Тайны Династии

С ружьем на плече и трубкой во рту, в сопровождении своей верной гончей, вернулся домой после восьмидневного отсутствия, потраченного на ежеквартальный осмотр обширных владений князя, старый егерь Джозеф. Маленький домик, в котором он жил, находился посреди леса. Когда он добрался домой и обнял старую Элизу, свою жену, которая готовила ужин, он спросил: — А Жанна, она приехала? Я давно ее не видел. — Всего три дня назад она покинула дворец, чтобы приехать и поправить здоровье, — ответила она. — Где же тогда она, почему я ее не вижу? — воскликнул старик, оглядываясь вокруг: — Жанна, Жанна! — Она, должно быть, наверху, в своей комнате. — Что, в конце концов, она там делает? Я пойду к ней. Сказав это, лесник поднялся по лестнице. С замиранием сердца старуха хотела подняться вслед за ним, но он уже успел подняться, Жанна, единственная дочь старого егеря Джозефа, была в своей опочивальне с дочерью принцессы, о которой она заботилась, держа ее на руках. Это была прелестная девушка лет семнадцати, лицо которой осунулось от тревоги и горя. Казалось, она пребывала в оцепенении и с тоской смотрела на девочку. Вдруг звук шагов вернул ее из задумчивости. — Боже мой, это идет мой отец! — простонала она, и ребенок чуть не выскользнул у нее из рук. Как только отец открыл дверь, он замер на месте, увидев, что дочь смотрит на него с умоляющими глазами, бледная, как покойница. — Боже мой, что я вижу! Моя дочь с маленьким ребенком на руках! Сон это или я не сплю? Теперь… теперь я все понимаю! Вот почему она избегала приходить к нам, чтобы скрыть свою… Но этого не может быть, не может быть! Невозможно! Но слова замерли у него на губах, и он покачал головой, как бы отгоняя настойчивую и маловероятную мысль. — Жана, дитя мое, признайся отцу, скажи, чей это ребенок; ты ведь не его мать! Неужели ты настолько потеряла голову, что бросилась в объятия жениха? — Ах, Боже правый! — ответила старая Элиза вместо Жанны, — все было бы не так печально, если бы в минуту слабости уступила своему жениху. Для влюбленной девушки — подобное несчастье дело одного мгновения! — Но что за мгновение, боже мой! — воскликнул старик, грозно ударив кулаком по столу. — Что это за оправдания? Порядочный молодой человек уважает любимую девушку, и, если он не уверен, что сможет сдержать себя, он поспешит со свадьбой. Но тот, кто ведет себя подобным образом, — гнусный, позорный мерзавец, а ты, ты — погибшая, достойная его. Но так не может продолжаться! Я торжественно заявляю здесь, что через три дня ты станешь женой Конрада. Я сейчас же иду объявить ему о своем решении, и если он откажется — горе ему, горе ему! — О, отец мой, отец мой! Во имя Господа, не иди! Нет, нет! Останься, отец мой, останься! — Уйди, нечестивая дрянь! — закричал он, выходя. — Отец, дорогой мой, послушай! Не иди к нему, умоляю тебя! Ты еще не знаешь правды! Не требуй, чтобы я так неожиданно рассказала тебе… Это ужасно!.. Боже… Боже мой, помоги мне!.. — Ты станешь женой Конрада, и твой ребенок будет носить честное имя отца перед миром и перед законом. Именно так я хочу, и именно так все и будет! — О, мой отец — это был не Конрад — нет — это был не он! Конрад… Конрад… невиновен. Словно пораженный молнией, старик при этих словах прислонился к стене, чтобы не упасть, а старуха, сложив руки и подняв глаза к небу, воскликнула: «Пресвятая Дева, помоги нам, наша Жанна обесчещена! Лесник выглядел так, словно окаменел. В одно мгновение он состарился на десять лет. Его седые волосы побелели, руки дрожали, глаза выкатились из глазниц. Вдруг старик энергично выпрямился, посмотрел на свою дочь, которая, плача, закрыла лицо платком, и, вне себя от ярости, вскричал: — Что ты сказала, Жанна? Разве твой жених, Конрад, не отец твоего ребенка? Ты пытаешься насмехаться надо мной! Говори! Говори! Боже мой, говори! Разве твой жених не обесчестил тебя? Кто же, кто же? Говори! Порочное создание, отвечай, я говорю тебе! Конрад — твой соблазнитель? — О, отец, во имя Бога, сжалься! Это не он, нет, не он… — заикалась бедная мученица, уже не имея сил. — Господи помилуй! Тогда моя дочь… станет… станет… Господи, Боже наш, за что ты так жестоко наказываешь меня? Что я такого совершил? Чем я оскорбил Тебя? Какой грех совершили мы с моей почтенной женой, что наша дочь дала жизнь существу, плоду бесчестия и греха? Моя благородная голова покрылась сединой, и ни одно пятно не запятнало моего имени, а что же теперь? После минуты скорбного молчания старик, в приступе гнева, вновь воскликнул: — Тогда умри; отправляйся обратно в ад, откуда ты явилась! И когда он говорил это, уязвленный до глубины души, он начал жестоко ее бить. — Боже мой, не теряй рассудка, не становись преступником, нет, только не это! — закричала Элиза, удерживая старика, ослепшего от ярости, — ты хочешь убить свою дочь? — Отпусти меня, отпусти меня, я прошу! — кричал он, отталкивая женщину прочь. — Бог небесный, сжалься над Анной! — причитала Элиза, рыдая и стоя на коленях у ног лесника, — ты хочешь стать убийцей собственной дочери! Последние слова заставили его опомниться. Он опустил руку, и несчастный рухнул, ошеломленный, на стул и, в отчаянии спрятав лицо в ладонях, разрыдался: — Моя дочь, — кричал он, — моя единственная дочь, обесчещенная, бесстыдная! Как сильно подействовали эти слова на сердце невинной девушки! Она, столь чистая, вынуждена пройти через такое испытание. Какой эффект произвели эти слова на сердце невинного ребенка! Она, такая чистая, должна была пройти через потерю. Сердце ее разрывалось от неописуемой боли… но уста ее оставались безмолвными. — Это ужасно, ужасно! — говорила Элиза, — Жанна, дитя души моей, что ты натворила? И, повернувшись к мужу, она ласково прошептала, положив руку ему на спину: — Джозеф, успокойся, все образуется. Это ужасное несчастье, но в жизни все можно исправить, кроме смерти, и Бог смилостивится над нами, не сомневайся в этом. Такие добрые слова не подействовали на глубоко уязвленного мужчину. Глаза его помутились от слез, лицо осунулось, из груди доносились глубокие вздохи, он не мог избавиться от ужасных переживаний из-за постигшего его несчастья. — Позорная женщина! Ты все еще не сознаешься? Старая мать прильнула к лицу дочери, которая, казалось, никак не хотела называть имя соблазнителя. — Господи, — промолвила она, — неужели это один из лордов, которые часто бывают при дворе принца? Конечно, это какой-нибудь герцог… барон… Вот причина вашего упорного молчания… Не правда ли, Жанна? Несчастная девушка испытывала ужасные муки; обильные слезы бежали по ее щекам, но она не смела, не решалась заговорить. Ее отец, охваченный новым приступом гнева, с горящими ненавистью глазами, снова поднял глаза и подошел к ней. — Бесстыдница, негодница! Убирайся прочь отсюда! Прочь из этого дома; ты недостойна жить под его честной крышей. Нет тебе здесь места, негодяйка! — Именем Бога, отец, заклинаю тебя! — Я не твой отец; позор твоему роду, убирайся, немедленно уходи! Несчастная упала на колени и протянула руки к небу, умоляя его: — Помилуй, отец мой; ради моей матери, пощади меня! Элиза поддержала ее мольбу. — Нет, нет, любезный Джозеф! Не отрекайся от своей единственной дочери; сжалься над несчастной! — Замолчи, дуреха! — ответил егерь и, обращаясь к дочери, угрожающе проговорил, указывая на дверь: — Вон, вон! Чёрт тебя побери, да падёт адское проклятие на тебя и на твоего ребенка! — О, мой отец, мой добрый отец, пожалейте свою дочь или хотя бы не проклинайте меня! Я невинна! Куда мне идти с этим несчастным дитем? — Убирайся к своему любовнику, к гнусному соблазнителю! Убирайся! — Ступай, дитя мое, — прошептала мать на ухо Жанне, — он не говорит то, что сам не ведает! Сейчас в нем говорит ярость. Иди же, вернись с наступлением ночи, когда он успокоится». Несчастная послушалась и, обхватив дрожащей рукой ребенка, причину всех бед, направилась к двери, а у порога обернулась и с любовью посмотрела на отца. Едва дочь переступила порог отчего дома, как ее отец, словно пораженный молнией, упал на пол с ужасающим криком. — Боже мой! Джозеф, что с тобой? Бывший лесничий князя Бракаменте стал жертвой инсульта.