Prisoner of the sea and orphan

Энн не любила предисловия. Ей всегда казалось что они оттягивают время до самого интересного, самого важного, самого интригующего. Поэтому вскользь проходилась туманным взглядом по совершенно ее не интересующим строчкам книги, стремясь добраться до завязки. Ей всегда казалось, что в этом нет ничего плохо. Однако, в предисловии всегда есть что-то исключительное, что-то, что определяло конец. Было ли в ее жизни предисловие? И момент, который она переживает прямо сейчас, он и есть та самая кульминация? Если бы она была героиней какого-нибудь романа автора с расстройством психологического спектра, был бы сейчас тот самый решающий момент? Она смотрит напротив — на женщину в красивом сатиновом платье, с ярко рыжими, почти огненными волосами, красиво поблескивающими на свету, и понимала — да, да, это тот самый момент. — Милая, позволь…позволь мне начать с самого начала. Начало? Энн сжала в руках складки юбки, не зная как реагировать? Жизнь Рушилась И Она Не знала Что Сказать? Нет, она не знала. Хотело сделать рывок, выбежать на улицу, остановить ближайшую карету и потребовать отвести ее в Зеленые Крыши, а затем долго лежать на коленях Мэттью, пока он перебирает ей волосы. Скрыться, элементарно дать себе время все обдумать и решить. Ведь как это — у нее теперь есть мать! Но мать у нее была с двенадцати лет, самая настоящая и горячо любимая мать, что может быть на всем белом свете. Но почему? Почему они ее…бросили? Женщина напротив…она не была ее матерью. Она была человеком, который ее родил. Человеком, который не воспитал и бросил ее одну в приюте. Она была призраком, которого Энн давно забыла и двигалась дальше. Иногда мертвым стоит оставаться в могилах, а не вылезать посреди лестничного пролета и ворошить забытое прошлое. — Жизнь научила меня слышать, а не слушать. Возможно, у вас были причины, возможно, они были серьезными и трогательными, однако где вы были раньше? Почему вы не пришли за мной в приют? — Милая, — едва слышно попыталась перебить миссис Ширли. — Нет, я не хочу вас слушать. Дайте мне время. Прошу. Я еще не готова… — Нет, ты выслушаешь. Она резко обернулась. Парень, до этого стоявший у окна и рассматривающий ее коллекцию книг на подоконнике, скучающе обвел глазами гостиную. Он не выглядел так, словно рад этой встрече, более того, возможно ему все это было не интересным и никак не трогало. Наконец ее взгляд остановился на ней — взгляд малахитово-карих глаз, таких похожих на ее собственные. Криво усмехнулся. Он ей совсем не нравился. — Мы с мамой переплыли океан, колесили по всему острову в попытках найти тебя. У нас ушло полгода чтобы добраться сюда, все полгода, в течении которых мама потеряла сон и покой. Она днями и ночами говорила о тебе, а теперь ты смеешь выставлять ее вон? — его губы искривились в отвращении. — Может это и к лучшему. — он повернулся, — Я говорил тебе, что она не соответствует твоим ожиданиям. Поэтому нам просто стоит вернуться, не трать на нее время. — Моро, — жалобно протянула женщина. Она тоскливо взглянула на Энн — Энн сделала вид, что не заметила этого, — и поднялась. — Милый, подожди меня за дверью. Всего пару минут. Моро — по-моему его звали так — если что-то и хотел сказать, то проглотил все слова и не глядя на Энн ушел. За захлопнувшейся дверью послушалась копошение и приглушенный французский, однако Энн это уже не волновало. Волновала ли ее эта женщина напротив? Да. — Аннабет… Энн, — она видит, что женщина никак не может взять себя в руки, но и сама Энн в смятении. — Если ты не против, я начну с самого начала. Она нашла в себе силы промолчать. О чем говорить? Выгнать побелевшую от напряжения женщину за дверь, запереться и попытаться все обдумать? Это ещё больше сделает ей больно. Неизвестность. Энн машет в сторону глубокого кресла напротив. Сил предлагать присесть совсем нет. Женщина безропотно присаживается. — Мы с твоим отцом, с Фредом, так его звали, — облизывает пересохшие губы и утыкается взглядом в угол у окна. Энн видит, как темнеют ее глаза при его упоминании, — Мы были счастливы. Молоды и счастливы. Ему было восемнадцать, когда мы поженились, мне тогда едва стукнуло шестнадцать. Он был писателем, возился с набросками, пропадая в кабинете ночами, иногда забывая про еду и сон, но никогда не про меня. Энн заметила, как женщина вытянула руки вперед, осматривая пальцы. Чтобы Энн не заметила ее заслезившееся глаза? Но Энн видела их, и это видение смягчило ее сердце. — Мы купили дом на Юге Франции, в одной деревне. На ремонт ушло четыре года, к тому времени у нас уже было вы вдвоем. И слава Фреда наконец начала рости. Его романы публиковали популярные журналы, пару книг стали бестселлерами, а роман «Анна из Гассена» — самым продаваемым во Франции на тот период. Наша деревня, она называлась Гассен, он выпустил ее на твой первый день рождения. Женщина все же поднимает влажный взгляд и у Энн перехватывает дыхание. Ногти больно впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. В голове шторм. Затем штиль. Просто пусто. И больно. Ее отец…он посвятил ей книгу. — Деньги лились рекой, контракты заключались, но это не тревожило Фреда. Его главной любовью и заботой были мы. Его семья. Он любил повторять, что вдохновление писать у него появляется, когда он смотрит на нас, когда смеется Моро, когда мой взгляд касается его лица, а его маленькая птичка Анна засыпает на его руках. Это была идиллия. Но в жизни всегда бывает черная полоса. Женщина подняла голову вверх — она собиралась с мыслями, прокручивала в голове те дни, когда из жизни разделилась на до и после. Когда она потеряла часть своей души, когда поняла, что значит терять. — Ты и твой отец заболели ветрянкой, а я на тот момент была беременна и врач настоятельно попросил меня уехать на какое-то время, пока пик болезни не сойдет. Твой отец попросил забрать с собой Моро, испугавшись и за его здоровье. Оставлять тебя с ним мне не было страшно — по-правде говоря, он заботится о вас лучше, чем я. Мы с Моро уехали в Париж, нужно было разобраться с делами твоего отца. Я пыталась сделать все быстро, потому что соскучилась по твоему запаху, по твоему лицу, по твоим невероятным волосам, — бледная рука провела в воздухе, очерчивая силуэт головы. — Ты была такой крохой, а твой отец не отвечал ни на одно мое письмо. В тот день, — она запнулась, — в тот день, я будто почувствовала что-то. Это было наваждение, но я проснулась среди ночи и собрала вещи, спеша на пристань. По благосклонности судьбы, нужный мне корабль как раз погружался в воду. Однако, в одном из портов, где останавливался корабль, я услышала и страшной трагедии в одной из деревень в Гассен. Пожар, страшный летний пожар, который охватил сначала ближние леса, а затем и деревню. Было ли это судьбой? Была ли надежда? Я не знала. Энн вдруг поняла, что не может вымолвить не слово. Будто все это касается не её, будто это не она должна была умереть в пожаре.Она посмотрела в лицо этой женщине — маме — и глубоко вдохнула. Вместе с воздухом, запертым в её легких, проникало…сожаление? — Но вернувшись, я обнаружила лишь пепел. Обгоревший труп твоего отца уже похоронили, а Жандармены забрали тебя раньше, чем я успела вернуться. Сколько бы я не искала, какие бы архивы не поднимала — ты будто сквозь землю провалилась. Бумаги о тебе были потерянны, приют, в который тебя отдали, из-за эпидемии птичьего гриппа детей в срочном порядке распределили где придется. Женщина подняла полные слез глаза на Энн. — Я виновата. Прости меня. Я должна была найти тебя раньше. О, милая, ты найдешь силы простить меня? Простить. Простить? Разве эта женщина была в чем-то виновата? Разве Энн имела право на нее злиться? Слезы застывают на обратной стороне глаз, режут стеклянными потоками уголки глаз, вытекают на побледневшую кожу. — Вы не виновны. Никогда не были, — голос дрожит. Пальцы впиваются в колени, силясь совладать с эмоциями, но рыдать хочется невыносимо. Все это так нелепо. Она ожидала злобную, обезображенную зависимостью или бедностью женщину, которая бросила её, оставила и забыла. Так было легче. Так было спокойней. Она могла винить её в этом, могла обвинять её в бедах своего прошлого, она привыкла к этой боли. А теперь эта женщина стоит напротив нее — невиновна, чистая женщина, ставшая жертвой судьбы, сама страдающая от боли потери. Господи, Энн любили. Чистой и безмятежной любовью, её искали и беспокоились о ней. У нее была любящая семья, которые берегли и заботились о ней. Осознание этого разбудило ту часть её обезображенного сердца, которая сгнила в приюте. Женщина медленно встала, не прерывая зрительный контакт, и раскинула руки, ожидая. Есть ли шанс, что Энн сможет излечить эту зияющую дыру внутри, поддавшись вперед и упав в объятия матери? Есть ли шанс, что Энн сможет перешагнуть через болезненное прошлое в приюте, просто сделав шаг вперед? Есть ли шанс, что Энн почувствует себя по-настоящему живой, если вытянет руки в ответ? Она не думает. Энн следует велению сердца.