nothing to lose

      Эти чёртовы дни растянулись до невозможности. Недосказанность и тревога, неприятные и вязкие как пожёванная жвачка, прилипли ко мне, без возможности избавиться или переключить внимание на что-то другое. Я забивал голову всем, чем мог — проводил время с друзьями, зачитывался сложными книгами до глубокой ночи, собирал гул мыслей в кучу и рифмовал, подбирал синонимы на синонимы, будто точное слово способно прояснить реальность. Не способно. Многое отправилось в потрепанный блокнот, и однажды станет топливом для новых текстов.       Вечерело. Гул улицы резко контрастировал с обстановкой дома. Первые ноябрьские снежинки кружили в танце с ветром и, достигая земли, так же стремительно таяли. Пачка сигарет неуклюже выскользнула из кармана на крыльцо, желая спрятаться от глаз в вечернем мраке. Купил я её так же — украдкой, будто мне всё ещё шестнадцать, а не двадцать два. Странно возвращаться к старым, глупым привычкам, но в этот раз мне хотелось одного: вспомнить, как совсем недавно рядом со мной, на этом самом месте, стоял Беннингтон и курил размеренно, без спешки. Только тогда не было снега. А сейчас его нет.       Когда мы собрались, чтобы отпраздновать хорошее шоу, Беннингтон так и не пришёл. Не ответил на наши звонки. Я особо ничего не сказал парням — просто ограничился «много дел», «я уверен, он очень занят». Это действительно может быть правдой. Табачный дым неприятным потоком ударил в нос, заставив зайтись в приступе кашля. Да, не лучшая это затея. Но всё равно делаю затяжку снова.       Мой сотовый с того вечера молчал.       Я проверял его слишком часто, тишина казалась мне подозрительной. Когда Честер исчезает, это сопровождается хаосом: сорванные репетиции, краткие объяснения, вспышки злости и наши мелкие перепалки. Сейчас — ничего из этого. Пытаюсь донести себе — «это нормально, Честер всегда был непредсказуемым». Что мы все взрослые люди, и никто никому ничего не должен за пределами договорённостей. Что тот разговор после концерта был просто всплеском усталости и адреналина.       Но мысль не отпускала, и нет, она не была чёткой — скорее периодически ноющей внутри, как кариозный зуб, при появлении раздражителей настойчиво напоминающий о себе.       Я ждал дня репетиции сильнее, чем когда-либо.       Как обычно прихожу в студию раньше всех, проверяю оборудование, пересматриваю черновики и вношу правки в новые мелодии, в целом — продолжаю делать вид, что всё как обычно. Трель телефонного звонка от Блю ошарашила меня своей внезапностью, и я не придумываю ничего лучше, чем соврать продюсеру о том, что работа над завершением ЕР у нас в полном разгаре. Глупо.              Постепенно собрались и парни, растащили инструменты по разным углам и принялись готовиться к началу записи. Они, словно частички пазла, дополнили пустующее место в моей картине окружения, разбавили гнетущую меня тишину.       — Всё нормально. Просто переживаю насчёт дедлайна. — Я неторопливо сложил листки с незавершенными записями в стопку и отправил их в ящик стола, к таким же черновикам. Заставил себя встать со стула и приоткрыть запотевшее окно — в студии было душно и затхло, с момента нашей последней репетиции здесь определенно никого не было. Где же Честер?       — Дай угадаю: Джефф звонил? — Кайл натянуто усмехнулся, глядя на меня, а затем его ловкие пальцы шустро пробежались по струнам баса. Я ассимилировал его эмоцию, не в силах выжать из себя что-то новое. И вправду, в последнее время разговоры с нашим продюсером становились всё напряжённее.       Джо предложил начать пораньше, отметив удрученный вид команды. Все волновались о грядущем будущем и о неотвратимом настоящем.       В общем гуле звуков и голосов мои наручные часы тикали с громкостью соборных колоколов, давая отсчёт течению времени. Оно тянулось как резина. Я в который раз посмотрел на стойку микрофона. Эта идиотская хромированная палка торчала посреди комнаты и бесила меня до дрожи. Она должна быть занята.       Беннингтон никогда не стоит на месте, постоянно запутывается в проводах, наклоняется, сбивает стойку локтем, а потом громко ругается. Пусто на месте его любимого микрофона, с которым он возится как с зеницей ока. Бережёт его так, как другие кольца или крестики — что-то ничтожное и неприметное для чужого взгляда, но важное для собственного «я».       Честер так и не пришёл. Ни в обещанное время, ни часом-двумя позднее. А мы всё продолжали играть.       Это было чем-то вроде ритуала, которому не нужны слушатели. Звуки заполняли помещение, цеплялись друг за друга, как люди в метро в час пик — не потому что хотят, а потому что иначе нельзя. Роб бил в барабаны ровно, это выбивало из моей головы лишние мысли. Джо раздражённо крутил ручки эквалайзера, ругался вполголоса, и оборудование тут было совершенно ни при чём. Кайл смотрел в пол и иногда поднимал глаза на дверь, делая это быстро и словно тайком.       Я тоже смотрел. Не на дверь даже — на пустоту вокруг стойки.       И чем дольше мы гремели, тем отчётливее я слышал не то, что звучит, а понимал то, что чего-то не хватает. Момента, когда Честер вдруг влезает не в такт, потому что не слышит себя, начинает психовать, а потом смеётся сам над собой. Его кривых импровизаций и дурачества с парнями, от которых глаза сами по себе закатываются, и с другой стороны — хочется записать, сохранить всё.       — Майк, — голос Кайла выдернул меня из раздумий. — Тебя… трясёт. Всё в порядке?       Я посмотрел на свои руки только тогда. Действительно, пальцы дрожали, хотя я держал медиатор так крепко, что он почти врезался в кожу. Все звуки замолкли, и четыре пары глаз уставились на меня.       — Просто недосып, — сказал я. Это прозвучало жалко. Бурдон отбросил палочки на стул.       — Нам нужно остановиться. Это полная херня. Мы не запишем ничего, если…       — Нет, — резко ответил я, и в комнате снова стало тесно. — Нет, мы будем работать. Даже так. Это нам не помешает. — Роб тихо вздохнул, молча взял в руки палочки. Он всегда умел молчать так, что становилось неловко и стыдно.       Мы продержались ещё час. Потом ещё двадцать минут, которые были уже бессмысленными и лишними, подкрепленными только чистым упрямством. Я выдыхался, морально. Словно жмёшь педаль до конца, слышишь этот злой, тонкий вой мотора, а стрелка спидометра не отдаёт ни одного лишнего километра в час: мощности не хватает, и никакого «ещё чуть-чуть» не случается.       — Окей, — наконец сказал Джо, и его голос прозвучал так, будто он устал держать его в груди, не давая выйти наружу. Он ударил ладонями по коленям и замер. — Сколько ещё мы будем делать вид, что это нормально?       Брэд спешно стянул ремень и отбросил гитару на старый диван. Кайл тоже перестал играть. Образовавшаяся тишина ощущалась резкой, как если бы кто-то выключил свет.       — Ты сам сказал, что он обещал, — Хан говорил быстро, хлопая ладонью по колену в такт словам, словно пытался подчеркнуть их значимость. — Он, мать его, обещал, что придёт. И что? — он замолчал на секунду, глядя на меня. Его взгляд был уставшим и раздражённым одновременно. — Опять ничего.       — Джо… — начал было Роб, но Джо не дал ему шанса высказаться.       — Нет, Роб. Серьёзно. — Он встал со своего места и принялся расхаживать по комнате, цепляя взглядом всё подряд, лишь бы не смотреть прямо. — Майк, ты же… ты же понимаешь, что это уже не просто «у него дела». Это срывает всё.       Я почувствовал, как поднимается привычная настороженность — ровная, цепкая. Она всегда переодевалась в контроль: я цеплялся за порядок, как за поручень в темноте, потому что стоит ослабить хватку — и всё мгновенно начинает расползаться.       — Мы все это понимаем, все мы люди, — сказал я. Голос вышел ровным, но я услышал, как в нём что-то скрипит.       — Тогда почему ты молчишь? — Кайл поднял на меня глаза, и в них было не раздражение, а усталость. — Почему ты каждый раз… оправдываешь его?       Слово «оправдываешь» зацепилось за меня и потянуло вниз.       — Потому что я не хочу, чтобы это превращалось в очередной наезд, — ответил я, переходя от синтезатора в центр помещения. — Не хочу, чтобы мы давили на него.       — Начнём с того, что это он на нас давит. На всех нас, — Брэд коротко усмехнулся без капельки веселья. — Мы сидим здесь, как паиньки, ждём и надеемся, что он в какой-то момент решит, что ему стоит осчастливить нас своим присутствием.       Роб шумно выдохнул, устало провёл ладонью по лицу.       — Это влияет на всех нас, — сказал он спокойно, тихо. — На записи. На Блю. На выступления. В принципе на наши отношения. И на наше будущее, Майк.       Моя челюсть сама собой, предательски сжалась так крепко, что зубы начали ныть. Перед глазами всплыла картинка, почти физическая, ещё немного и я бы мог до неё дотронуться: холодный тёмный коридор, приглушённый голос Честера. «Не говори им». Слова, адресованные не мне, но выцеженные сквозь зубы с такой горечью, что мне впору было бы подавиться — и я давлюсь. Его ладонь, тёплая, когда он цеплялся за меня, как за острый уступ.       — Он не делает это, чтобы нас подставить, — сказал я. И тут же понял, как ничтожно звучит это ещё одно оправдание человека, здесь и близко не находящегося.       — А как, по-твоему, это выглядит? — Брэд сделал шаг ко мне. Его напряженные брови почти сходились у переносицы, а взгляд буравил во мне сквозную дыру. — Майк, мы уже не дети. Мы не кружок по интересам. Мы группа, и нам нужно работать. Нам нужно оплачивать счета, проживать свои лучшие годы и искать новые возможности, чёрт побери.       Он на секунду замолчал, сжал ладонь в кулак и тут же разжал, как будто сам себя одёрнул. А я не смог выдавить из себя ни слова.       — Мы должны друг другу доверять. И сейчас я не знаю, на что я могу рассчитывать, — добавил Дэлсон тише, не сводя с меня глаз. — Это касается не только Честера. И тебя тоже.       Я почувствовал, как внутри поднимается тошнота. Доверие — это не только следование расписанию и соблюдение планов. Не только про появления вовремя и отчёты о том, где тебя носило. Это про то, что ты отдаёшь кому-то часть себя и не ждёшь, что её потеряют. Кайл тихо щёлкнул пальцами по струне, и этот глубокий звук баса оказался громче любых слов.       Какая-то часть меня хотела ответить резко. Сказать что-то колкое и звучное. Но вместо этого я коротко кивнул. Уже не было сил на споры.       — Я понял, парни. Мне нужно немного времени. Пожалуйста.       — Хорошо, тогда на сегодня всё.       Они собирались молча. Джо хлопнул дверью чуть сильнее, чем надо. Кристнер напоследок окинул меня печальным взглядом, Брэд практически бесшумно проскользнул в коридор.       — Позвони, если… — Бурдон ненадолго задержался. Не успел он закончить, как я поспешно его перебил.       — Да. Спасибо, Роб.       Когда они ушли, студия стала слишком большой. Я опёрся спиной о стену и соскользнул на холодный пол возле входной двери, и глядел на такую привычную, но такую холодную комнату. Сотовый всё так же молчал. Снова думаю о том, что сплошная тишина определенно страшнее хаоса. Даже в хаосе есть хоть какие-то признаки жизни.

***

      Первым делом я услышал его — даже раньше, чем послышался тихий скрип открывающейся двери. Подняв голову от усилителя замечаю отражение в мутном стекле студийной перегородки.       Чистая одежда, аккуратно застёгнутая куртка, волосы аккуратно причёсаны, очки на месте. Беннингтон вошёл без привычного шума, без его нервной суеты. Никаких резких движений и дёрганых жестов. Не скинул, как обычно впопыхах, куртку на диван и не начал что-то энергично трогать, переставлять, в общем — ломать атмосферу хрупкого порядка вокруг себя и нас.       Он в принципе выглядел довольно собранным. Я не мог себе представить такого Честера, не говоря уже о том, что я уже в принципе слабо надеялся его увидеть. Он кивнул всем разом, коротко, почти формально, и молча прошёл к своему микрофону.       — О, нихера себе, — пробормотал Джо себе под нос, но это всё равно прозвучало довольно громко. — Доброе утро, мать его.       Честер никак не отреагировал. Просто взял стойку, проверил высоту, подключил кабель. Движения были выверенными — он делал это не одну сотню раз.       — Всё окей? — осторожно спросил Роб.       — Да, — резко ответил Честер. — Давайте работать.       Мы начали прогон. Первый трек, второй. Звучало чисто, точно, почти стерильно. Я всё это время смотрел на него как на призрак давно умершего. Выражение чужого лица было спокойным, без капельки раздражения, никакого внутреннего напряжения, которое он обычно не умел и не хотел скрывать. И от этого становилось не по себе.       Беннингтон попадал в ноты, держал ритм, не выпадал посреди песни. Но чего-то не хватало — не технически, а на уровне ощущения. Будто вокал был отделён от остальной музыки невидимым изолятором.       — Стоп, — первым не выдержал Брэд. — Ты вообще слышишь это?       Он не повысил голос, но напряжение в нём было такое, что это прозвучало почти как пощёчина. Дэлсон смотрел прямо на Честера, пытался пробить взглядом эту его странную ровность и гладкость. Вокалист медленно опустил микрофон, словно хрупкая фигурка, которую нужно поставить аккуратно, чтобы не разбилась.       — Слышу что? — спросил он сухо.       — То, что… — Брэд запнулся, будто подбирал формулировку. — Ты звучишь так, как будто ты здесь для галочки.       Джо коротко хохотнул, и смех этот был злой, обрубленный.       — Ага. Как будто тебе всё равно и ты просто читаешь состав на упаковке хлопьев.       Честер медленно моргнул, потом ещё раз. Лицо не дрогнуло, но я увидел, как у него на скулах зло ходят желваки.       — Я здесь, и я выполняю свою часть. Что ещё? — сказал он.       — Нет, ты кажется не понял, — вклинился в разговор Роб. Он говорил спокойно, но в этом ясно ощущалась накопившаяся усталость, которую чувствовал каждый из нас. — Мы не можем просто механически «выполнять». Ты либо включён в творческую работу, либо нет.       — Я включён, — резко ответил Честер. В голосе на секунду проскочило привычное звенящее металлом раздражение. Как будто эта его странная собранность дала трещину.       — Нет, — отрезал Джо, нервно поправляя рукава худи. — Сейчас ты… звучишь пусто.       Честер натянуто улыбнулся, улыбка вышла кривой, неприятной. Я почувствовал, как в комнате сгущается и тяжелеет воздух. Ребята невольно переглянулись между собой, а Кайл так и стоял поодаль от всех, пальцы на струнах словно закостенели.       Дэлсон протяжно выдохнул через нос, ещё немного и пошёл бы пар. Его руки плотно сжимали гриф любимой гитары, а глаза всё выискивали в Беннингтоне то, за что можно зацепиться. Сделав шаг вперед к вокалисту, он наконец нарушил молчание:       — Ты сейчас просто делаешь вид, что ты здесь, с нами.       Честер, видимо, сильно задетый этими словами, резко повернулся к нему всем корпусом.       — Делаю вид? — переспросил он. — Ты серьёзно?       — Да, — Брэд не отступил. — Серьёзно.       Я услышал, как тихо щёлкнуло реле в усилителе. Каждый из присутствующих словно перестал дышать. Честер стоял у стойки, уцепившись пальцами за тонкий металл, как за поручень. Лицо беспристрастное, почти совсем безэмоциональное. В любой другой день он бы разносил всё и всех, и себя в придачу.       — Хорошо, — сказал он. — Я слушаю.       Брэд коротко кивнул и отошел к окну, разглядывая вид за стеклом. Я знал, что ему неприятно даже начинать, но он попросту не мог иначе.       — Ты звучишь… отстранённо. Как будто ты не с нами. Даже в нашу первую встречу, на первой репетиции, казалось бы — мы для тебя незнакомые люди, — у тебя было больше запала, чем сейчас. — Он снова повернулся, рассматривая всех нас одновременно, и в то же время — никого сразу. — Ты снова пропал, до тебя никогда не дозвонишься. А мы сидим тут как последние, сука, олухи и чего-то ждём.       — Я пришёл, — отрезал Честер. — Вы этого хотели.       Джо резко хлопнул ладонью по колену и подскочил к Беннингтону, остановившись в паре футов от него. Его выражение лица говорило само за себя.       — Я не собираюсь больше это хавать! — воскликнул он, перевёл раздраженный взгляд на меня. — Майк, и ты туда же. Сидишь и терпишь, а потом звонишь Блю и улыбаешься, радостно пиздишь что «всё в разгаре», когда у нас тут дыра размером с человека. Включи голову свою наконец!       Я почувствовал, как уже у меня сводит челюсть. Не от обиды. От осознания того, что я действительно это делаю — сглаживаю углы, пока они режут ладони.       — Хватит, — сказал я. — Оба.       — Ты всегда между, — процедил он. — Как удобно.       — Я между, потому что вы оба сейчас несёте хуйню, — я почувствовал, как меня начинает трясти изнутри — не простой дрожью от холода, а тем раздражением, от которого хочется резко что-то сделать, потому что стоять и слушать больше невозможно. Тут вряд ли подходил мой привычный тон из разряда «давайте успокоимся», но нужно попытаться разрядить обстановку. — Давайте просто… сейчас репетиция. Мы…       — Нет, — Джо повернулся ко мне так, будто я его предал, а затем снова переключил внимание на вокалиста. — Нет, Майк. Сейчас нет. У нас всегда всё «просто». Мы всегда просто делаем вид, что всё по плану. Но это, блять, далеко не так — у нас тут ёбаный слон в посудной лавке, а ты просто не хочешь этого признавать.       — А, ты хочешь поговорить? — Беннингтон наконец отпустил стойку и шагнул ближе к Джо. Он моргал реже, чем обычно, внимательно изучая парня напротив себя. Его движения словно запаздывали на долю секунды, а потом становились резкими, рваными. — Ну же. Говори.       От Честера за милю несло какой-то едко-приторной, почти химозной жвачкой, резким сигаретным дымом, спиртом и жжёным сахаром. Хан поднял руки, как будто сдаётся, но по ощущениям — всё только начиналось.       — Тогда слушай. — Он смотрел прямо, голос слегка дрожал от сдерживаемой ярости. — Мы больше так не можем. Либо ты приходишь на репетиции, чётко и по графику, а самое главное — выкладываешься… — он запнулся на секунду, будто сам не поверил, что ему пришлось говорить всё это вслух. — Либо мы двигаемся без тебя.       — Да пожалуйста, — ответил Беннингтон без раздумий, даже бровью не повёл. Словно это был ответ на самый простой вопрос в мире. — Двигайтесь.       До сих пор молчаливо стоящий у окна и наблюдающий за этим фарсом Брэд резко выдохнул:       — Ты серьёзно? Это не угроза «из вредности». — он развёл руками. — Это последний шанс.       Честер посмотрел на всех по очереди. Когда подошла моя очередь, его взгляд зацепился на мне, неся в себе какой-то странный вызов и капельку привычного ехидства.       — И что же ты, Шинода? Где твой план спасения утопающих?              Я почувствовал, как присутствующие ждут моего ответа. И я, не раздумывая, сказал:       — Я думаю, что мы сейчас все на взводе и загоняем друг друга.       Джо вспыхнул так же резко, как зажигается спичка.       — Мы? Мы загоняем? Он сам себя загоняет! Ты его прикрываешь, Майк. Постоянно. А потом мы тонем в этом дерьме вместе!       Честер тихо, почти весело, хмыкнул.       — Слышал? — сказал он мне. — Тебе пора выбрать сторону.       Меня аж перекосило от этого его «выбрать». Потому что я не собирался ничего выбирать.       — Я на стороне группы, — я жёстко отсёк попытку вогнать меня в ступор. — А группа — это ты тоже. Хватит устраивать тут чёртов спектакль.       Честер резко дёрнулся, шагнул назад, потом вперёд — как зверь, который не знает, куда деваться в клетке.       — Спектакль? — он почти выплюнул слово. — Ты думаешь, я сейчас играю?       — Я думаю, что ты сейчас не в себе, — сорвалось с моего языка.       Тишина стала звенящей, но продлилась она недолго. Хан тихо нарушил её:       — Вот, Майк. Ты сам всё это видишь. — Честер посмотрел на Джо, и я увидел, как у него сжимаются кулаки.       — Пошёл ты, — почти прошипел он. — Пошли вы все. На хер. — Честер махнул рукой, слишком широко. — Ультиматумы… вы серьёзно?       — Да, серьёзно, — Брэд звучал устало, без прежнего накала эмоций. — Мы не будем больше с этим жить.       Я почувствовал, что сейчас он просто уйдёт, как он обожает делать. Выйдет, хлопнет дверью, исчезнет ещё на неделю, а может и навсегда. И тогда никакие дедлайны уже не будут важны, потому что я буду знать, что отпустил его сейчас.       — Всё, — сказал я. Звук голоса не был громким, но прозвучал жёсткой командой. И меня самого это удивило — я редко когда так звучал. Джо открыл рот, чтобы возразить, но я поднял ладонь, и это было не сигналом «давайте по очереди», а жестом «заткнись». — Всё. Стоп.       Я физически почувствовал, как у меня в груди что-то щёлкнуло. Что-то, что все это время сдерживало меня от желания разнести в пух и прах всё то хрупкое, что я так усердно берёг.       — Домой, — повторил я. — Сейчас. Все. Мы закончили.       — Майк… — начал Роб, но под моим тяжелым взглядом он в ту же секунду замолчал, и я ненавидел себя за это мгновение. Никто из них не заслуживал такого отношения. Но я больше не мог держать в себе этот липкий ком из недосыпа, злости и бессилия, который последние дни только набухал, гнил и давил изнутри.       — Расходимся. И это не просьба. — продолжил я, уже заметно тише. Брэд стоял у окна, сжав гриф так, как будто сдерживался от того, чтобы не сказать лишнего. Джо дёрнулся, будто хотел возразить из принципа, но увидел выражение моего лица и резко развернулся, хлопнув ладонями по карманам.       — Охренеть, — пробормотал он, собирая кабель. — Окей. Отлично. Супер.       Беннингтон так и не сдвинулся. Я сверлил его взглядом, в надежде найти хотя бы каплю совести. На его лице не было ни одной живой морщинки. Даже злость у него обычно была яркой — резкой, заметной, честной. А сейчас он — гладкая поверхность, на которой не за что зацепиться.       — А он? — Джо кивнул в сторону Беннингтона с раздраженным смешком в голосе. — Он тоже домой? Точнее, в свою потрёпанную тачку?       — Он останется, — сказал я.       В студии повисло гнетущее молчание, нарушаемое только звуком дыхания. Брэд смотрел на меня с примесью разочарования и сочувствия во взгляде, Джо — с откровенным недовольством. Роб и Кайл просто молча принялись собирать вещи, и их молчание было красноречивее любых слов.       Дверь оглушительно громко закрылась. Студия снова стала слишком большой — но не пустой. Теперь в ней было два человека и столько напряжения, что воздух ощущался плотным, как мокрая ткань. Все ушли, оставляя меня наедине с этим «недоразумением», которое тоже медленно разворачивалось к выходу.       — Хорошо сработано, капитан, — словно выплюнул из себя Честер через плечо, его голос снова приобрёл ту ядовитую, шипящую окраску, которую я так хорошо знал. — Вывел на мель свой корабль. Жаль только, что пробоина в нём никуда не делась.       — Ты никуда не сбегаешь, — сквозь зубы процедил я. Мне хватило пары шагов, чтобы нагнать его и грубо схватить за предплечье. — Надевай куртку.       Беннингтон остановился, не потому что согласился. Ему пришлось. Он медленно повернул короткостриженную голову через плечо, и в этих долях секунды я успел почувствовать сразу две вещи: ненормальное удовлетворение от того, что сумел его остановить, и отвращение к себе за это удовлетворение.       Я ловил каждую мелочь — как он дышит, как у него неестественно дергается уголок рта, как напрягается тощая рука под моей хваткой, будто готовится к рывку. И за каждую отдельную реакцию каждой клетки его тела — злился всё больше.       — Серьёзно? — Честер медленно улыбнулся. Улыбка казалась тонкой царапиной на светлой коже. — Ты решил меня держать?       — Я решил, что с меня хватит, — парировал я, на что он фыркнул, сделал шаг вперед — небольшой, только чтобы проверить, достаточно ли уверен я в своих намерениях. А я чертовски уверен.       — Мне всё равно, Шинода, — даже с каким-то удовольствием сказал он. Внутри меня что-то дёрнулось и зазвенело. Гул в голове стал плотнее, а пальцы сами собой усилили хватку, давая мне возможность прощупать кости чужой руки через плотную ткань одежды.       — Бери вещи, мы едем ко мне. — Собственный голос прозвучал чуждо. Он хмыкнул — коротко, блекло. В тёмных больших зрачках совсем отсутствовала прежняя глубина — высохший океан.       — Нет.       Мне тоже было всё равно. Я перестал уважать его беспристрастное, глухое «нет». Схватил наши куртки и стремительно потащил его к выходу, и мне было не важно, как это выглядит со стороны.       — Ты совсем охуел? Отпусти!       — Заткнись.        Честер попытался извернуться — резко, слабым рывком, а я без проблем его удержал, отмечая про себя деталь: он был не стройным и слабым, а именно лёгким, как будто под кожей остались только полые кости. Словно держится на одном лишь упрямстве. В голове тут же зазвучал противный голосок: он не ел, вряд ли спал. Не в форме.       Но это — давно не оправдание.       Он продолжал дёргаться и выкручиваться, пару раз специально задел плечом стену, будто проверял, сколько выдержу. Я лишь крепче сжимал хватку, напряженно думая о том, что после этого останутся синяки.       Когда мы вышли на улицу, холодный воздух ударил в лицо. Я всё так же прижимал наши куртки к груди. Остановились возле его Тойоты, и Беннингтон повернулся ко мне. Его голос сорвался в знакомую язвительность.       — Молодец, герой. Очень правильно с твоей стороны. И что дальше? — С кривой усмешкой он швырнул мне ключи, как кость бросают изголодавшейся собаке. Я отпустил его руку, чтобы словить «подачку», и со звоном положил связку на капот.       — Ты поведёшь, — ответил я. Он усмехнулся.       — С хера ли?       Я не стал отвечать. Просто взял ключи, открыл дверь со стороны водителя и почти броском впихнул его внутрь. Он возмущенно ругнулся, толкнул меня локтем, но всё-таки оказался в кресле. Я захлопнул дверь со стороны водителя, обошёл машину и сел рядом. Пристегнулся так резко, будто этим можно было спасти происходящее. Честер завёл двигатель. Руки на руле дрожали едва заметно.       — Счастлив?       — Нет, — честно сказал я.       Беннингтон резко тронулся, Тойоту дёрнуло. Я поймал себя на том, что вцепился за ручку двери. Дорога не длинная, но по ощущениям — бесконечная. Он вел рывками, то ускоряясь, то резко сбрасывая скорость — так и хотел доказать, что ему всё равно. А я сидел рядом и чувствовал на языке тот самый кислый привкус — едкую смесь злости и тревоги.       Запах в салоне совсем не отличался от того, как пахло от Честера, разве что тут он был в разы сильнее и навязчивее — словно где-то в машине плавилась изоляция и кто-то сжёг карамель. Смутная мысль, которая маячила в глубине сознания, наконец-то обрела форму, как на поверхность водной глади всплывает вздувшийся труп.       — Ты под чем-то? — спросил я так тихо, что сам еле услышал. Честер повернулся ко мне, и я наконец обратил должное внимание на его неестественно расширенные зрачки.       — Что?       — Вот сука. Ты под чем-то, — сокрушённо подтверждаю свою догадку, наблюдая, как он закатывает глаза и молча отворачивается обратно. Плотно стискивает обивку руля бледными пальцами. Пластиковая ручка двери под усилием моей сжимающейся руки характерно заскрипела. — Не делай вид, что я тупой.       — О, да ты что. Ты теперь и это хочешь знать? — Беннингтон облизнул губы, движение было размеренным, неторопливым. Ему нравится меня осаждать, прямо наслаждается этим. — Меньше знаешь — крепче спишь.       — Я всего лишь хочу, чтобы ты не… — Я сжал ремень безопасности так, что ногти впились в ладонь. Судорожный вздох вырвался из меня раньше, чем я смог закончить фразу.       — Открывал вам глаза на правду?       — Не превращал всё в фарс. — Я почувствовал, как у меня трясутся руки. От едва сдерживаемой злости, от накатывающих гигантскими волнами бессилия и усталости. — Это не «правда». Ты бросаешься фразами, как стеклом. Чтобы все порезались и отъебались.       Честер так резко выжал тормоз на светофоре, что я дёрнулся вперёд, ощущая как впивается в тело плотная ткань ремня. И вдруг стало по-горькому смешно: он действительно хочет ранить словами, а я каждый раз ловлю. Ловлю, потому что иначе это заденет кого-то ещё. А у самого внутри уже трещит, что-то тонкое и хрупкое.       Беннингтон рассматривал меня, и в его глазах было что-то мутное, не до конца понятное. Усмехнулся, будто узнал, что за вихрь из обрывков мыслей крутится у меня в голове.       — Дыши ровно, Шинода, — прозвучало почти ласково. — А то ты сейчас сам красиво разобьёшься.       Вскоре, мы подъехали к дому в тишине, натянутой как тетива. Внутри всё было слишком тихо, слишком чисто. Честер сразу же сбросил куртку куда-то на тумбу, она тихо соскользнула на пол. Движения были нервные, рубленые, как если бы он всё время пытался догнать собственное тело.       — Доволен?       — Я уже сказал, нет. Снимай свою грязную обувь, — сказал я автоматически, и сам же взбесился от этого. Как будто порядок мог что-то исправить.       Беннингтон недовольно хмыкнул и снял ботинки демонстративно небрежно, отбросил их как попало, заставляя проводить взглядом. Его выражение лица отражало что-то среднее между «ты меня заебал» и «ха, какая интересная ситуация», а сам он выпрямился так, будто бы бросал мне вызов. Я закрыл дверь на замок, понимая, что делаю это не только из бытовой привычки.       — Ну? — сказал он. — Дальше что? Лекция? Сраный список правил?       — Да, лекция. Проходи в гостиную, — ровно ответил я, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Сейчас любое неверное слово, брошенное сгоряча, могло сорвать чеку и запустить отсчёт.       — Не приказывай мне, — мгновенно вспыхнул Честер. В его голосе зазвенела металлическая стружка. Это попало в меня так точно, что дыхание перехватило на секунду. Да, я требую. Но по-другому не получается, он действительно не понимает?       — Ты пришёл на репетицию в таком виде, — сказал я, чувствуя, как злость поднимается горячей волной. — Ты оскорбляешь ребят, ты…       — А ты кто такой, чтобы устраивать мне допрос? Чтобы тащить меня за собой, как провинившуюся псину? — выплюнул он и сделал шаг вперёд. Теперь мы стояли достаточно близко, чтобы между зазвенело такое напряжение, от которого самовольно скрипят зубы и лопаются капилляры в глазах. Я не отступил. Беннингтон, шумно дыша, рассматривал меня с явным призрением во взгляде. Замечаю выступившую капельку пота на лбу, наверняка холодного и липкого.       — Я тот, кто вытаскивает тебя снова и снова, — сквозь зубы процедил я. — Тот, кто прикрывает тебя перед парнями, перед Блю, перед самим собой, потому что иначе придётся признать, что мы теряем тебя на глазах.       — Это смешно звучит. Как будто ты… — он сделал паузу, и пауза была острой и колкой. — Ты придумал пунктик: «спасти бедного, запутавшегося Честера».       — Я не спасаю.       — Как знаешь, — Честер подошёл ещё ближе, и я почувствовал этот сладковатый химический запах. — Ты просто называешь это по-другому, чтобы самому было легче.       Под кожей поднялся жар, меня окатило раздражением. Не жалостью и не сожалением. Я тупо разговариваю со стеной, которая ещё и смеётся над моими попытками.       — Перестань. Я хочу знать, что происходит. Ты снова пропал, я привёл тебя сюда, ты под чем-то. Ведёшь себя как…       — Как кто? — он перебил меня мгновенно, и в этом «кто» было больше агрессии, чем в любом слове до этого. — Как ублюдок? Наркоман? Как твоя «личная» проблема, которую таскаешь с собой, чтобы все наконец заметили, какой ты охуенный и что тебе не всё равно?       Я сглотнул, почувствовал, как от переполняющей меня злости зудит где-то под кожей, и от этого уже тошнило.       — Я не… — Голос задрожал и сорвался, вынуждая тяжело сглотнуть образовавшийся в горле ком.       — «Не» что? — Беннингтон сделал ещё шаг. Между нами резко стало не хватать воздуха, и я теперь задыхался от этого приторного запаха, раздражающего горло. — Не прикрываешь? Не строишь из себя спасателя?       — Честер, от тебя несёт, как от химической помойки, — зло воскликнул я, уже не выбирая выражений. — А твои глаза, блять… Ты вообще себя видел?       Его лицо дёрнулось, он поднял руку и обхватил моё плечо ладонью и слегка толкнул, выбивая из равновесия.       — Убери руку.       — А то что? Что ты сделаешь? — Честер картинно поднял бровь и едко ухмыльнулся, продолжая сжимать моё плечо, надавливая сильнее. Словно проверяя границу, придвинулся ближе. Я почувствовал его дыхание, и от этого меня передёрнуло. Его полушёпот прозвучал скрежетом металла. — Не нравится, когда ситуация не в твоих руках? И как же поступил бы Майкл Шинода, отчаянно желающий всё контролировать?       Этого хватило, чтобы меня переклинило. Он выглядел и касался меня так, будто имел на такое поведение полное право. Я с запозданием почувствовал, как дернулась ладонь и устремилась прямо в его грудь, резко отталкивая. Беннингтон разжал хватку и отпустил меня, отшатнувшись, а затем улыбнулся — агрессивно, хищно. B тогда я понял — это всё было ошибкой. Его поддатый мозг воспринял это как приглашение.       Честер отступил на шаг — и тут же ринулся вперёд, как пружина, которую наконец разжали. Врезался плечом, его кулак пришёлся по рёбрам, а второй рукой он попытался схватить воротник моего худи. Воздух вылетел из груди рывком, выдох прозвучал жалко и тонко — будто это не я, а какая-то сломанная игрушка пытается снова включиться. Беннингтон дёрнул ткань к себе, будто проверяя, можно ли таскать меня за нитки, как куклу, если действовать достаточно нагло.       — Ну же. Вмажь мне.       Он попытался ударить снова — выше, размашисто, смазанно. Я отшатнулся, но не успел уйти полностью: кулак чиркнул по плечу, и это было как будто мне под кожу вогнали тупую спицу. Меня повело в сторону, я зацепился пяткой за край ковра, и на секунду мир стал выглядеть кривым и раздробленным. То ли из-за вспышки боли, то ли из-за клокочущей во мне ярости.       Я успел перехватить его запястье, сжимая грубо и жёстко, как хватают то, что сейчас улетит и непременно разобьётся. Его кожа была горячей и сухой, под пальцами крупно дрожали мышцы. Честер быстро вырвался из захвата, а в голове мелькнуло: он намного сильнее, чем выглядит. И эта сила бесконтрольная, химическая. Чужая ладонь хлопнула меня по щеке, удар был скорее унизительным, чем болезненным, но пронизывающим разрядом с головы до пят.       Я схватил его за плечи и развернул к себе спиной, но Беннингтон ловко извернулся. Потеряв точку опоры, мы качнулись и врезались в стену, которая отозвалась на толчок его тела глухим стуком. Грудь к груди, дыхание в дыхание, злость перемешанная с адреналином.       Поверхность холодная, его тело горячее и взмокшее — в этом контрасте было что-то отрезвляющее, слишком реальное. Меня ударило разрядом — не ярость, а то, что пряталось за ней, как гнилая доска под ковром. Он слишком близко. И какая-то часть внутри — тупая, примитивная, совершенно не моя, — зафиксировала это как что-то, от чего темнеет в глазах. Меня передёрнуло от собственной реакции. В горле стало саднить.       На тумбе громко звякнули ключи, и что-то покачнулось и упало, разлетевшись на осколки. Они захрустели под ногами, неприятно впиваясь через носки в кожу, и мне вдруг стало смешно. Приволок в дом человека, который под какой-то кислотой крушит все мои хрупкие песочные замки. Честер шумно выдохнул и его глазах вспыхнуло что-то тёмное — не отголоски боли — а чистое раздражение, смешанное с тем самым больным азартом, и он внезапно двинул головой вперёд. Прямо в переносицу.       — Сукин сын!       Это ослепило меня на несколько мгновений и я зашипел, рвано вдыхая сквозь зубы. Шаг назад, глаза сразу же взмокли, а ладонь машинально потянулась к лицу, нащупывая теплую жидкость под пальцами.       — Видишь? Ты далеко не железный. — Беннингтон смотрел на мою руку и маниакально улыбался, совершенно точно упиваясь тем, что творит.       Я даже не понял, как сжал кулак. Помню только, как рука сама пошла вперёд — всё тело зудело желанием стереть эту наглую усмешку, эту чёртову уверенность. Костяшки встретились со скуловой костью и по инерции скользнули дальше. Тяжестью тела в два счёта впечатал его в стену со всей своей злостью, всем проглоченным-накопленным, чем я всё это время давился. Честер глухо ударился о штукатурку, голова дёрнулась, и я тут же зафиксировал его — предплечьем поперёк груди, другой рукой тут же вцепившись за воротник.       Тело отреагировало гораздо позже удара. В руке жаром вспыхнула боль, и перед глазами всё пошло рябью — и даже не от его реакции. Беннингтон выдохнул резко, весь воздух выбился из груди. Очки съехали, и я впервые за весь вечер увидел его глаза чётко, без бликов искажающих линз. Они лихорадочно блестели, и там промелькнула вспышка искреннего удивления. Как будто он не ожидал, что я переступлю эту черту. Хотя, чёрт возьми, именно этого и добивался.       Честер медленно расправил плечи, насколько позволял мой крепкий захват. Пересчитал языком зубной ряд, а на лице уже проявилось нечёткое алое пятно. В комнате стало так тихо, что я услышал глухой стук его бешено колотящегося сердца.       — Успокойся, блять, — прошипел я. — Ты сейчас сорвёшься окончательно.       — Вот и оно, — Беннингтон тихо рассмеялся, но от этого не менее истерично, и через секунду смех превратился в беззвучное сотрясание плеч. — Давай. Скажи, что ты не хотел.       — Закрой свой рот.       Я не хотел. И одновременно — хотел. Хотел, чтобы он наконец почувствовал границу. Хотел, чтобы не давил, не провоцировал, не издевался.       И, чёрт возьми, хотел, чтобы он хоть раз не отталкивал, когда я тянулся.       — Вот это ты, — продолжил он со сбившимся дыханием. Голос низкий, липкий, совсем непривычный. — А не этот… вежливый, собранный мудак.       Словно пригвождённый, я не мог оторвать от него взгляда. От неестественно ленивых движений, от того, как протягивает слова, будто пробует их на вкус. От пятна на острой скуле. От того, как он потирает его, проверяя, настоящая ли боль. От довольного выражения лица — словно искренне упивается тем, что она настоящая.       Честер медленно наклонился вперёд. Очередное вторжение в личное пространство, намеренное и грязное. Расстояние между нами стало настолько ничтожным, что я почувствовал его дыхание кожей лица — горячее, с тем же химическим душком.       — Не боишься, что правда, которую ты так хочешь услышать, тебе не по зубам?       Слова повисли между нами, как нитка слюны — мерзкая, вязкая, не разрывается сразу. Я поймал себя на том, что прижимаю его слишком крепко, сильнее, чем требуется, и при этом не могу удержать ровным счётом ничего. В голове звенит. Не от импульсивной драки, а от того, насколько легко меня ломает на части от его злобных слов.       Честер уже не пытается вырваться, нет. Неспешно, будто примеряется, кладёт ладонь мне на предплечье — туда, где я держу его. Через ткань чувствую его длинные, горячие пальцы, и он проводит ими выше, к моему запястью. Гладит, как будто всё, что здесь случилось минутой ранее — просто нелепая демонстрация возможностей двух тел.       Я хочу отдёрнуть руку. Хочу сказать «не трогай». Хочу сделать сотню верных вещей, чтобы всё снова стало нормальным и понятным. А вместо этого — стою и слушаю, как в ушах набатом шумит кровь. Беннингтон наклоняет голову, совсем чуть-чуть, и его голос становится тише, ниже. От этого меня пробирает сильнее, чем от любого крика.       — Знаешь, что самое смешное? Ты боишься. Не меня — себя. Вот поэтому ты настолько цепляешься за «правильное», и совсем забыл, каково это — позволить себе хоть что-нибудь.       Кровь из носа тонкой полоской стекает к губе и слегка щекочет, я ясно чувствую её вкус — железо и неприкрытый стыд, будто я снова не там, где должен быть. Любая фраза сейчас будет очередной попыткой удержать воду в решете. Его пальцы доходят до воротника моего худи, цепляют край и оттягивают вниз. Я чувствую, как инстинктивно напрягаются все мышцы — тело пытается закрыться изнутри, потому что снаружи я стою столбом, периодически забывая дышать.       Ткань натянулась и съехала ниже, приоткрыв шею — невидимая нитка внутри меня, и всё, что держалось на привычных узлах, начало распускаться. Честер как будто делал вид, что мы оба участвуем в какой-то игре, где я не подписывался ни на одно правило. Чужие пальцы лёгким, невесомым касанием провели по открытой коже — и меня прошило так, будто под ногти загнали с десяток швейных игл. Мышцы напряженно дёрнулись, выдавая с потрохами.       Я сразу же застыл, практически не дыша, как маленький зверёк под внимательным взглядом хищника. Если вдохну глубже, всё станет слишком реальным. Как будто «реальность» — то, чего я боюсь больше всего. Его пальцы на моей шее двинулись, поглаживая натянутое сухожилие. Сжимаю челюсть, и зубы скребут друг о друга.       — Хватит, — выдавливаю отчаянно, глухо. Беннингтон усмехается, и эта усмешка пахнет жвачкой и больной уверенностью. Мне становится жарко. Стыдно. Зло. Страшно. Всё сразу, и мозг не успевает расставить это по порядку.       — А я могу себе позволить.       И прежде чем я успеваю выстроить мысль, он снова двигается. Нога грубо упирается мне в бедро, а ладонь уверенным жестом скользит выше по моей руке, вцепившейся в его воротник. Он берёт мою кисть и уводит в сторону. Я непроизвольно разжимаю хватку под его мерзким, уверенным «я могу». Настойчиво прижимает прямо под своей челюстью и смотрит на меня, не моргая.       Я не смог отдернуть руку. Она прилипла к его коже, её припаяло этим бешеным стуком под пальцами. Пульс под моей ладонью — быстрый, бешеный, реальный. И от этого по позвоночнику прокатывается ледяная волна. Такой хрупкий — тонкая кожа, острые кости, живое, трепещущее тело. И эта хрупкость была оружием, которым Честер сейчас владел куда лучше, чем кулаками.       Он смотрит так, будто уже выиграл. Не потому что сильнее. Потому что пока у меня внутри включилось это привычное желание проанализировать и понять что происходит — он просто берёт и делает.       — Правда в том, что это всё, что у меня осталось, — продолжил он и тяжело сглотнул, чужой кадык резко двинулся под ладонью. Голос стал ещё тише, шёпот грязной исповеди в кощунственном соборе. — Желание видеть, как гнётся чужой стержень. Видеть панику. Мне это нравится.       Беннингтон неожиданно крепким движением обхватил мою шею, заставив склониться ближе, и медленно, нарочито медленно, провёл носом от основания шеи к уху. Это было похоже на ласку — самую отвратительную ласку в моей жизни. Унижение. Демонстрация того, что он может позволить себе всё что угодно, а я даже не смогу выдавить из себя звук. Он рассмеялся прямо мне в кожу. Вибрация прошла по всему телу.       — Ты дрожишь. Дай угадаю, — тёплое, влажное дыхание коснулось уха, — сейчас в голове у тебя белый шум. И где-то глубоко, под всем этим страхом и брезгливостью… маленькая, грязная искорка. Интерес. Каково это — перестать быть Майклом Шинодой хотя бы на минуту? Каково это — упасть?       Я зажмурился. Не мог больше видеть это лицо, этот взгляд, чувствовать этот запах. Но это только усилило другие ощущения: его пальцы на шее, опаляющее дыхание, неподвижная рука, всё ещё прижимающая мою ладонь. Ритм сердца, который я всё ещё чувствовал — неровный, как у раненой птицы.       Весь мир сузился до этих точек контакта, каждая из которых горела. В голове резко вспыхнула картинка — как я выталкиваю его за дверь, как звоню кому-то, как вызываю помощь, как делаю всё «правильно». И тут же другая — как он исчезает, как я снова ищу его по ночным улицам, как стою на крыльце своего дома и смотрю на пустое место.       — Хочешь упасть? — спросил он просто, как будто предлагал стакан воды.       Руки дрожат, и я ненавижу это. Я ненавижу, что он видит. Что он, чёрт возьми, наслаждается. Меня прошивает отвращением к себе, к тому, что я допускаю это всё. К тому, что какая-то глупая часть меня фиксирует этот больной контакт как что-то, что требует внимания. Эта потаённая зависть к его безумной свободе падения. Такое скрытое, грязное любопытство к хаосу внутри него.       Вот тут тело наконец включается.       Я рывком отстраняюсь, вырываюсь из его горячих рук, как от раскалённой сковородки. Он разваливается на части и тащит меня за собой в эту яму, проверяя, сломаюсь ли я тоже. Смогу ли выдержать это грязное, нездоровое соприкосновение с его внутренним распадом.       — Нет, — говорю я, и это звучит наконец-то как полноправное слово, а не пустой звук. Как что-то правильное и неоспоримо нужное в данный момент.       Я держал дистанцию так, будто это что-то физическое, вроде натянутой проволоки между нами. Два шага назад — и я упёрся пятками в осколки на полу. Они тихо хрустнули и немного впились в кожу, возвращая в тело хотя бы часть моего сознания.       Честер замер. Не дёрнулся. Не кинулся снова. Он неподвижно стоял у стены, в которую я его впечатал, и смотрел так, будто изучал незнакомый объект, который внезапно подал признаки жизни. Молчание было вязким, как смола. В нём шумела кровь, стучал пульс в висках, тикали наручные часы, и где-то в глубине дома щёлкнул холодильник — слишком привычное окружение вразрез тому чувству, что у меня внутри сейчас медленно, но неотвратимо что-то рушится.