Поезда в Америку не ходят

А утром Андрей находит себя среди избитых стен, в брюхе у нищеты, без дорогущей американской помады на губах. Он почти не помнит, как добрался вчера до дома, стянул в полутьме свою парадную одежду и надел простенькую серую майку, позволяющую всем глазеть на его костлявые белые плечи — за это он майки и ненавидит, а пиджаки обожает. Да ещё и отвратительно-стойкую помаду успел стереть! Вика ошиблась, смело заявив, что стереть её можно только через асфальт. Через асфальт тоже нельзя. В комнате холодно, хоть и лето почти; Андрей выше тянет колючий потасканный плед, кутаясь. Бесцветное солнце царапает зашторенное грязное окно, по полу — из самых щелей — сквозит. Всё ещё морозит, пальцы на ногах поджимаются, хоть Андрей и укрылся уже с головой: пришлось ещё поелозить по кровати, сжимаясь в клубочек. Уже теплее, но жёсткая пружина уткнулась в бок. Плед худой, но пыльный. Дышать нечем. Привыкший к такому, Андрей лишь смыкает веки, а на веках — чётких отпечаток вчерашнего дня, жаркий воздух, пёстрое веселье, запах сигар и женских тел. Потом — страшный гомон, чиканье ножниц. И странный комсомолец, жующий буквы. Комсомолец! Андрей аж вскакивает, сдёргивая плед. Вчера вседозволенность вышла за границы разумного; щёки алеют, а потом вдруг страшно белеют, совсем мертвецки. Пропал, точно пропал. Его правительство терпело, пока он клоуном-стилягой был. Недолюбливало, но терпело! А сейчас не вытерпит, такое не терпят, и от этого дыхание болезненно спирает: Андрей вдыхает с влажным всхлипом, лицо пряча меж тонких пальцев. Вчера бояться не хотелось — расхрабрившаяся мышь, — а сегодня что? Ещё не плачет, но глаза жжёт ужасно. — Андрей, — хрипящая дверь открывается, в проёме появляется светлая макушка — не спишь? Ты поздно вернулся вчера, отец мог проснуться. Я ведь просила тебя: балуйся, но возвращайся пораньше, помнишь же, какой отец консерватор. Не знаю, что он с тобой сделает, если когда-нибудь узнает о твоих кутежах. А он точно узнает, однажды случится… Андрей! Ты болен? У него глаза от скопившихся слёз поблёскивают. И хоть лицо закрыто ладонями — ничего не увидишь, — плечи ломает неунимаемой дрожью, такое уже не спрятать за ладонями. Господи, как Андрей виноват! Позор будет его матери (на отца плевать) перед соседями, ведь её сын виновен по нескольким статьям сразу! Мало того, что стиляги, Америку пропагандирует, это ладно, весомых доказательств нет, а если нет, значит, садить не станут… а здесь! Здесь живое доказательство, что виновен!… — Андрей! Ты плачешь? — глухой всхлип выскальзывает из горла; мать испуганно шикает, приставив палец к своим губам — Тише-тише, соседи ж услышат, — от этих слов разрыдаться ещё больше захотелось, мысли совсем в пляску ушли. Горячо и остро, тяжело сосредоточиться — слухи пустят, такого накрутят, ещё и доложат… а к нам потом с проверкой наведаются… Тише, Андрей, больно громко! Объясни мне, что случилось. Сильно набедокурил? Свидетелей много? Её босые ноги медленно шагают по ледяному полу, забавно шлёпая. Но Андрею почему-то совсем не забавно, слякоть слипается в горле, кружится голова. Мать кладёт свою худую ладонь ему на плечо, а он в ответ лишь тянет бессильное, приглушённое: «уу-у…». Как вчера набедокурил! А комсомолец-то всё расскажет, чего бы там Андрей себе не надумал про «заинтересованность во взгляде». Опозорил, мать опозорил! Что хуже всего, за себя теперь страшно. — Ну, что такое? — женщина присаживается на самый край кровати, будто бы не желая здесь находиться. Её ладонь отчуждённо-мягко поглаживает острое плечо — Страшно воешь, точно что-то ужасное… Скажи: очень виноват? Придут за тобой теперь? — Не придут, — его расколотый голос надрывается от рыданий, и Андрею даже кажется, что он задыхается из-за разбухшего в глотке комка слёз. Вот-вот задохнётся — никто не придёт. — Не придут? Как? А почему ты тогда рыдаешь, Андрей? Лучше не ври, ты мне так только руки свяжешь. Я, может, что-то придумаю, если скажешь правду, — жёсткие пальцы сжимаются на плече, заставляя Андрея энергично и судорожно замотать головой. Никак не может сказать правду, нельзя. — Девушка, — воет он сдавленно, сквозь зубы. Лицо будто судорогой сводит, губы обескровленные не слушаются — из-за девушки. Мама, оставь меня, пожалуйста. У него нехилая истерика, ложь очевидная, но мать почему-то верит — вздыхает с нездоровым облегчением, поднимается с кровати и молча выходит, будто только и ждала, чтоб получить разрешение на уход. Андрей скручивается на кровати, прячется поглубже под плед колючий: может, зря соврал? Нет, не зря. Мать бы ничего не придумала, и не надо её в этот мрак вмешивать, мало ей сына-стиляги. А может, комсомолец не доложит? Он ведь тоже больной — так рвано дышал, пока Андрей о него бесстыже тёрся. Доложит! Доложит, точно доложит! Истощённый рыданиями, без сил на дыхание, Андрей потянулся на пол за стоящим близ стаканом воды. Холодный воздух хлестанул по рукам, а потом холодная вода хлестанула по горячей глотке. Знал бы, что сегодня будет так мучительно-остро, и вчера бы позволил себе от волос клок отстричь. Без брыканий даже. Лихорадка била тело, красные припухшие веки зудели — Андрей чувствовал себя приговорённым к смерти, которому остаётся только ждать приведения приговора к действию. Чувствовал, но всё-таки нашёл в себе силы встать с постели, неуклюже шатаясь. Руки тряслись, вслед за рыданиями пришла злоба. Чёрт бы с ним, с этим комсомольцем! Доложит — Андрей самолично покажет, что не он один болен. Комсомолец, того боле, ещё и молодой. До него пока дойдёт, что нужно доложить… Андрей выкрутится. Он шмыгает носом, стоя перед шкафом. Уже должен быть полдень, а в это время Куба (очаровательный штатник, неразвязный, от стиляг далёкий, но до того искренний! К тому же, благодаря его сказочно-богатым родителям все стиляги города могут найти себе укромный уголок, вплоть до восьми вечера) уже принимает гостей к себе. Надо бы наведаться к нему. У него в доме и слуга приятнейший имеется, самокрутки подаёт, родителям ничего не докладывает… Андрей выкидывает из шкафа одежду, «приемлемую для приличного советского гражданина»: сероватая рубашка, тёмный — почти чёрный — жилет, аккуратные брюки. Даже обувь достаёт другую. Потом выволакивает на середину комнаты небольшой чемоданчик, складывает туда свой парадный наряд, в том числе приторно-зелёный пиджак. Захлопывает покрепче, чтоб ничего нигде не торчало. Надевает то, что безобразно выкинул две минуты назад. До Кубы дойдёт так, а там — переоденется. Ещё бы лицо теперь поправить, да невозможно ведь. Главное, чтоб глаза не слишком красные, остальное пережить можно. Он подхватывает чемодан за ручку и вылетает из комнаты тихим призраком, только маленький каблук стучит в глуши квартиры: никто не суетится, не доносится озабоченного шуршания с кухни. Отец, стало быть, уже слинял выпивать к своим дружкам с завода — воскресенье же. На лестничной клетке каблук стучит ещё громче, но мать говорила, что так можно: «если каблук стучит, сразу думают, что серьёзный человек идёт». Андрей хочет беззвучно засмеяться про себя, но ему совсем не до смеха. Он надеется, что Вика сейчас у Кубы: им обязательно нужно встретиться. Даже если он ничего не расскажет про комсомольца, Вика спасёт.

***

— Андр… Ох, эм, верно, Эндрю! — смущённо улыбается Куба, распахнув лакированную дверь своего роскошного дома — Тебя долго не было, так что мы стали беспокоиться, не случилось ли чего-то плохо вчера. Но… Я так понимаю, всё хорошо? — Всё nice, только вот галстук пострадал. Но он мне и так особо не нравился, поэтому ничего не потерял, — кисло хмыкает Андрей; жёсткий русский акцент куда-то пропал из его речи, и «nice» он произнёс легко, совершенно неотличимо от американского говора — э, так что… Чуваки уже сделали ставки на то, что мне отрезали клок волос? С Кубой говорить немного трудновато, он своим видом давит на совесть. Андрей спешно сбрасывает обувь, стараясь не показывать своего ступора: голос тянет развязно. Куба стыдливо заминается, а после — неловко кивает, будто в подобных ставках была часть его вины. Хотя и дураку ясно, что он здесь никаким боком не замешан. — Ну, вроде сделали… — Разочарую их! — Это хорошо, что волосы не пострадали, — улыбается Куба, цепляя чужое пальто на крючок. — Очень хорошо, Куба! Я бы даже сказал… it's wonderful, you know, — мурлычет Андрей, сладко потягиваясь — я переоденусь? Сегодня пришлось с чемоданом, побоялся, что батя заметит, — и показательно погромыхал чемоданом у Кубы перед лицом. — Переодевайся, разумеется! Проводить тебя до раздевалки? — шагают по коридору, и вдруг распутье; они останавливаются, и Андрей боковым зрением успевает заметить, как жалостливо на него смотрит хозяин дома. Если бы только краснота спала! Тогда Куба не глядел бы так жалко, будто на щенка побитого… Честно, в этой жалости есть нечто унизительное. — Не, чувак, не надо. С такой непосильной задачей справлюсь, — улыбается слабо — можешь попросить вашего чудесного дворецкого скрутить мне десяток самокруток? — Эндрю, но это ведь не дворецкий, а мой дядя, — неуклюже напоминает Куба, а Андрей только безразлично закидывает чемодан себе на плечо. — Он предпочитает, чтобы к нему обращались, как к дворецкому. Сам посуди: твои родители каждый день уезжают по важным семейным делам, а его оставляют дома с тобой. Ты ещё не дорос, а он уже обуза. Вот и получается, что лучше ему быть дворецким, чем ненужным дядей, — Андрей не хочет говорить острот Кубе, ведь он их заслуживает меньше, чем кто-либо ещё. Но всё-таки говорит, и под конец своей речи едкая улыбка обжигает его губы. — Пожалуйста, располагайся, — мягко отрезает Куба, но Андрей видит, как вздрагивает обида на вязком дне зрачков. Куба этого не заслуживает — я попрошу Фёдора скрутить тебе самокруток. И… если понадобится помощь, моя комната всегда открыта. Остальные ребята в гостиной. Хотя, некоторые отправились прогуляться по дому… — Чуваки, — поправляет — не «ребята», а «чуваки». Не церемонься так, это не детский лагерь, а ты — не вожатый… точно, я забыл! Хотел тебе галстучек подарить, а то твои совсем унылые. В следующий раз обязательно нормальный принесу. Он подмигивает, а Куба ребячески улыбается и кивает благодарно, будто галстука достаточно, чтобы искупить вину за оскорбление родного дяди. Может, достаточно. Андрею, говоря справедливо, галстука не хватило бы. — А, Вивиан-то здесь хоть? — Вивиан? Не приходила ещё. Сердце боязливо бухается куда-то в желудок. Убежала одной из первых! Неужели там, под окном, перехватил кто? Главное, чтоб платье не порвали, а то оно ей нравилось шибко. Андрей хмурится, в изломе бровей читается страх вперемешку с гневом, но очень скоро парень расслабляется. — Ладно, Куба, ценю твою помощь. Не говори чувакам, что я пришёл. Хочу стать для них приятной неожиданностью, — скалится в улыбке Андрей и, не дожидаясь ответа, разворачивается в сторону раздевалки. Лопатками почти чувствует, что Куба хочет ему вслед что-то крикнуть, но робеет; а потом становится слишком поздно, потому что Андрей скрывается за поворотом. Он плохо соображает. Шагает резво, но потом вдруг шатко, хлипко… а если у Вики проблемы? Может, нужно сбегать до её квартиры, пока не переоделся? Советский узор на обоях сливается в бессмысленное марево красок, исчезает граница между полом и потолком — Андрей останавливается посреди коридора. Шуршание ковра под ногами больше не нервирует. Нет, нельзя. У него вид встревоженный, точно в милицию заберут. Ещё немного подождёт. Если Вика не придёт сегодня прошвырнуться по Бродвею* — тогда уже будет бить тревогу.