Души

Душа легким облачком парила под потолком. Никто не обращал внимания ни на пса, поднявшего морду, разглядывая то, что осталось от бывшего хозяина, ни на то, как неестественно преломляется свет у потолка. Находящиеся в комнате скорбили. Стоящая возле белого блестящего гроба, женщина в чёрном закрытом платье до пола утерла кружевным платком собравшуюся в уголке глаза слезу. Её покрасневшие глаза с припухшими веками неотрывно смотрели на белую крышку, под которой лежало её дитя. — Прости… Мам. — проговорила душа, но её уже никто не слышал. К чёрной ткани юбки прижалась маленькая девочка. На ней было красивое платье, такое, какое обычно надевают в садик на дни рождения. Только это платье было чёрным. Все присутствующие были в чёрном. Как странно — смотреть на собственную кремацию. Повисшую в крематории тишину прерывали лишь всхлипы девочки, переговоры служащих и редкий перезвон погремушки, которую вертел в руках младенец, лежащий в чёрной, под цвет одежды, коляске. Малыш не осознавал — и не мог осознавать — произошедшей трагедии, поэтому беззаботно тряс погремушкой и улыбался. Душа грустно усмехнулась. От созерцания младшего брата её отвлек лязг задвигающегося в печь гроба. Мать спрятала лицо в ладонях. Служащий закрыл дверцу. Теперь увидеть происходящее в печи можно было только через небольшое прозрачное окошко, чем душа и воспользовалась. Осталось несколько секунд. Сквозь закоптелое стекло были видны очертания белого гроба. Служащий подошёл к пульту. Три, Два, Один. Пламя охватило гроб, обугливая и плавя лак на нём. Душа же не чувствовала ничего - нечем. У неё не было ни нервов, ни каппиляров, ни че го. Болело не тело - сознание. Тысячи раскаленных игл вонзались в сущность, вызывая боль не хуже телесной. Душа билась в агонии, но не кричала - никто не услышит. Никто не знает, когда это кончилось. Измученное сознание души провалилось во тьму.