Поезда в Америку не ходят

— Вивиа-а-ан, — пьяненько тянет насмешливый голос — Вивиан, моя хорошая, сумочка при тебе? — При мне, но доверия к тебе нет, Эндрю, после того случая… Так что даже не проси, пёс шелудивый… — Ви-ви-ан! — Андрей вдруг всем весом наваливается на покатые дрожащие плечи девушки, сладенько дробя по слогам чужое имя — Мне не нужна вся сумка, пожертвуй только свою ядрёную помаду. Видишь того чувака? — он ткнул пальцем в густую толпу пёстро разодетых людей. Вике потребовался десяток секунд, чтоб понять, о каком из лукаво улыбающихся лиц идёт речь — Я ему проспорил. Если не накрашусь, то плакали все мои галстучки… Вивиан, пожалей мои галстучки! Притворно-печально захныкал Андрей, всё сильнее опадая девушке на плечи: та лишь суетливо заёрзала, придавленная и скованная. У придурка на ней поразительно грубые, рассеянные руки. Он помаду вдавит в губы так, что она пополам сломается. И Вике жалко, очень жалко — помада импортная, прямиком из штатов подарок. — Вивиа-а-ан! Со школы же дружим, не будь такой жадной! Да и речь идёт о галстучках! О моих любимых, о твоих любимых! — Андрей взвыл с новой силой, уже практически улёгшись на Вике и обдавая её ухо жарким хмельным дыханием. Нарядно выряженная толпа залилась гоготом, с каким-то голодом наблюдая за игрой одного актёра. — Эндрю, слезь ты с меня, помешанный! Иди у чувих по соседству попроси. — У них некрасивая помада, Вивиан, — жалобно проскулил Андрей. — Конечно, а тебе импортную попробуй доверить, так я её больше и не увижу! — Вика снова грубым движением попыталась стряхнуть надоедливого товарища, но тот только туже сжал кольцо рук на её тонкой шее — Не души-и! Да снимите его кто-нибудь, хватит пялиться! — Помадочку-то дай, Вивиан. Сразу отпущу, прям сразу! — обещает весело, шутливо-ласково трясь щекой о чужую щёку — Можешь мне сама всё накрасить, только в жлоба не превращайся: большая потеря для всех стиляг будет! А у Вики выбора и нет, разве что оказаться задушенной и замученной — как собаке колхозной, ненужной и старой, — в тесных объятьях Андрея. Под разительный смех остальных стиляг, в некотором даже позоре, потому что ведёт себя, как жлоб. И Андрей знает, что такой моральной давки Вика не выдержит: рано или поздно точно… Плечи затряслись сильнее, будто в приступе каком-то, и Вика вдруг несдержанно расхохоталась, даже не утруждаясь над тем, чтоб прикрыть широко раскрытый в смехе рот ладонью. Её всю трясло от собственного гогота, и она почти согнулась пополам, взорвавшись искристым судорожным хохотом. Андрей довольно улыбнулся, отпустив трясущиеся плечи и твёрдо встав рядом. — Помадой ты ещё не баловался, Эндрю, — Вика отошла от смеха, но его весёлый и хриплый отголосок ещё слышался в её чистом голосе — а ты представь, что сейчас засада будет, тебя же первым схватят. И получится, что жлобы — это быки, а ты просто дурак с красной тряпкой на губах… Чувак, это войдёт в историю всех стиляг! Подставляй морду ко мне, могу ещё ресницы тебе подкрасить! Озорная толпа протянула пьяненькое: «ооо-о-о!». Вика торопливо нашарила в висящей на плече сумке свою любимую помаду, из самой Америки, уксусно-яркую. И цвет у неё был именно красный. Не алый, не бордовый, не томатный. Итальянско-красный даже, можно сказать. — Ресницы не надо, — благородно отказывается Андрей, чуть склонившись вниз, чтоб Вике не пришлось тянуться к его губам — мне помады хватит. А если засада, то так даже лучше! Почувствую себя в шкуре чувих, — он обворожительно улыбнулся, слегка повернув голову куда-то в сторону, и те самые чувихи довольно засмеялись ему в ответ. — Каблучки примерить не желаешь? — уточняет Вика, аккуратно стащив с помады колпачок. Андрей отрицательно замотал головой, но потом вдруг резко перестал. В глазах его блеснула мысль и, честно, он знал об этом — Задумался! Да ну, Эндрю, ты у нас женские вещицы любишь носить? Авось ещё и по ма-льчи-кам? А теперь заткнись и не крути головой, если помада смажется… я лично отправлю тебя в ближайший цирк. Маслянистый кончик помады мягко коснулся бледных губ, а потом осторожно поехал в сторону. Кто-то в толпе расхохотался, кто-то замер в ожидании. Послышались одобрительные возгласы. Кто-то, впрочем, хотел возразить, что это — не для стиляг занятие, но быстро умолк. Цвет ложился ровно и жёг глаз, но Вика решила, что одного слоя будет мало: на этот раз она давила помадой сильнее. Андрей едва не помер со своим желанием улыбнуться, но в цирк не хотелось. — Так, красотка, а теперь покажись чувакам, — довольно и как-то даже деловито бросила Вика, одевая колпачок обратно. Андрей (послушно и безропотно) повернулся в сторону, резко, прямо на пятках. В заброшенном здании поднялся такой страшный гогот, что на секундочку пришлось задуматься о том, насколько безопасно здесь вообще находиться? Не рухнет ли с неба провисший потолок? Так ведь ветхая штукатурка вроде не сыпется пока! — Эндрю, без шуток, если ты разлохматишь свой кок — не отличить от обычной чувихи! — Дайте ему зеркало кто-нибудь! — Нет, серьёзно, он реально на страшненькую чувиху смахивает! — Эндрю, мы верим, что однажды общество примет тебя со всеми твоими заскоками! — Расступись! Всем расступись! Зеркало несут, ЗЕР-КА-ЛО-О-О! Стильная барышня — с пышными бёдрами, в туго обтягивающей клетчатой юбке — гордо вышла вперёд, неся небольшое разбитое зеркальце в резном винтажном чехле. Обладатель зеркальца не менее выделялся из толпы своим самодовольным лицом, и Андрей сразу смекнул — вещь раритетная. Тоже, наверное, импортная. Нет, точно импортная — чувак-то штатник, богач невероятный, в модной одежде американского кроя шляется. Андрей внутреннее поёжился, прежде чем перенять из ловких девичьих рук зеркальце — лишь бы не выронить! — и с ребячьим почти интересом заглянул в него. Из отражения в ответ глянул развязный малый, на белом лице которого пестрила горючая красная помада; изначально некрепкий кок совсем уже растрепался, непозволительно-длинные для советского гражданина прядки волос спадали Андрею на глаза (в действительно, пшеничные волосы были едва ниже ушей). — Соу притти бой, соу притти, — с жёстким русским акцентом протянул Андрей. Некоторые дамы, совсем не смыслящие по-английски, уставили на него восторженными взглядами — что там по стойкости твоей дорогущей помады, Вивиан? — Замечательная стойкость, если ты не планируешь елозить губами по асфальту, — отчеканила та, в защитном жесте скрестив руки на груди, словно предчувствуя какое-то лихо, какое Андрей только додумается учудить. — Проверим! — весело воскликнул он, а потом плотно ткнулся губами в чужую щёку. Вика не отшатнулась брезгливо, даже не возразила; наоборот, сбросив напускную строгость, сама довольно подставилась под тёплые губы. Андрей на секунду отстранился, быстро чмокнул её во вторую щёку и оценивающим взглядом глянул на свои труды — К твоему чудесному яблочному румянцу отлично подходят следы помады, Вивиан. — Какой ты поэт, — прыснула Вика, потирая щёку тыльной стороной ладони. — Поэт, — согласился Андрей, а потом резво добавил, ткнув пальцем на губы — а у меня? Стёрлось что-то? — Обижаешь! Ничего не стёрлось. Говорю же, помада из Америки, там такое делать умеют, не то что у нас… Совпаршив. — Согласен, абсолютно с тобой согласен, Вивианушка моя, но выбора у нас не остаётся! — громко и искренне пожаловался Андрей, между тем отдавая красивой барышне зеркальце, которое до сих пор крепко держал в руках. — Не остаётся? Надо в штаты, Эндрю, там выбор будет. — В штаты? Значит, уедем в штаты! — разительным голосом воскликнул он; душевная искренность всё ещё сквозила меж букв. Андрей повернулся, всплеснув руками и обведя пёстрый народ горящим взглядом — Все в штаты уедем! Все, до последнего! Оставим этот свинарник жлобам, и уедем! Толпа, доселе малость притихшая, завелась одобрительными возгласами: вскидывая вверх руки, каждый выл что-то в знак безграничной поддержки. Заброшенное здание взорвалось торжественным гомоном, который вдруг сменился на звериный, потому как кто-то в панике завопил. — Засада! — За-са-да! Народ дрогнул, разметался; большинство рванули к окнам, кто-то — на лестницу. Никто не бросился к распахнувшимся внезапно дверям. Из этих дверей, как из-под кожи надрезанной, ручьём хлестанула толпа комсомолов, которые своим приходом будто бы забрали из здания свет (свет, между тем, действительно растащили — кучу цветных ламп, притащенных по штуке с каждого, стиляги похватали с собой быстро). Андрей сильно дёрнул за локоть Вику, растерявшуюся на секунду, а после с нажимом пихнул её в сторону несущейся ко всем чертям толпы; кто-то уже выскакивал из окон. Металлический звук ржавых чикающих ножниц отзывался головокружением, но ему нужно было убедиться, что Вика успела проскочить вместе с остальными счастливчиками. Гомон, гомон. Какой же ужасный гомон. Андрею нравится! И Вика, взмахнув лёгким подолом своего красно-зелёного платья, уже сиганула в окно. Этаж-то первый, так что с этим вообще никаких проблем. Остаётся надеяться, что её дальше не схватят — там же всяко ещё этих жлобов дежурит, — но она как-нибудь справится. Андрей забыл, что в такие моменты лучше не задумываться о безопасности других: внезапно и больно его прибило к стене массивное тело. Позвоночник, кажется, хрустнул. Он дёрнулся, но тело оказалось непомерно большим для него. Тело вдруг крикнуло. — Товарищ Косухин, сюда! Этот ублюдочно мал, быстро справитесь! Андрея всё ещё жёстко давили к стене, дыхание спирало даже, но вдруг — чудо! — секундная свобода. Се-кун-дна-я. Повсюду вой, чикают-чикают-чикают ножницы. Одно тело отбегает, как сразу же пришибает другим, менее тяжёлым, но неизменно крупным. Ворочаясь и брыкаясь, Андрей поднимает гневливый взгляд. Лишь бы этот жлоб не додумался волосы резать, лишь бы не волосы! Пусть лучше пиджак (салатово-зелёный, с узором из жёлтых ромбов) испортит, чем волосы! — Ты!… Что ещё такое? — блестящие ножницы (видно, что новенькие) вдруг застывают над головой, и ошарашенный комсомолец, прижавший Андрея к стене, застывает тоже. — Мужчина, — насмешливо отзывается тот, вспомнив, что помада всё ещё алеет у него на губах. И в темноте, на его призрачном лице, это ещё больше стало заметно — мужчина, — повторяет Андрей, и добавляет, томно понизив голос — но для тебя горазд и женщиной стать… А потом вдруг гогочет, во весь голос, потому что самому смешно — над таким юным комсомольцем издеваться, ну грех ведь, казалось бы! А вот и не грех, шевелюру спасать надо. — Шучу. На войне все средства хороши, — и шаловливо подмигивает. Вообще-то, подобное поведение непозволительно гражданину. Вообще-то, за такое могут дать реальный срок. Немалый срок. Выслать даже. Это преследуется по закону, и нигде такого не видано — чтоб гражданин-мужчина с гражданином-мужчиной. Несладка его участь, если об этом доложат… Вообще-то, Андрей почему-то стойко уверен, что этот громадина ничего никому не расскажет. Потому что у него интерес в глазах опасливо блестит, хоть и лицо строгое. — Галстучек режь. — …то? — немеющими губами зажевав «ч». — Галстучек, говорю, режь. Твоя же работа! Дубовыми неуклюжими пальцами Косухин схватил шёлковый галстук, красный-красный, как помада у Андрея на губах. Снова замер, распахнув холодные зубья ножниц. Некоторые стиляги всё ещё бегают по зданию, а за ними — как тараканы — мрачно одетые комсомольцы с ножницами. Отрезанные клочки волос рассыпаются по полу. — Слушай, — ещё тише проурчал Андрей; Косухин немедленно поднял на него взгляд — под тобой очень жарко, можешь, пожалуйста, поторопиться? — он ещё раз показательно поёрзал, как нарочно трясь бёдрами о без того перепуганного и зардевшего комсомольца — Режь галстучек поскорее. У висков скрежетом отзывается горячая кровь: нельзя так, нельзя. Здесь стилягой быть — преступление, а с мужчиной флиртовать… но Косухин почему-то не замахивается на него кулаком, хотя мог бы, законно мог бы! Только чикает острыми ножницами, точно новенькими, по узкому вытянутому галстуку. Пополам. У Андрея теперь будто удавка на шее висит. Жаль, галстук-то хорошенький был. — Умница, сразу видно, что комсомол… А теперь пусти, пожалуйста, у меня ещё есть дела. Если у тебя, конечно, нет ко мне других дел, — и Андрей снова трётся бёдрами, только помимо этого ещё и губы пересохшие облизывает, нарочито-медленно. Клубок нервов в горле застревает, и голос у него совсем хрипло и тихо звучит, но прекратить дразнить не может, уж больно интересно комсомолец реагирует: вздохи сдавленные и пристыжённые душит, смотрит дико, дико-дико-дико, но без ненависти, как остальные делают. Косухин покорно отходит от стены. — Какой ты хороший. Уверен, что комсомолец? Там такие не нужны, у них бесчестие, а ты… Эх, гуманист! — смешливо восклицает Андрей, бегло оглядевшись. Людей ещё много, и угол у них особо тёмный был. Никто не смог бы заметить — Маме расскажешь, какой ты молодец, галстучек человеку отрезал! У него в крови почему-то вспыхивает ярость, заставляющая зубасто оскалиться и бросить последнюю фразу. Ярость. И страх — вдруг сдаст? Они же там все такие. Стиляги в этом плане проще, им за весельем трудно что-то очевидное заметить, да и сдавать невыгодно (самих же и повяжут, помимо прочего). Андрей отряхивается, сведя брови к переносице. — Оставлю тебя, — совсем невесело отзывается он, и вдруг сигает к окну. За спиной остался рассеянный комсомолец. Андрей успевает услышать, как кто-то мощно пихает Косухина, гневно прикрикивая, чтоб: «ловил!». Но чем дальше он прётся вглубь тернистого леса, тем тише разносятся визги и вопли. Сердце бьётся где-то в глотке от стремительного бега и недавней бойни, недавних выходок, своих же причём! Андрей идиот, знай бы Вика о том, что он там вытворял — накостыляла б. А потом зарыдала: «что теперь делать?… Здесь могут посадить на десять лет за один твой галстук». А Андрею ничего. Он сейчас всё себе может дозволить. Потому что бояться кого-то не хочет.