдобавок перехватывает судорогой, так что не продохнуть. омега смотрит на него исподлобья своими чёрными дотошными глазами и медленно разжимает побелевшие от напряжения пальцы, только руки не убирает, опуская ладони на чужие бёдра. и с места не двигается. вообще ничего не делает. — прости меня. прости меня, пожалуйста. над лёгкими что-то опасно проседает и чонгука таким облегчением затапливает, что его даже ведёт на секунду, как от самого крепкого алкоголя. в чужом запахе столько раскаяния, что ему не по себе становится, но он всё равно упрямо поджимает дрожащие губы, когда вспоминает такого вдруг безразличного к себе тэхёна и его пугающий пустой взгляд. вспоминает тот дикий, почти первобытный страх, которым его накрыло сразу после течки и собственную болезненную уязвлённость, пробивающую ток по кистям и заставляющую скулить сквозь зубы, сжавшись в комок вокруг одежды тэхёна. его омеге было невдомёк до внутренних метаний альфы. его омега не понимал, что сделал не так. это же тэхён, его тэхён. самый родной и близкий человек. что вообще могло пойти не так? конечно, чонгук знает, что младший брат с детства такой, всё в себе держит и самокопанием занимается на постоянной основе, но всё равно ничего не может с собой поделать. его внутренний омега ему всю грудную клетку за эти два дня разворошил, когда тэхён вдруг резко отдалился от него после течки и эта фантомная боль до сих пор отголосками царапает и скребёт когтями по рёбрам, заставляет задыхаться и просыпаться по ночам, вываливаясь кубарем прямо на влажные от пота простыни. он вспоминает, как трясущейся, мокрой рукой стирал солёные дорожки с горячего лица, чувствуя, как тело колотит в нервном холодном ознобе и понимает, что это были худшие два дня в его жизни. состояние сравнимое, наверное, только с тем неожиданным приходом их родителей в период гнездования. когда все мысли крутятся вокруг любимого альфы, без которого сердце сбивается в кашу о внутреннюю сторону рёбер. чонгук готов хоть сейчас перед тэхёном своё горло обнажить, если ему хоть немного от этого легче станет. лишь бы не отталкивал больше. только бы не закрывался от него. омега не уверен, что со своей болезненной чувствительностью и обострёнными звериными инстинктами переживёт подобную эмоциональную встряску ещё раз. и чёрт, он действительно готов заскулить или завыть, или вообще расплакаться от облегчения, когда тэхён берёт его лицо в свои ладони и заглядывает в тревожно-распахнутые глаза, в которых снова начинают плескаться алые искры. — я просто… когда ты поставил мне метку, то я охуел, чонгук. омега сглатывает, сильнее впиваясь пальцами в чужие бёдра. в горле начинает давить. не за гландами, не рядом, а прямо между, прямо между ними. — нет, я знаю, что ты пытаешься вцепиться мне в шею при любом удобном случае, но, кажется, что морально я был к этому совершенно не готов. чонгук перебивает. — я не... я не контролировал себя, я… — он не договаривает. хочется опустить лицо, как нашкодившему щенку и уже самому начать просить прощение. это ведь он в итоге не сдержался. — я только… — на очередном выдохе он срывается, замолкает, пялясь слезящимся взглядом на брата, а потом продолжает хриплым шёпотом: — я правда не хочу, чтобы ты жалел. тэхён вздыхает и прижимается к тёплым омежьим губам в мягком поцелуе, чтобы уже через секунду влажно поцеловать покрасневший кончик чужого носа, которым чонгук тут же громко и надрывно хлюпает. — я же сказал, что не жалею. просто это было неожиданно, — альфа аккуратно ведёт ладонями по пылающим румяным щекам и успокаивающе поглаживает у коротко выбритых висков и за ушами, чувствуя, как брат постепенно расслабляется в его руках, доверчиво прикрывая глаза. — конечно, когда-нибудь мы бы всё равно поставили друг другу метки, но я не думал, что это произойдёт так скоро. и вроде бы тэхён говорит что-то ещё, извиняется за своё молчание и за игнор, водит пальцами по его лицу, гладким скулам и волосам. жмётся ближе, послушно поддаваясь навстречу, когда чонгук дёргает его на себя, ладонями соскальзывая на тазовые кости, и так же быстро замолкает, стоит только омеге коснуться его рта, спуститься к челюсти и ниже. с тихим-тихим урчанием вжаться дрожащими губами в собственную метку, прикрыв от удовольствия глаза. тэхён откидывает назад голову и в горле у чонгука уже привычно начинает клокотать знакомое грудное рычание. низкое, довольное и по-звериному голодное. омега осторожно и как-то боязливо проводит тёплым языком по воспалённой коже и под хриплый и одобряющий стон альфы, жадно присасывается губами к метке, забираясь ладонями под чужую домашнюю футболку и оглаживая крепкий поджавшийся живот. пальцы тэхёна тут же путаются в его волосах, он тянет его голову к своей шее и податливо гнётся в пояснице, лениво толкаясь пахом в чужой. омега на это лишь утробно рокочет, притираясь бёдрами в ответ, и слабо прикусывает зубами кожу возле метки, обильно смачивая её слюной и размашисто облизывая. тэхён гортанно стонет и ударяется затылком о стену, когда чонгук буквально наваливается на него, придавливая своим весом. его ладони заполошно ведут по талии, царапают короткими ногтями рёбра и цепляются за кромку домашних штанов, касаясь подушечками паховой области и вырывая из приоткрытых губ ещё один короткий, но чувственный стон. омега отрывается от шеи тэхёна только когда его пальцы смыкаются вокруг его горячего, твёрдого и пиздецки мокрого члена. — какого хуя ты без белья? чонгук тяжело вздыхает и проводит большим пальцем по скользкой головке. — я думал, ты оценишь. угол рта дёргается сам собой, а напряжённые бёдра подаются навстречу чужой руке, но когда омега вдруг поднимает голову, резко вскидывая подбородок, и смотрит своими красными глазами, и когда тэхён видит его сжавшиеся челюсти и прорезавшиеся острые клыки, то просто шкодливо улыбается, растягивая губы в квадратной улыбке. окей, самое время заткнуться.