Prisoner of the sea and orphan

Красное августинское солнце раскалённым шаром садилось за землю, забирая с собой всю жару и возвещая о конце рабочего дня. Энн устало повела плечами, скидывая с себя всю напряженность. Диана что-то бормотала себе под нос в такт с тарахтением швейной машинки. Слава Богу, они приобрели новую и им больше не приходилось возится с ее починкой каждые двадцать минут использования. Это утомляло. Так как начинался новый учебный год, работы у них было полным-полно. Десятки школьных платьев, воротничков, костюмов-троек, все лежало по расфасованным бумажным свертках с адресом и фио заказчиков. Ширли-Катберт отстранённо посмотрела на свои руки — все исколотые иголками и в мозолях. Им определенно нужен отдых. Все, решено, больше ни одного заказа! В такт к этому громкому заявлению зазвенел колокольчик входной двери. Она недовольно оглянулась с насиженного места и тяжело вздохнула. Да, очередной клиент… Высокий джентельмен с ярко-красной шевелюрой и обворожительной улыбкой уголками губ держал под руку даму, старше возрастом. Энн дала бы ей от силы тридцать, но явное сходство между ними натолкнули на мысли, что, возможно, это его мать или сестра. Леди была невысокого роста, с тонкими губами и морщинами вокруг рта. От улыбок, наверное. По всему лицу у неё были яркие пятна веснушек и Ширли невольно прикоснулась к своим. Из-за августинского жаркого солнца, кожа лица вся покрылась рыжими точками, вызывая сильный дискомфорт и желание не выходить из дома до конца лета. Под недовольные замечания Мариллы, не одобряющей косметику в целом, она каждое утро наносила толстый слой пудры. То, что ей казалось некрасивым и неправильным, на лице этой женщины выглядело безупречно. Они вписывались в ее образ идеально, настолько, что представить ее без них выходило плохо. Отвечая на ее внимательный взгляд, женщина растерянно улыбнулась и на секунду Энн показалось, что в уголках ее глаз застыли маленькие капли слез. — Добрый день. Ателье ещё работает? — вкрадчиво спросил парень. Диана кивнула и подошла поближе, чтобы принять заказ, а Энн все не могла оторвать взгляд от этой дамы. — Вы изготавливаете платья такой модели, или… Диана казалась поглощённой разговором с джентельменом, когда сама Энн вновь перевела взгляд на свою работу. Под ее руками вычерчивался эскиз нового платья. Где-то в области лба невыносимо зудело, то ли от настойчивого взгляда дамы, то ли от знойной августинской жары. Описав нужное платье, джентельмен взял под руку женщину и они вышли из магазина. Энн с облегчением выдохнула. Ее смущает то, что кто-то обращает на неё столь пристальное внимание. Хочется ерзать на стуле и максимально отвернуться, лишь бы лицо скрылось и наблюдатель потерял всякий интерес. Наверно, она никогда к этому не привыкнет. — Энн, прошу тебя, может закроемся сегодня пораньше? — Если ты таким образом хочешь успеть на свидание с Логаном, то иди, я справлюсь сама, — фыркнула девушка. Новый ухажёр подруги совсем ей не нравился, но сделать что-то с почти щенячьими чувствами Дианы не представлялась возможным. Она влюбилась как дурочка, сильно выводя из себя Тетушку Жезефину и саму Энн. Верещащая от радости Диана быстро оделась и отправилась в кафе через две улицы — сегодня их свидание пройдёт там. Энн делает мысленно делает заметку не ходить в доныне полюбившееся ей заведение, чтобы не повстречать там случайно того самого Логана. На часах уже семь, на улицу опускаются первые сумерки, а Энн чувствует себя невыносимо голодной. Быстро закончив с последними деталями, она остаётся довольна проделанной работой. Упорство и труд всегда делали ее собой, служа своеобразной визитной карточкой среди людей ее круга. Ей нравилось, что на неё можно положиться. Однако сейчас она была невероятно голодна. Заперев дверь ателье, Энн ушла домой. Солнце уже совсем опустилось, уже не пекло, а жара сменилась легким ветерком. Она пожалела, что надела легкую гофрированную юбку и тонкую белую блузку в цвет изящных лодочек. Она вся — в последние три года — синоним к слову изящество. За несколько лет, проведенных в городе она научилась укладывать волосы, завивать и наведываться в парикмахерскую по крайней мере три раза в месяц. Ее ногти всегда были накрашены прозрачным лаком, который придавал сияние и подчеркивал длинные тонкие пальцы. На нее стали смотреть, ее стали замечать. То и дело она обнаруживала на пороге квартиры букеты с цветами (преемуществено пионами). Между бутонами неизменно лежали бумажные карточки с наилучшими пожеланиями или излагали надежды на скорые встречи. Энн всегда мягко улыбалась. Ее успех и изменения во внешности не были случайностью или даром природы. Отнюдь. Ей пришлось нелегко, каждый раз ломая себя, свои привычки, свои представления о красоте и нравственности, когда Диана тащила ее по бутикам или строго прикладывал к ее спине палку, выравнивая осанку. Она училась улыбаться. Не жеманно, не слишком ярко, но так, чтобы в уголке изогнутых губ всегда оставался легкая усмешка и флирт. Ей нравилось быть желанной, быть уверенной в себе. Ей так же нравилось, что прошлая Энн все еще жила в ней, все еще давала о себе знать, когда на ее глазах люди совершали всякие несправедливости. В ней все еще горел прежний огонь, поэтому и жизненные трудности перестали быть серьезной преградой. Конечно, она не забывала того, кто сотворил это с ней. Того, что подкинул в ее внутренний огонь противные огромные деревяшки, которые выжгли ей душу изнутри. Энн зло нахмурилась. Вспоминать того, чье-имя-нельзя-называть ей совсем не хотелось, однако иногда эти проклятые обрывки бывалых чувств зажигались яркими огнями и грозились вытечь водопадом прямо через слезные потоки. Когда она думала о нем, на глазах всегда застывали слезы, она не могла это контролировать. Будто сознание возвело заслон, который то и дело пропускал сквозь себя неосознанные ассоциации с ним. Если в пекарне пекли булочки с изюмом, то перед глазами вспыхивали его вьющиеся черные кудри. Если она видела проезжающую карету врача, то, несомненно, пыталась разглядеть ее получше, а вдруг там он? Тут же отдергивала себя. Единственное, что она смогла в себе взрастить и поставить в качестве защиты от него — так это кратковременный диссонанс в поведении. Стоило ей вспомнить того, чье-имя-нельзя-называть, то из глаз текли слезы, но ей хватало буквально пяти минут чтобы прийти в себя и тут же забыть о мокрых щеках. Она не знала, как это работает, но с каждым разом временной промежуток уменьшался и через год-два, она, вероятно, уже и не вспомнит его. Что и стоило доказать. У всего есть срок, даже у их чувств. Пора было двигаться дальше, и, вроде, это ей удалось. Ее жизнь изменилась и теперь радует ее новыми красками и ощущениями. Дни тут наполнены кипящей работой, а вечера дают ей драгоценное одиночество, чтобы переварить каждую секунду прошедшего дня. В животе все так же урчало, когда она дошла до приземистого, небольшого здания. Оно было выкрашено в персиковый цвет, с широких балкончиков свисали причудливые растения, а крыша была плоской. Когда она впервые проехала мимо него, то сразу решила, что будет тут жить. Естественно, на накопление денег ушел целый год. Но это того стоило. Этажей здесь было всего четыре, каждый из них делился на две квартирки, а занято было лишь три из них. Энн заняла третий этаж и ничуть не пожалела. С ее окна открывался замечательный вид на булочную и если хорошенько приглядеться, она могла увидеть их с Дианой ателье. Снять квартиру было очень серьезным и взвешенным решением, еще одним пунктом в списке дел, необходимых для взросления. Она до сих пор чувствовала эйфорию, трогая ручку входной двери. И она действительно полюбила свой новый дом. Деревянная тяжелая дверь с едва уловимым скрежетом отварилась и она мысленно сделала пометку обязательно смазать петли воском или маслом. Сбоку мельтешнул консьерж, старый добрый мистер Пизл. Он был очень похож на сам дом — приземистым, широким, с большим животом, на котором едва затягивался светлый костюм. Он приводил Энн в восторг своим разноцветным гардеробом. На самом деле мистер Пизл и его жена были владельцами этого здания, однако дела шли не слишком хорошо, поэтому нанять консьержа до них было слишком дорого. Мистер Пизл занял эту должность и, судя по его напускаемому, серьёзному виду, принялся за дело со всей ответственностью. — Мисс Ширли-Катберт! Вы сегодня задержались. Энн улыбнулась пожилому мужчине и пожала плечами. — Заказов довольно много, да и домой возвращаться, пока не закончу дела не слишком хочется. Улыбка на лице мистера Пизла потеплела. — Бедная девочка, ты взвалила на себя слишком много работы. Иди, отдохни. К тебе приехали родственники, может быть это подбодрит тебя? Родственники? Боже, Марилла не предупреждала о визите. Усталость как рукой сняло, она буквально пролетела по ступенькам, перепрыгивая через раз. Месяц. Они не виделись целый месяц и сколько бы писем друг другу не слали, этого было ничтожно мало. Она с трепетом дошла до своего этажа, предвкушая, как кинется на шею Мариллы, вдохнет ее вкусный запах черничного парфюма и забудет о любой проблеме в родных объятиях. Предвкушала, как поцелует в обе щеки Мэттью, как заставит его попробовать собственноручно приготовленный пирог и, положив голову на его колени, будет слушать последние новости Эйвонли от Мариллы. Вместо уже знакомых лиц не дверь подпирали чужие. Она живо вспомнила сегодняшних запоздалых посетителей из ателье и замялась. Что они тут делают? Парень, опустив голову и провалившись к двери играл с длинной тростью. Он выглядел безучастным и погруженным в свои мысли, в отличии от дамы. Она вскинула тонкие рыжие брови при виде Энн и притянула мокрый платочек к заслезившимся глазам. — Милая, — прошептала она, не отрывая взгляда. И сколько в нем было…боли, радости, грусти и восторга. Сложно представить все эти эмоции разом, куда сложнее их пережить. Энн попятилась. Она не знала что делать и как на это реагировать, поэтому попятилась и замолчала. А что ей говорить? Двое незнакомых людей нашли ее квартиру и стоят перед ней. Одна в слезах, а другой только вынырнул из собственных мыслей, и теперь обхватил плечи женщины. Нежно, почти невесомо, в успокаивающем жесте и неотрывно смотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, прямым и изучающим. Она ненавидела, когда на нее так смотрят, просто терпеть не могла. Затянувшееся молчание прервала взявшая себя в руки дама. — Мисс Энн, я так и не смогла толком представится. Меня зовут Саманта. Саманта Ширли, а это мой сын, Моро Ширли. — Ш-Ширли? Прохрипела Энн и ухватилась и оперлись на стену. Сумка с эскизами сползла с плеча и ворох разрисованных листов устлал бетонный пол подъезда. Энн была…она была ошарашена. Да. Это был не восторг, не радость, не боль, не усталость и даже не удивление. Это было чем-то большим, это было как заново родится и лениво открыть глаза — мир еще серый и смазан, еще не понятно, чего от него ожидать, но она чувствует, что этот мир ее, он принадлежит ей и она принадлежит ему. Это было словно затеряться среди ядовитого тумана городского смога, а затем, пройдя пару шагов, накинуться на зеленые тропики джунгли. Это было…невероятно. Она подняла увлажнившиеся глаза — тени двух смазанных силуэтов были как что-то волшебное, чем-то нереалистичным — и спросила: — Вы…вы моя мама? — получилось хрипло. В горло будто воткнули тысячу маленьких осколков стекла, проткнули насквозь, заставили задыхаться от комков шустрый крови, ведь если она скажет нет, то хрупкий мир вокруг Энн сломается и подомнет под себя и ее. Если она скажет нет, то… …то Энн снова почувствует душащие ее щупальца одиночества.