Усталость

      Капитан Ордо Фавониус не появлялся в «Доле ангелов» уже больше недели. Он даже не покидал свою комнату в штабе, лишь изредка по ночам выходил на крышу и сидел там до самого рассвета. Подобные вещи всегда бросаются в глаза, ведь почти каждый вечер можно было увидеть капитана в таверне. Не важно, был ли он там один или с кем-то, или в очередной раз пытался поговорить с Дилюком, если тот был за стойкой. Совершенно неважно, что он там делал, главное — он всегда был там. Теперь же начали ходить разные слухи. Кто-то говорил, что капитан заболел, кто-то, что он уехал по заданию Ордо Фавониус. Были и те, кто вообще говорили, мол, капитан погиб или до смерти спился. Последнему Кэйа был рад меньше всего, ведь его даже ни разу не выставляли из таверны, он никогда не допивался до такого. Уж тем более не напивался до смерти.       Обо всех слухах Кэйа знал из уст Джинн, которая приходила к двери, ведущей в его комнату, каждый день, возмущалась безответственности капитана и рассказывая ему обо всём, что говорят в городе. — Да пойми же ты, мне осточертело выслушивать о тебе подобное! — размахивая руками кричала через дверь Джинн, — У меня и так дел по горло, а ты даже не удосужился мне сказать, что с тобой происходит!       А Кэйа лишь каждый раз вздыхал, не в силах что-либо ответить. Что ему говорить, если он и сам не понимает, что случилось? Соврать, что заболел — нет, Джинн ведь сразу же пришлёт врача. Хоть через окно заставит его лезть, лишь бы вылечил капитана. Рассказать правду — тоже нет. Странно, должно быть, услышать: «Я просто в один момент понял, насколько мне всё надоело». Потому каждый день Джинн лишь просила Кэйу быть немного ответственнее и не подводить её. — Не знаю, что у тебя случилось, но я волнуюсь. Не как магистр, а как друг,— с этими словами Джинн каждый раз покидала капитана.       Она знала, что Кэйа в комнате. Слышала его шаги день за днём, как бьются бутылки. Иногда дверь сотрясалась от ударов по ней. Джинн действительно ужасно волновалась за друга, потому однажды решила пойти на радикальные меры. Она отправилась на винокурню, чтобы поговорить с единственным человеком, которого Кэйа спустя столько лет называл «близким», хотя даже это он говорил будучи сильно пьяным. — Надеюсь, Дилюк, хоть ты его образумишь,— со вздохом бросила она в пустоту, отъезжая от ворот Мондштадта.

***

      Тем временем капитан, сидя на одной из башен штаба, прокручивал в голове события, повлекшие за собой его изоляцию. Это должно было быть самое прекрасное утро за последние десять лет. Проблема с драконом решена, город спасён, даже Фатуи перестали терроризировать Мондштадт и временно покинули город. Но что-то тем утром было совсем плохо, настолько, что Кэйа даже хотел проспать весь день, а может и всю неделю, но слишком испугался такого состояния. Пожалуй, только волнение о здоровье и заставило его встать с кровати, и помчаться в собор к Барбаре. — Юная мисс Гуннхильдр, доброе утро! — только завидев Барбару, прощебетал капитан, снова натянув улыбку человека, у которого всё отлично. Всё не было отлично. — Капитан! — юная девушка тут же подбежала к Кэйэ, улыбаясь так лучезарно, как только могла. Хоть чья-то улыбка была здесь искренней. — С чем пришли? Что-то случилось? — Да… Сам не знаю, как и объяснить, — капитан, не убирая улыбки с лица, неловко пожал плечами, — Мы не могли бы уйти куда-то, где будет не так людно?       Хоть в соборе и было от силы человек десять, Барбара поняла намёк и увела капитана на нижний этаж, где обычно лежали тяжело больные, но сейчас он был пуст. Альберих присел на кушетку в дальнем углу помещения, а Барбара села рядом, готовая слушать. Несколько минут потребовалось, чтобы Кэйа собрался с мыслями — настолько его пугало собственное состояние. Барбара только тихо сидела, тактично не нарушая мысли капитана. — Я совсем обессилел,— наконец подобрал слова Альберих,— Не понимаю, почему, но я сегодня с трудом нашёл силы встать с кровати. Мне совсем ничего не хочется делать, тошнит от всего вокруг. Я не понимаю почему, ведь всё, что произошло за последнюю неделю — это только хорошее. Последний раз такое было, когда… — «когда Дилюк выставил меня из винокурни» — хотел сказать Кэйа, но вовремя остановился. В таком состоянии даже речь было тяжело контролировать.       Барбара молчала. Это ужасно давило, капитан сгорал от нетерпения узнать, что с ним, но в то же время и от стыда, что почти проговорился. Боялся, что девушка начнёт задавать вопросы о последней его фразе, но она не стала, чем сильно удивила капитана, но ещё больше удивил, даже шокировал, поставленный «диагноз». — Вы просто сильно устали, капитан. — с сочувствующей улыбкой произнесла она. — Но я делал всё то, что и обычно, я уже давно не устаю,— Альберих непонимающе склонил голову, уставившись на Барбару. —Нет, капитан, это не физическая усталость, а душевная. Что-то Вас сильно гложет в Вашей же голове, и Вы просто устали от этого. Мы с Вами плохо знакомы, но если Вы поделитесь со мной, я бы могла помочь.       Капитан на секунду поморщился, незаметно для Барбары. Рассказать кому-то о том, что его «гложет» было слишком. Для него это равносильно, что пройтись по всему Мондштадту голым, хотя даже это было бы куда проще. Кэйа слишком привык врать, менять маски и прятать свои мысли и боль глубоко в душе. Ложь стала его постоянным спутником, и никто, кроме одного лишь человека, никогда не мог её распознать. Даже «этот человек» не всегда понимал, где правда, да и не всегда ему это было нужно. Он лишь каждый раз раздражённо и сквозь зубы просил прекратить врать и «стянуть с лица эту фальшивую улыбку». Кэйа всегда считал подобное отношения несправедливым, ведь «братишка» тоже врал. По-своему, не так сильно, но врал. И если маской Кэйи была улыбка, шутки и флирт, то маской Дилюка было холодное равнодушие, а улыбался он лишь из вежливости. — Спасибо, Барбара, но нет, — капитан встал с кушетки и лишь подойдя к лестнице, обернулся на девушку, — Пусть этот разговор останется между нами. Даже Джинн знать не нужно.       Не дождавшись ответа, он ушёл. Кэйа весь день провёл, выполняя мелкие поручения, лишь бы не думать о разговоре с Барбарой. Вечером он направился в таверну и обнаружил за барной стойкой «брата». Тот лишь бросил на капитана холодный взгляд, как и на любого другого посетителя, а после вернулся к работе. Кэйа даже сначала обрадовался, что Дилюк сейчас за баром. Можно пошутить, попробовать вывести винодела на эмоции, как и всегда. Иногда Кэйа задумывался, что слишком много себе позволяет в отношении Дилюка, ведь капитан буквально предал его, при чём ещё и усугубил и без того ужасный день в жизни Рагнвиндра. Каждый раз эти размышления приходили к тому, что только так Кэйа и может общаться с Дилюком. Только шутками, неоднозначными фразами и глупым поведением. Пускай винодел ненавидел это, но только так и реагировал на человека, некогда бывшего самым близким. Только так он проявлял хоть какие-то эмоции, пускай это и была лишь злость, да раздражение. Лучше так, чем полное равнодушие, которое он так старался сохранять. — Налей вина, братишка,— с самой широкой улыбкой бросил Кэйа, усаживаясь за барную стойку. Дилюк молча выполнил заказ и принялся начищать стаканы. Будто это так важно. — Я вот всё думаю, а почему ты не пьёшь? — капитан сказал это так, будто разговор был самый простой и обычный, рассматривая как вино стекает со стенок бокала. — Ты знаешь ответ. В отличие от некоторых, я предпочитаю ясно мыслить и быть хоть сколько ответственным. — Ну, «некоторые» просто не хотят быть занудами и могут позволить себе расслабиться. А ты? — Кэйа нарочито ухмыльнулся, чем взбесил Дилюка ещё больше. —Сэр Кэйа, я не настроен на разговор с тобой. Либо пей молча, либо донимай кого-то другого, и желательно подальше от барной стойки, — сквозь зубы тихо, но при этом достаточно громко, чтобы капитан услышал, процедил винодел. — Подальше от тебя? — с грустной улыбкой спросил Альберих.       Вопрос несколько выбил Дилюка из колеи, а когда тот только открыл рот, чтобы ответить, Кэйа бросил на барную стойку мору и покинул таверну. Такое случалось очень редко, если вообще случалось. Обычно капитан продолжил бы донимать винодела, пока тот «вежливо» не попросил бы его уйти из таверны и желательно не появляться больше. Но в этот раз всё было иначе, и это заметил даже Дилюк. В этот раз Кэйа слишком удушил себя своими собственными мыслями. Уходя, он думал лишь о том, как же, должно быть, достал Дилюка, и как винодел его ненавидит. А сам Дилюк лишь подумал, что капитан не в духе, и вздохнул с облегчением, будто после ухода Альбериха стало легче дышать. В каком-то смысле так и было. Намного легче дышать, когда тебя не пожирают взглядом, когда перед ним не сидит напоминание о самом ужасном дне в жизни.

Несмотря на это, когда до него дошли слухи о том, что капитан уже больше недели не показывался в таверне и даже в городе, что-то в Дилюке содрогнулось.

      Кэйа шёл тем отвратительным вечером в штаб, дабы в комнате достать вино из запасов и напиться сильнее, чем когда-либо. Слишком сильно его сжигало изнутри его собственное «я». В ту ночь он заплакал впервые за эти злополучные семь лет. Впервые позволил себе проявить настоящие эмоции, ведь даже наедине с собой, он никогда не переставал врать.       Последующие три дня он пил с утра до ночи, а перед тем, как уснуть много думал. Даже сильно пьяным он чувствовал, как внутри что-то очень мерзко дерёт его душу. Он ненавидел себя за эту слабость, но не мог больше скрывать её. Не мог и показать её кому-либо. Он думал, что посидит наедине с собой некоторое время, напьётся, выпустит пар, и в конце концов станет лучше. Но лучше не стало.       Затем он обнаружил, что иссушил все свои запасы вина. Это испугало его сильнее, чем он мог себе представить. Алкоголь хоть сколько-то глушил душащие чувства в груди и ненависть к себе. Теперь же он проводил дни, срываясь на всём подряд. Молотил стены, дверь, порывался даже окно разбить, но тогда уже не осталось сил. В конце концов он просто забивался в угол, обхватывая руками плечи, и тихо захлёбываясь чувствами. Он слишком много начал думать о том, что так долго насильно запирал в себе. Думал в основном о Дилюке и всём, что с ним связано. Вспоминал тот злополучный день, когда погиб Крепус. Винил себя в том, что не успел помочь, винил в том, что врал так долго тем, кто стал ему семьёй. Даже если бы это всё можно было просто оставить в прошлом, настоящее давило не меньше. Вечные попытки поговорить с некогда самым дорогим человеком. Вечная ложь самому себе, ложь окружающим. Кэйу тошнило от самого себя. Раз за разом прокручивая моменты, когда Дилюк холодно смотрел на него, когда презрительно отворачивался, когда злился. Капитан не винил Рагнвиндра, винил только самого себя. Весь этот липкий коктейль из ненависти, вины и событий прошлого, безжалостно убивал Кэйу.

***

      Пока Джинн добиралась до винокурни, на улице пошёл ливень, а позже началась и гроза. Если бы Лиза знала, что сейчас магистр Ордо Фавониус находится на улице в такую непогоду, то непременно бы начала читать нотации, потом смягчилась бы, усадила перед камином и принесла чай из трав, известных только ей. Но Лиза была далеко, и не знала, что Джинн сейчас стоит на пороге винокурни насквозь мокрая и дрожащая от холода.       Дверь открыла служанка и сразу же убежала звать господина Дилюка, как только узнала магистра. Через минуту Дилюк спустился в холл винокурни и пригласил Джинн войти. Попросил служанок приготовить чай и посадил магистра поближе к камину. Он бы сделал ещё много всего, лишь бы не знать, зачем Джинн пришла к нему, ведь он догадывался. Слышал, как шепчутся служанки, слышал слухи в городе. Иногда волнение неприятно пробегалось внутри, но Дилюк никогда не позволил бы себе поддаться эмоциям. Потому ни разу не позволил себе задуматься о капитане, ни разу не спросил у служанок, что они слышали, он не сделал ничего. Сейчас в метре от него сидела Джинн и нервно перебирала в руках мокрые волосы. Дилюку осталось только вздохнуть и принять, что от разговора не уйти. — Ты ещё никогда не приезжала лично на винокурню, — подметил Дилюк и взглянул в глаза магистру. Возможно, он заметил там слёзы, а может это просто оставшиеся от дождя капли, но взгляд у Джинн был более, чем тревожный. — Дело в Кэйэ, — одной короткой фразой она оборвала надежду винодела на то, что Джинн здесь по делам города или ещё чего-либо не столь личного. — А я тут при чём? — надел маску безразличия Дилюк. Джинн сделала глубокий вздох, дабы не высказать Рагнвиндру всё, что так хотелось, но это не помогло. — Меня откровенно достали ваши с ним отношения, — Дилюк хотел перебить, но злая Джинн не дала этого сделать, — Один вечно делает вид, что всё хорошо, другой, что ему плевать. Абсолютно каждому, кто хоть раз увидит вас двоих вместе, будет понятно, что это всё притворство. Даже я вижу, что вы лжёте друг другу, себе и окружающим, а я далеко не самый проницательный человек.       Джинн наговорила бы ещё много всего и много не по делу, но служанка подала чай, а отчитывать хозяина винокурни в её присутствии было бы попросту бестактно. Тем не менее, той минуты, что служанка отняла, хватило, чтобы магистр взяла себя в руки и вернулась к тому, зачем приехала. Когда служанка покинула гостиную, Джинн взяла горячий чай и продолжила. — Он уже десятый день сидит у себя в комнате, пьёт и отказывается говорить с кем-либо,— пожалуй слишком отчаянно сказала Джинн. Дилюк спокойно отпил чай, и повторил вопрос: — А я тут при чём? — он нарочито выделял каждое слово, пытаясь показать, насколько ему всё равно. — Чёрт тебя дери, Дилюк! — магистр ударила кружкой по столу, разбрызгав чай, — Я просто так, по-твоему, сейчас распиналась? Просто так проделала весь этот путь и промокла до нитки?       Джинн вскочила с дивана и принялась ходить перед Дилюком. Она была слишком зла. Слишком много дел свалилось на неё, Кэйа только ухудшал ситуацию, а теперь этот смотрите-какой-я-холодный винодел только подливал масло в огонь. — Ты хоть знаешь, как часто и с какой болью он говорит о тебе, когда напивается так, что на ногах не стоит? Знаешь, сколько раз я слушала о том, как ему больно от твоего равнодушия? Кажется, он единственный, кто действительно верит, что тебе плевать! — Джинн наконец села на диван, потирая лоб дабы успокоиться хоть немного. — Я тебя просто очень прошу… Он не открывает дверь никому, даже не разговаривает. Возможно, если ты попробуешь с ним поговорить, он объяснит в чём дело.       Дилюк молчал. Молчал и думал. Он боялся признать, но Джинн была права во всём сказанном. Боялся подумать, что только он и Кэйа верят в то, что маска равнодушия вовсе не маска, и что все остальные уже всё поняли. Слишком страшно вот так всё это принять и дать магистру понять, что она права. Если он признает это перед ней, то и перед собой тоже. — Почему ты так уверенна, что мне не всё равно? — наконец спросил он, скорее с интересом, чем с прежним равнодушием. — Это заметно, Дилюк, а ещё, — Джинн тепло улыбнулась, — я видела вазу. Будь тебе плевать, ты бы убрал её куда подальше, где ты не будешь её видеть, максимум из вежливости оставил бы её там, где редко появляешься. Но она стоит в холле.       Дилюка уже это даже не удивило, но ком к горлу подступил. Чёртова ваза. Джинн была права во всём. Пожалуй, она недооценивает свою проницательность. Винодел хотел было согласиться, но он не был бы собой, если бы в последний момент не начал хоть сколько-то юлить и упрямиться. — Завтра утром я приеду. Не думай, что ты права, я делаю это не для него, а для города. В конце концов, я не хочу, чтобы он напился и выпал из окна, а потом ты бы винила меня в этом, — «...или я винил бы себя».       Тем вечером Джинн покинула винокурню с чувством облегчения. Она знала, что Рагнвиндр всегда держит данные им обещания.