nothing to lose

      Джефф, наш продюсер, действительно был прав — предложение оказалось не просто удачным, а блестящим. Выступление в небезызвестном клубе перед кучей подвыпивших людей станет отличной проверкой наших сил. И как у Блю получилось выбить для нас местечко?       После услышанной новости мы всю неделю отдали себя репетициям, подготовке оборудования и тщательному анализу репертуара. Всевозможные проблемы терпеливо отступили на второй, даже третий план, освобождая место для нового глотка воздуха. Однако, Беннингтона это прекрасное ощущение обошло стороной — думаю, он большую часть времени возился с документами и с сопутствующими им делами… Мы почти не разговаривали с того злополучного вечера. В общем — вокалист был только на финальном прогоне в субботу, в не самом своём вменяемом состоянии. Это растормаживало назойливую мысль: «А точно всё пройдет нормально?»       Я стоял за микрофоном и чувствовал, как вибрация настраивающейся бас-гитары проходит через ступни, пронизывает каждую клетку тела. Помещение Whisky a Go Go до самого фундамента пропиталось едким коктейлем из запахов спиртного, пота и древесного клея для старых афиш. Неоновые вывески бросали на стены тусклый красноватый свет, а настенные фотографии рок-звёзд прошлого наблюдали за нами из далёкого времени, как за новичками, которые всё же осмелились появиться здесь. Мы ещё ни разу не выступали в таком месте.       Толпа была огромной, по моему неточному подсчёту около… двухсот пятидесяти человек, и я стойко ощущал, как она давит с всех сторон. Здесь были и уставшие студенты, и безбашенные тусовщики, но точно можно сказать — они определенно фанаты альтернативной сцены. Людские изучающие, ожидающие взгляды были устремлены на нас — кто-то смотрел с интересом, кто-то с любопытством, а кто-то просто приятно проводил время, не особо ожидая шоу. Иногда мой взгляд невольно останавливался на Беннингтоне, как бы проверяя — тут ли он? Вокалист торопливо поправлял микрофон, подкручивал стойку, чуть склонившись вперед. Под шквалом эмоций волнения и предвкушения мне показалось, словно весь мир сжимается вокруг этой маленькой сцены большого клуба.       Сжимая с руках гриф своей новенькой гитары, Брэд преспокойно осматривался, будто бы ему вообще нет дела до такого количества слушателей. Роб и Джо, уже давно были на своих местах, ожидая начала выступления.       — Жесть… Они вообще нас будут слушать? — тихий шепот Кайла послышался из-за спины. Зал и вправду гудел, на каком-то своём языке. Эти звуки действительно напоминали урбанистическое музыкальное произведение. «Дзынь» разбившегося стакана лишь подтвердил мои мысли.       И вправду — Xero была уже третьей группой за вечер, не самой ожидаемой — не все любят наблюдать, как пишут свою историю новички, и некоторые посетители клуба уже расходились по домам. Время неспешно близилось к ночи, а на сцене были мы — возбужденные и «заряженные на успех».       Честер услышал задумчивое высказывание басиста и приблизился к нам, ухмыляясь.       — Я бы тоже уже уснул на их месте, если бы увидел ваши скучные морды. Наша главная задача — зарядить их энергией. А там по ситуации. Если что-то пойдет не так — я съебываю со сцены первым, — совершенно точно упиваясь своим колким и точным замечанием, довольно ухмыляющийся вокалист вернулся на свое первоначальное место. Хоть бы смазливая рожа не треснула.       А в прочем, энергия. Он прав. Бурдон, переглянувшись со мной, дал отсчёт тактов первого трека из сетлиста. На мгновение прикрываю глаза, наслаждаясь резким вступлением электрогитары и подхватывающих её скретчах нашего ловкого диджея. Толпа встрепенулась, словно момента начала нашего выступления никто не ожидал всерьёз. Вспышки света стали отчетливее озарять зал, и я начал речитатив. Слова вырывались сами собой, внимание концентрировалось на каждом движении участников нашей команды — на том, как Кристнер вжимается в басуху, будто пытаясь выдавить из неё более глубокий звук, как наш барабанщик ловко отстукивает ритм с точностью метронома, пока в это время Дэлсон сжимает гитару, перебирая струны с той страстью, что заставляет каждую ноту звучать остро и оголённо, а Джо даже немного хаотично управляет сэмплерами, добавляя нужные эффекты, которые как бы подталкивают зал растормошиться и вспомнить — вечер только начался.       Но явнее всего на фоне этого выделялся Беннингтон: он не старался сделать больше, чем мог предложить. Не пытался выпрыгнуть из штанов, доказывая, что это выступление ярче, пламеннее и удачнее, чем те, что были тут до нас. Он просто был на сцене, и этого было достаточно.       От каждого его движения разило естественностью: он резво перемещался между колонками, останавливался на самом краю сцены, как если бы хотел заглянуть каждому слушателю в глаза. Личный микрофон Честера — чёрный, матовый, с аккуратной металлической решёткой на верхушке и с красным кольцом изоленты вокруг ручки во избежание путаницы при настройке звука — не был простым инструментом, способом усиления звучности, скорее продолжением его руки. Каждое движение, каждый прыжок и наклон сопровождался пронзительным, искренним вокалом, который безупречно сливался с шумом оживленной внезапным напором толпы.       Я сосредоточен на собственной партии, словах и посыле в них, на характере ритма и звучании музыки, которую мы исполняли уже не один десяток раз, но часть моего внимания всё время возвращалась к Беннингтону. Что-то в том, как он держался, как жил на сцене, оно настойчиво шептало мне: «замедлись, посмотри, прочувствуй». И я прислушался. Даже когда слова выходили из меня, они казались частью того тихого потока эмоций, который резонировал в клубе. Наш вокалист действительно умел зажигать, а его энергия была заразительна. Всё как будто бы сразу стало проще, легче.       Окончить наше выступление по плану последним треком из сета не вышло. Спустя эти сорок семь с половиной минут исполнения, и еще плюс парочка минут на переход от трека к треку, мы были полностью опустошенные, взмокшие и купались в приятном ощущении напряжения, прокатывающемуся по телу волнами. Руки заходились в мелкой дрожи. По моему лицу практически ручьём скатывались щекотные капельки пота, срываясь с бороды на корпус гитары в руках. Масса людей прямо-таки орала «на бис!», словно совсем не устала. Как изголодавшаяся уличная кошка, упрямо требующая добавки. Было бы бесчеловечно её не предоставить.       Уставший больше физически, а не морально, Честер что-то прокричал в зал и двинулся в мою сторону. Его светлая майка, впопыхах снятая между треками и выброшенная сушиться уже давно валялась в дальнем углу сцены. На груди осталась красоваться серебристая цепь — не цепочка — с замком, наверняка тяжелая, безмерно давящая на его выступающие острые ключицы. Про ошейник с острыми шипами вообще стоит промолчать. Я таких даже на собаках не видел. Где он его вообще взял?       — У нас осталось что-то ещё? — Со сбившимся дыханием наперевес Беннингтон обратился к нам, скользя взглядом от одного участника группы к другому. В выражениях лиц парней не было и зачатка мысли о прозвучавшем вопросе. Народ вечно ждать не собирается, поэтому я выпалил первое, что пришло в голову:       — Сможешь «Now I See»? Народ?       — Я всё смогу. — на выдохе вырвалось у рыжеволосого. Он сказал это не мне — в пространство. Возможно, самому себе.       Никто не стал спорить. Воздух в Whisky a Go Go с момента нашего прибытия сюда стал плотнее, липче, словно его можно было резать ножом. Дэлсон только дёрнул плечом и уже на автомате перестроил пальцы на грифе, Джо, не задавая вопросов, подтянул нужный сэмпл. Мастерски извлеченные скретчи винила, накладывающийся на них гул перегруженных аккордов гитары и стук бочки просочился в зал. Музыка ощущалась тяжелой и вязкой, как будто мы с боем пробирались сквозь густую, мутную воду.       Мой речитатив сопровождался вибрацией баса, проходящей через пол, поднимающейся по ногам и застряющей где-то в грудной клетке. Крепко вцепившиеся в микрофон пальцы побелели и даже начали ныть. Честер вошёл в припев без раскачки. Грубо и резко, со слегка осипшим голосом. Хоть эта песня писалась с Марком — точно понимаю, что Уэйкфилд не смог бы так передать той сути, что пронизывала строки. Музыка требовала к себе внимания целиком.       Мы закончили в чистой эйфории. Финальные отзвуки повисли в воздухе, разорвались восторженным шумом зала, и свет на сцене мигнул, будто одобряя наши старания. Аплодисменты, свист, неразборчивые выкрики. Я с облегчением и приятной усталостью выдохнул только тогда, когда понял, что всё — мы сделали это. И, кажется, всё прошло лучше, чем идеально. Честер, не говоря ничего лишнего, коротко махнул рукой на восторженные крики слушателей — жест больше похожий на отмахивание — и, впопыхах воткнув микрофон на стойку, ушёл со сцены первым. Слишком пафосно.       — Ну и хер с ним, — в сердцах выпалил Дэлсон, провожая вокалиста косым взглядом. Мы остались впятером и ещё несколько минут оставались под сценическим светом — сдержанно благодарили, ловили одобрительный шум зала. Всё происходило будто по инерции, на автомате. Я улыбался и принимал хлопки по плечу. Брэд что-то говорил Джо, а тот отшучивался, пока Роб поднимал большой палец — жест получился чуть запоздалым. Кайл сосредоточенно сматывал кабели, не поднимая головы. А я ловлю себя на том, что машинально оглядываюсь туда, где Честер ушёл со сцены. Просто чтобы убедиться, что он действительно ушёл.

***

      Воздух снаружи был удивительно приятен — колкий, вымывающий из легких клубную духоту. Вдыхаю его запоем, ненасытно, словно вынырнувший из опасной толщи воды тонущий зверёк. Адреналин не спешил отпускать. Внутри всё ещё гудело, будто в ушах остался фантомный звук перегруженного усилителя. Пальцы подрагивали, когда я убирал гитару в чехол, и это была не усталость — скорее откат. Резкий, неприятный, как если бы кто-то внезапно выключил свет в комнате, где только что было слишком ярко.       На улице было много людей, пёстрая вывеска клуба окрашивала их силуэты разной палитрой цветов. Ко мне даже несколько раз подходили восторженные слушатели. Я стоял, прислонив голову к стене здания — кирпичи, промерзшие за день, отдавали свой холод, почти болезненно освежая. Так спокойно и хорошо…       — Отличный сет.       Я повернул голову на источник звука. Пришлось немного подождать, прежде чем взгляд сфокусировался на чужой фигуре.       Рядом со мной стояла женщина. Лет тридцати, может, чуть за. Статная фигура, безупречно скроенное на неё шерстяное пальто глубокого, словно ночное небо, синего цвета, подпоясанное тонким ремнём. Из-под полы виднелись строгие темные брюки и краешек шёлковой блузы оттенка слоновой кости. Шея была обернута легким, но явно дорогим кашемировым шарфом. Никакой кричащей роскоши — только качество, тепло и ни одной лишней детали. Тонкий, почти неслышимый аромат духов: мотивы холодного и дорогого, вроде ириса и чего-то металлического, слегка витал в воздухе.       Мой взгляд невольно скользнул чуть дальше. В двух шагах позади неё, будто вырастая из морозного тумана, стоял мужчина. Он вполоборота к нам замер, слившись с тенью высокого здания. Он не смотрел прямо на нас, но всем своим существом — широкими плечами в тёмной, простой куртке, абсолютно неподвижной позой, короткостриженной, почти бритой головой — излучал одно: он здесь не для безбашенного клубного веселья. Он был частью пейзажа, но таким его элементом, который заставляет нервничать подсознательно.       — Простите за беспокойство, — её голос был низким, ровным, с приятной, чуть сдавленной хрипотцой. Он идеально вписывался в общую картину: дорого, сдержанно, без суеты. Дыхание тоже превращалось в легкое облачко. — Вы из группы, что только играла?       — Доброй ночи… Да, а вы?       — Виктория. Ваш сегодняшний слушатель, — представилась она, и это имя, классическое и немного холодное, идеально ей подходило. — Признаюсь, я редко хожу на выступления малоизвестных коллективов. Ваше выступление сегодня было… освежающе. Вы держали зал в напряжении от первой до последней минуты. Это редкость.       Я кивнул, всё ещё пытаясь отойти от послеконцертного адреналина и сосредоточиться на разговоре. «Освежающе» — странное слово для нашего жёсткого сетлиста. Стало даже приятно. Глупо, но приятно. Мы все на этом держимся — на чужих словах, сказанных вовремя.       — Рад, что вам понравилось. Мы только начинаем. Но да, стараемся.       — Это чувствуется. Вы коснулись очень специфической волны. Электронные текстуры, которые создают атмосферу, резкие гитарные риффы, и при этом — эта двойная вокальная атака: речитатив и эмоциональный вокал… В наши дни такое встретить — большой сюрприз.       — Спасибо, что заметили, — ответил я, чувствуя лёгкую гордость. — Мы действительно экспериментируем. Сводим в одну кучу разные подходы… Ищем свой гибрид. Иногда получается громоздко, но мы работаем над балансом.       — Баланс — ключевое слово, — кивнула она, её взгляд стал внимательнее. — А как вы выстраиваете аранжировки? Кто главный архитектор звука? Вы, как гитарист и вокалист? Или это коллективный процесс?       Вопрос Виктории был конкретным, профессиональным. Это заставило меня насторожиться и собраться, не ожидая такой неожиданной компетентности.       — В основном я приношу основу, потом мы всё это дорабатываем вместе, — объясняю, всё больше втягиваясь в разговор о деле. — Брэд, наш гитарист, часто добавляет свои гармонии, Джо отвечает за электронную текстуру, а Роб и Кайл задают тот самый стержень, на котором всё держится. Без любого из них звук развалится.       — Понимаю, командная работа, — Её тонкая улыбка чуть коснулась уголков губ. Сдержанная, учтивая. В точности такая, какой достаточно в моменте. Так улыбаются люди, привыкшие, что разговоры заканчиваются в их пользу. — Это ценно. А как рождаются тексты? То, что я услышала сегодня — там много внутренней борьбы, изоляции… Это личный опыт или скорее образы, работа на публику?       — И то, и другое, — честно признался я. — Иногда пишешь о том, что болит прямо сейчас. Иногда примеряешь на себя чужую кожу, чтобы понять что-то. Главное, чтобы это было искренне для того, кто будет исполнять.       — Искренность сквозит, — подтвердила Виктория, и её тон стал чуть мягче, почти доверительным. — Сразу ощущается азарт, энергия первооткрывателей. Особенно у вашего вокалиста. У него очень… экспрессивная манера. Он давно в Лос-Анджелесе? Или приехал покорять город, как многие?       Вопрос прозвучал непринуждённо, светски. Но что-то всё же зацепило меня, заставляя тщательно задуматься над ответом. Когда она говорила о нашем выступлении, её взгляд почти не задерживался на мне. Он скользил — быстро, цепко — и каждый раз возвращался к одному и тому же месту за моей спиной, туда, где был вход в клуб. Как будто она не столько вела разговор, сколько чего-то ждала.       — Мы все здесь живём. — Выровнявшись, уклончиво отвечаю. — Вместе работаем над материалом.       — Разумеется, — Виктория кивнула, поправила шарф. — Видно, что вы — команда. Но такой яркий фронтмен… Такая энергия, подача. Это редкий дар… Или, может, просто сценический образ? Интересно, как человек с таким темпераментом вписывается в рабочий процесс. Не создаёт ли проблем такая… эмоциональность?       Вопросы вдруг резко стали слишком личными, слишком специфичными. Они мягко обходили музыку, звук, атрибутику — всё, о чём обычно заинтересованно спрашивают после концерта. Они стали фокусироваться на совершенно ином. Чужой взгляд скользил по мне, и с этого момента мое нутро инстинктивно сжалось.       — Честер — профессионал, — мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировал. — Без него наша музыка была бы другой. Это всё, что вам нужно знать.       Я сделал полшага назад, нащупывая спиной шершавую поверхность кирпича, будто ища опору. Моё движение было едва заметным, но Виктория его уловила. Её вежливая улыбка не дрогнула, но в глазах что-то изменилось — с любопытства на холодную, расчётливую оценку.       — Безусловно, вы правы. Музыка — главное, — согласилась она, её тон стал ровнее, деловитее. — Простите, я, наверное, слишком дотошна. В моей работе приходится обращать внимание на детали. Надёжность людей, с которыми работаешь — капитал.       — В вашей работе? — переспросил я, чувствуя, как тревога сжимает горло. Виктория не ответила сразу. Она медленно сняла с пальца тонкую перчатку из мягкой кожи и достала из кармана пальто небольшой серебристый футляр. В её движениях была театральная плавность.       — Я занимаюсь продюсированием. Но не совсем в привычном его понимании. Моя сфера несколько уже. Инвестиции в перспективные проекты. Иногда — помощь в решении сложных ситуаций. — Женщина вынула из футляра визитку — тонкую прямоугольную карточку из плотного, глянцевого картона. — Порой талантливым людям мешают развиваться… обстоятельства. Я называю их временными трудностями. И помогаю эти трудности устранять. За скромный процент от будущих успехов, разумеется.       Она протянула карточку. Я взял её машинально. Бумага была холодной и гладкой, как камень.       — Ваш вокалист — бриллиант, но такие камни часто бывают с внутренними трещинами. Камень нуждается в правильной огранке, иначе может расколоться под давлением.       Я перевел взгляд на полученную визитку. На ней не было ни названия компании, ни адреса электронной почты. Только имя и номер телефона, выполненный изящным тиснёным шрифтом. И еще небольшое лого, в таком тусклом свете не удалось разглядеть, что там конкретно было изображено. Лаконично, что сказать...       — Иногда самое важное, — продолжила Виктория, её голос стал тише, будто бы она хотела поведать мне секрет, — это просто знать, куда можно обратиться, когда привычные двери закрываются. Когда нужен не совет, а… нестандартное решение. Для специфических проблем. Особенно тех, что связаны с личными демонами, которые мешают творить.       Она посмотрела на меня долгим, проницательным взглядом, будто могла увидеть не только Майкла Шиноду, но и все трещины в фундаменте нашей группы. Я смог лишь кивнуть, ведь слова стали комом в горле.       Словно и не ожидая от меня ответа, Виктория плавно повернулась. Мужчина за её спиной, всё это время казавшийся статуей, ожил, сделав полшага в сторону, чтобы приоткрыть ей путь в толпе. Они растворились в потоке людей так же бесшумно, как и материализовались, оставив после себя лишь лёгкий шлейф холодного ириса.       Я всё смотрел на визитку в руке. В конце концов, убрал её в карман куртки, чтобы не потерять. Её слова звучали разумно, ничего явно угрожающего. Просто бизнес-леди, которая видит перспективу и возможные риски. Но холодок, пробежавший по спине, хотел мне сказать о чём то важном.

***

      В приглушенно освещенном коридоре было тесно и душно, посетители без конца сновали туда-сюда. Разнообразные запахи здесь чувствовались чётче прежнего, смешивались в тяжёлую, давящую вонь. Протиснувшись мимо какого-то парня из техперсонала, замечаю Беннингтона у чёрного выхода. Он стоял, упираясь плечом в стену, и курил, хотя в помещении это было запрещено. Дым лениво поднимался к потолку.       — Тут нельзя дымить. И ты рано свалил со сцены. Ты обещался сделать это, когда что-то пойдёт не так. — Он не обернулся сразу. Несколько секунд просто дышал — шумно, глубоко, будто заново учился.       — Потому что не собираюсь устраивать цирк, — отрезал он, легким движением поправляя очки. Честер не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к тлеющему кончику сигареты, будто в этом маленьком огоньке была заключена вся вселенная. — Им нужна музыка, а не наши поклоны в пол.       — Мы отлично справились.       — Знаю. Я был там. — резко ответил мне, явно не намереваясь продолжать этот бесполезный разговор. Но я продолжаю. В последние дни нам нечасто случалось вот так просто поговорить. Сунул руку в карман, нащупал холодный глянец визитки.       — Кстати, тут ко мне подходила одна женщина… типа продюсер. — Вытаскиваю карточку и протягиваю её Беннингтону. — Виктория. Спрашивала про группу, интересовала нашим репертуаром. Сказала, что мы «цепляем». Приятно, правда?       — Да ну, серьёзно? Прям так и сказала? — отвечая мне с неприкрытым ехидством, Честер взял визитку ленивым жестом. Его взгляд неторопливо заскользил по ней, пока пальцы ощупывали приятный материал.       — В общем, с виду довольно обычная бизнес-леди. Дорогой парфюм, элегантное пальто, даже телохранитель. — вокалист выдавил из себя смешок. — Ага! Представил? Но она больше расспрашивала именно про тебя. О твоей подаче, надрыве. Эмоциональности. Сказала, что ей интересны… специфические проблемы артистов, что-то типа того. — Я попытался поймать его взгляд, но он был прикован к визитке. — У меня даже проскользнула мысль, может она от какого-то лейбла, и хочет тебя переманить. И даже начал уже сильно-сильно ревновать.       Моя шутка прозвучала плоско и утонула в клубном гуле. Честер медленно поднял голову. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, будто за моей спиной он видел что-то, чего я видеть не мог. Вялость исчезла, сменившись неестественной скованностью. Его пальцы, державшие карточку, замерли, не сжимая и не выпуская её. Просто застыли.       Я продолжил, не понимая, что происходит в его голове.       — Эй, расслабься. Это шутка такая.       — Другой лейбл… — Честер криво улыбнулся и выдавил из себя что-то вроде смешка. Он резко отшвырнул визитку, будто она обожгла ему пальцы. Карточка, потанцевав в воздухе, упала на грязный пол. — Всё ясно.       — Эй, ну зачем ты так. Я что-то не то сказал?       — Просто… забудь об этом.       Я скрестил руки на груди, нервно потирая предплечье. Ничего больше не оставалось, как перевести тему.       — В общем, завтра отдыхаем. Но во вторник нужно собраться, позарез. Надеюсь ты разобрался с… — запнувшись, тщательнее подбираю слова. — Со своими делами. Или хотя-бы с их частью.       — Посмотрим.       Это уже ни в какие ворота не лезет. Я ощутил, как каждая мышца моего тела отозвалась перетянутыми, вот-вот грозящимися лопнуть струнами. Пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается натянутой и кривой, и это ещё больше злит. Хочется сделать что-нибудь настолько же едкое и раздражающее, как этот придурок передо мной.       — Нам до начала декабря нужно представить EP-шку Джеффу. Она так и не доработана, мы не можем в таком состоянии представить её лейблам, и весь наш труд тупо идёт коту под хвост! Ты вообще понимаешь о чём я, Честер?       Машинально запихивая зажигалку в карман, Беннингтон медленно выдохнул кольцо дыма прямо перед своим лицом, и оно повисло в воздухе, как дымовая завеса.       — Понимаю, — сказал он с таким бесстрастием, будто речь шла о прогнозе ясной погоды. Его глаза за поблескивающими линзами очков были остекленевшими — не от усталости, а от того самого отстранения, которое включалось каждый раз, когда разговор касался дедлайнов, планов и всего, что отдавало хоть каплей «нормальности». — Майк, я чертовски всё понимаю. Ну давай, распиши мне по дням и по часам, что нам нужно сделать. Может нужно назначить за меня ответственного? Может, мне ждать от тебя звонка в семь утра во вторник, чтобы ты убедился, что я не проспал? — Голос Беннингтона был неровным, каждое слово звенело холодной сталью. — Мы только что отыграли сорок минут на сцене. Отлично отыграли. Может, ты наконец отъебёшься от меня и перестанешь на сегодня гнать эту волну?       Я почувствовал, как внутри что-то обрывается. Эта его привычка обесценивать всё, что было для меня важно — рабочий график, общее дело, ответственность перед остальными, — заставляла кровь приливать к лицу. Я сжал ладони в кулаки настолько крепко, насколько могло бы помочь мне остаться спокойным и мыслить трезво. Раньше помогло бы, но не сейчас.       — Это не «волна», Честер! Это работа! Та самая, ради которой мы тут все крутимся! — Шагаю ближе, вторгаясь в его личное пространство. Запах табака, пота и дешёвого дезодоранта ударил в нос. — Ты ведёшь себя так, будто твоя часть закончилась вместе с последним аккордом. Это ты делаешь вид, что единственное, что от тебя требуется — это красиво взорваться на сцене, а потом смыться в закат! У тебя в машине лежат черновики, которые ты обещал посмотреть ещё на прошлой, мать её, неделе! У нас куча незаписанных дорожек, потому что ты в понедельник пришел на четыре часа позже и ушёл почти сразу же, сославшись на мигрень. Это, блять, не волна, это — саботаж!       Моя тирада прозвучала гораздо громче, чем планировал. Честер наконец оторвался от стены и выпрямился. В его позе не было агрессии. Он в целом выглядел так, будто бы ему плевать на все мои слова с высокой колокольни. Не отшатнулся от моего вторжения, не наклонился в ответ. Просто стоял, принимая удар, но я будто бил по бетонной стене.       — Саботаж, — повторил он наконец, и голос его был плоским, лишенным даже оттенка сарказма. — Крутое слово. Звучит серьёзно. По-военному.       Беннингтон стряхнул пепел, движение было медленным, почти затруднённым.       — А ты не думал, — начал он так тихо, что я невольно наклонился. — Что может, я не саботирую? Может, просто… кончился? И всё? Ты там, на сцене, видел меня? А?       Он выждал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе между нами. Его взгляд не отрывался от моего лица, изучая каждую мелочь — нахмуренные брови, напряжённо стиснутую челюсть, как будто проверяя, понимаю ли я наконец. Его карие глаза за стёклами очков были уставшими до предела, но в них горел странный, сосредоточенный блеск, словно он пытался не столько говорить, сколько достучаться.       — Ты смотрел, знаю. Весь этот вечер я не пел. Я выдирал каждую ноту когтями и зубами, пытаясь хотя бы на блядские сорок минут перестать чувствовать на себе этот пристальный, анализирующий взгляд. Чтобы толпа почувствовала хоть каплю того, что чувствую я. И знаешь, что осталось, когда затих последний звук? Шум. Просто белый, безликий шум. — Голос Честера стал чуть громче. Он сократил дистанцию всего на полшага, у меня нервно перехватило дыхание. — И этот твой ебучий взгляд. Это единственное, что не исчезло. Ты ждёшь продолжения шоу. Ждёшь, когда снова начну выдавливать из себя то, чего уже нет.       Его слова обрушивались на меня ведрами ледяной воды. Вокалист медленно провел рукой по своим взлохмаченным рыжим волосам, жестом крайнего раздражения и усталости. Тени на точёном лице казались фиолетовыми синяками.       — И ты постоянно смотришь, даже сейчас, — продолжил он, и теперь его голос стал тише, но от этого только пронзительнее. Его глаза блуждали по моему лицу, как будто читали по нему ответ на вопрос, который ещё не был озвучен. — Каждый, сука, день. В студии ты смотришь, выдержу ли ещё один репит. На сцене — не сорвется ли голос… Чёрт возьми, даже когда я тупо жую свой обед или курю — ты взвешиваешь мою полезность и высчитываешь мою прочность. Как инженер вычисляет остаточный ресурс машины. И самое ужасное, — Беннингтон горько усмехнулся, — ты прав. Ресурс действительно на нуле. И твой взгляд — просто констатация факта. И единственное, что я могу делать — это стоять здесь и курить, чтобы не развалиться на ебаные куски. Понимаешь?       Гнев, который кипел во мне секунду назад, мгновенно сменился леденящим изумлением, а за ним — волной неприятного, тошнотворного прозрения.       — Что? — выдавил я, и голос прозвучал хрипло, глупо. — Ты… Ты серьёзно? Так ты думаешь?       Я замер, пытаясь осмыслить эту чудовищную проекцию. Всё перевернулось с ног на голову. Задыхаясь, пытаюсь поймать мысль, которая ускользала, как рыба. Всё, что я считал своей миссией, своей тяжкой обязанностью держать всё на плаву, в его голове превратилось во что-то уродливое и холодное.       — Честер, я не оцениваю тебя как механизм, блять! — голос сорвался, в нем зазвучала отчаянная, почти испуганная ярость от непонимания. — Я смотрю на тебя, потому что ты — как ходячая граната с выдернутой чекой! — вырвалось у меня, и в голосе затрепетала та самая паника, которую он принял за холодный расчёт. — Это не про твою производительность, я лишь пытаюсь угадать, в какую секунду тебя рванёт!       Я провел рукой по лицу, чувствуя, как от волнения дрожат пальцы, и сглотнул ком, вставший в горле. Стыд и бессилие накатывали волной.       — Да, я слежу. Но не за тем, сколько нот ты возьмёшь и как возьмёшь. Я слежу за твоими руками — не трясутся ли. За взглядом — не стеклянный ли он. Ищу признаки того, что ты ещё здесь, с нами.       Тихий шорох пачки сигарет для меня прозвучал оглушительно громко — Честер достал ещё одну.       — Я не взвешиваю, «достаточно ли ты отдал». Просто пытаюсь понять, не слишком ли много. Потому что когда ты выжимаешь себя досуха, как сегодня, потом наступает вот это! И я… я не знаю, что нужно делать. И от этого просто… смотрю. Как идиот. Не чтобы судить. А чтобы хоть как-то уловить, что происходит. Потому что спросить напрямую — ты не скажешь.       Беннингтон слушал, не двигаясь. Сигарета медленно тлела у него в пальцах, наращивая столбик пепла. Но в его глазах что-то дрогнуло — не ярость, а что-то глубже, потаённое и острое. Мои слова, кажется, наконец пробили брешь в той ледяной стене.       — Страх, — словно выплюнул это слово, и голос его стал тише, но в нём появилась опасная, хриплая вибрация. — Ты боишься, что я взорвусь и погребу под собой группу. Ха… — Он резко оборвал себя, сжав челюсть. — У меня страх попроще, Шинода. Более приземлённый. Я боюсь, что когда выйду отсюда, ко мне подойдут на парковке.       Он замолчал, нервно втянув воздух. Его пальцы сжали сигарету так, что она сломалась пополам.       — Ты следишь за мной, ищешь признаки срыва. А я… я вслушиваюсь в каждый шорох за дверью. Я рассматриваю чужие машины у твоего дома, когда остаюсь ночевать. Ты думаешь, что опаздываю, потому что мне плевать? Да иногда я по тридцать минут кружу по району, чтобы убедиться, что за мной нет хвоста.       Честер горько, почти беззвучно хмыкнул. В его взгляде была обнажённая, голая уязвимость — та, которую он всегда так яростно скрывал за сарказмом и злостью.       — Смешно, да? Ты боишься за наше будущее. А я боюсь, что у меня не будет никакого «после».       Беннингтон вздохнул, и это был долгий, дрожащий выдох, полный усталости. Он потёр переносицу пальцами, отчего очки слегка сдвинулись.       — Вот так, Шинода. Я уже «взорвался». Потому что между этим всем сил не остаётся ни на твои черновики, ни на твоё идеальное расписание.       Он отшвырнул поломанный окурок, и тот, описав дугу, исчез в темноте коридора. Оттолкнулся от стены и сделал шаг мимо меня, направляясь к выходу. Но на секунду замер.       — Стой, Честер…       — Во вторник я приду. А этот твой пристальный взгляд… это не помощь. Это переучёт поломок. Он напоминает мне, что кто-то ещё заметит, насколько близко я хожу по краю. А за мной уже следят те, кому это действительно интересно.