свой

— 11 сентября, пятница, вечер —

Осенний вечер раскрашивает небо Санкт-Петербурга в проржавевший пласт стали, за который все еще лениво цепляются лучи уходящего солнца. Излюбленные туристами белые ночи кончились еще в июле, и на смену им пришел быстро сгущающийся сумрак — уже к девяти часам горизонт затягивает синевой, и лишь изредка сквозь туманные облака проглядывают тусклые родинки-звезды. Ветер гоняет пеструю листву с заунывным свистом, потихоньку загораются фонари на мощеных булыжником улицах, а около полицейского отделения, откуда после смены выходят Дубин и Гром, еще качаются нетронутые осенью зеленые деревья. Заканчивается пятница — а значит, их ждут уже ставшие маленькой традицией проводы солнца с крыши игоревского дома под шаурму и музыку «наутилусов». Полгода назад в один такой вечер они впервые поцеловались, когда из дребезжащего динамика Бутусов тянул «...и что в живых остались только мы с тобой», Дима краснел и от смущения смеялся в губы напротив, а у Игоря апрельский холодный ветер сдул с головы кепку — все это хрупкое и по-детски неловкое в один момент стало чем-то парадоксально важным, чем-то неотъемлемым, как кислород, и однозначно большим, чем мимолетная влюбленность. В этой случайности появился вдруг огромный смысл, и после того, как им удалось наконец-то съехаться, Игорь стал просыпаться по утрам не потому, что служба зовет, а от бестолкового и очень приятного желания застать Диму еще мирно дремлющим рядом. И если раньше проявление нежности для Грома было непривычным — а лучше сказать, вообще несвойственным — он быстро научился и даже сейчас аккуратно обнимает свободной рукой напарника за спину. Они сидят на парапетной планке, проходящей посередине крыши, разглядывая холодеющий румянец заката и порывы пляшущих сухих листьев. Дима в такт приглушенно играющим «крыльям» топает пяткой потертого кеда, поднимая в воздух пыль, и приглаживает щекой куртку на плече Грома. В его растрепанных волосах гуляет озорной ветер, щиплет за щеки, раскрасневшиеся от духоты офисной работы, и разносит по периметру манящие запахи подкопченной курицы. Игорь елозит, шумит фольгой, кусает, не успевая прожевывать, шаурму и с усталой улыбкой из-под полуприкрытых век смотрит на Дубина. Они болтают обо всем на свете, в унисон молчат, вспоминают о чем-то добром и смеются, все еще как-то в новинку ощущая легкое, по-хорошему дурное счастье. — И тогда мы с Верой принесли эту коробку с котятами домой. Я не знал, что из этого всего получится: вряд ли мама была бы не против кормить за свой счет еще десяток голодных ртов, — Дима провожает глазами пролетающую мимо стаю птиц. — Но ничего. Поругала, конечно, немного, что мы этих блохастых гладим, а потом сама с ними возилась. Отмыла, откормила и послала нас раздавать их соседям — каждой семье, как говорится, по котенку, — он задумчиво улыбается от череды приятных воспоминаний и ежится поближе к Игорю. Тот щурит глаза и представляет обычную советскую квартирку, где двое белобрысых сорванцов и их очень терпеливая мама благодушно заботятся о целом пушистом скопе. — Себе-то хоть одного оставили? — отвлекаясь, спрашивает Гром. — Куда там!.. Нам тогда самим дядя отдал щенка водолаза — переезжал в Москву и забрать не мог, а в приют жалко было. Вот и мучились с этим бесенком. Еще одного бы точно не перенесли, — Дубин смеется и, доедая последний кусок своей шаурмы, сворачивает фольгу от нее в ком. Потом оживленно добавляет: — Его Родька звали. То есть, и сейчас зовут — до сих пор у мамы живет. — Да... Мама у тебя, конечно, сильная женщина. И вас с Веркой подняла, и водолаза этого, — Игорь тоже сминает в кулак упаковку от импровизированного ужина. Небосвод проглатывает тусклый солнечный диск и вместе с наступлением темноты становится холоднее. — У нее день рождения, кстати, в это воскресенье. Юбилей, пятьдесят лет, — будто между делом сообщает Дима, вытирая губы тыльной стороной ладони. В его голосе дрожит нотка волнения, и он не поднимает взгляд на Игоря. — Я просто подумал... Может, мы вместе сможем к ней съездить? — Хочешь познакомить меня с мамой? — с приятным удивлением уточняет Гром и искренне улыбается. От этого Диме, кажется, становится немного легче. — А она знает про тебя?.. Про нас? — Дубин лишь отрицательно крутит головой и снова напрягается. — Может, ты сперва ей обо всем расскажешь? Будет странно, если ты без предупреждения придешь к маме на праздник под руку с каким-то мужиком. — Честно, лучше это сделать при встрече. Не могу себе представить, что звоню ей или, чего хуже, пишу сообщение с такими новостями... — Дима слезает с парапета и поправляет куртку. Игорь делает то же самое, выключает все еще глухо поющий динамик, и они вместе направляются к лестнице вниз. — Да и в конце концов, это же все-таки мама. Она поймет. — А если расстроиться? Не хочется портить юбилей, — попутно выражает опасения Игорь. Они спускаются к лестничной клетке в тишине и, останавливаясь перед дверью в квартиру, Гром со смешком добавляет: — ну, допустим, поймет. Вдруг я ей вообще не понравлюсь? — Перестань! Можно подумать, тебя никто никогда не знакомил с родителями, — саркастично цокает Дима. Игорь шарит по карманам джинсов в поисках ключей, быстро находит их, вставляет в замочную скважину и признается: — Было один раз в девятом классе. Меня отец одноклассницы за шиворот из подъезда вытолкал. — А что ты такого сделал? — Дубин тревожно округляет глаза и проходит вслед за Игорем на порог, закрывая за собой дверь. — Да просто так вышло, что мы с этой девчонкой за день до этого без спроса взяли покататься машину ее отца и слегка врезались в столб. — Ладно... — напряженно усмехается Дима и шутливо замечает: — у моей мамы машины, слава Богу, нет.

— 12 сентября, суббота —

Засыпают Игорь и Дима только к двум часам ночи, оживленные разговорами о важной встрече, а суббота уже неумолимо будит их утренней зарей. Сегодня предстоит еще появиться в отделении, доделать несколько формальностей в архиве и к полудню освободиться — остаток дня потратить же на выбор подарка завтрашней имениннице и пребывание в полнейшем стрессе. Гром даже просыпается с мыслью о предстоящем знакомстве — в любой другой ситуации ему было бы плевать на то, что за человек его ждет и какое впечатление Игорь оставит после себя, но не в этот раз. В этот раз все совсем иначе: ему важно не подвести Диму, который осмелился на столь ответственный шаг, и гармонично стать частичкой его семейного круга. Ведь у них на самом деле все серьезно и главный показатель тому — искреннее желание Дубина привести напарника к своему самому близкому человеку. Игорю это говорит об очень многом, и он не безосновательно считает это честью. — Федор Иванович, я сегодня пораньше, — бормочет Гром, когда к его столу подходит начальник, и наспех перебирает бумаги с отчетами. Дима, в силу того, что дел на него вешают до сих пор крайне мало, уже закончил и со спокойной душой отправился домой. — Мне тут немного осталось, — отдел уже давно пустует, а небо за окнами начинает медленно тонуть в теплом, рыже-розовом закате. Стрелка часов доползает до половины восьмого — Игорь и сам не хотел задерживаться до самого вечера, но, увы, с горечью смирился, что не умеет делать даже самые бесполезные вещи на «отвяжись». — Да закончишь в понедельник, — сочувственно протягивает Прокопенко. — Тебе что, больше всех надо? Мог вообще не выходить, ты сегодня даже по бумагам отдыхать должен. — Просто не хочу, чтобы завтра у меня голова была забита еще и этим, — хмыкает Игорь, гипнотизируя тонкую, подвязанную с краев, папку и перебирая между пальцами карандаш. — А что завтра будет? — с осторожным интересом спрашивает полковник. Игорь вздрагивает, будто его укололи, как-то потерянно раскладывает документы в стопки и даже привстает. — Да там... Неважно, — отмахивается он и подхватывает со спинки стула свою куртку. Прокопенко чувствует недосказанность и обиженно морщится. — Ну, пошли тогда, — начальник кивает головой в сторону, приглашая покинуть помещение, и они вместе доходят до выхода. Игорь толкает дверь плечом, пропускает Федора Ивановича вперед, потом выходит сам. Улица встречает вечерней прохладой и приятной тишиной. Гром прощается с полковником и быстрыми шагами направляется вперед по узкой улочке, параллельно доставая из кармана телефон и печатая на нем сообщение. « Что мы в итоге решили? Мне зайти купить цветы? » Реагирует Дима на вопрос практически сразу.

« Не надо, завтра купим перед тем, как поехать »

« Ок. Скоро буду » От Дубина прилетает еще много разноцветных смайликов, на которые Игорь не может ответить взаимно в силу технических возможностей своей «нокии 3310», поэтому он лишь умиротворенно улыбается и высылает назад одинокую скобочку. Вокруг потрескивают лампы фонарей, шуршит облетевшая листва деревьев, тихо щебечут и крыльями взбивают воздух маленькие птицы, скрипит резина шин, переговаривается единым гулом редеющий народ — и, несмотря на все это вечернее богатство звуков, отчетливее всего Игорь слышит свое взволнованное, чаще обычного стучащее сердце. А уже в квартире с новой инициативой масла в огонь подливает Дима. — Я написал, что приеду не один, — рапортует он. У Дубина вид человека, морально готовящегося пойти на ограбление банка. Игорь садится за стол напротив, неторопливо размешивает сахар в кружке с кофе и пожимает плечами. — Не очень конкретно, но лучше, чем ничего, — молчат. Гром делает глоток и морщится, потому что напиток оказывается противно холодным. — Она дома празднует? — Дима отрешенно кивает, и Игорь тут же подхватывает: — так давай тогда сводим ее в ресторан, все равно не придумали, что дарить. У матери юбилей все-таки. Скинемся. — Она не любит такое и день рождения даже за праздник не считает. Единственная радость — родных повидать. — А из гостей кто будет? — Мы и Вера с семьей, — Дубин отвечает, как на допросе. — У нее муж и дочке полтора года. Может, из соседей кто-нибудь на минутку заглянет... Но, в любом случае, узкий круг, самые близкие люди. Это все немного упрощает, — он тяжело выдыхает и, кажется, сомневается в своих последних словах. В голове роем мысли обо всем на свете: начиная с того, насколько странной и неуместной была идея знакомить маму с Игорем, заканчивая лихорадочными размышлениями о внешнем виде, подарке и от слова до слова выверенной речи. — Да ладно тебе, — пытается подбодрить напарника Игорь, с трудом скрывая собственную тревогу. Он как-то неловко скользит рукой по поверхности стола до руки Димы и накрывает ее поверх своей ладонью — холодной, сухой и как-то не особо вселяющей поддержку. — Даже я знаю, что у тебя с детства пристрастие в дом тащить всякую живность. За котят и подбитых голубей тебя мама не ругала, а за меня, значит, будет? — Дима отводит взгляд, жмурится и с фырканьем смеется, обнажая в красивой улыбке зубы. На фоне овального окна во всю стену, еще пропускающего сквозь себя редкие лучи, вовсе кажется, будто это не улица приглушенно горит заревом, а кожа Димы — блестит и отражает свет. Гром с тихим счастьем наблюдает за ним — таким беспечным, юным, милым, таким своим — и ловит себя на мысли, что ради подобных моментов готов хоть каждый день брать новую ответственность и выходить из зоны комфорта. — Спать пойду, — почему-то шепотом роняет Дима и встает изо стола. Проходит мимо Игоря, наклоняется к нему и, прощаясь, целует в висок — тот в ответ жмурится, как довольный кот. Кухня у Грома не отделена от главной части квартиры, в которой стоит диван, уже расправленный к ночи, поэтому Дубин просто проходит до него и лениво заваливается под одеяло. Погружается в дрему он практически сразу, после первого же поворота на другой бок, туманно слышит где-то отдаленно тянущее «...за красным восходом — розовый закат» и видит во сне детство — свою еще совсем молодую маму и себя, с крутого холма с хохотом летящего на велосипеде.

— 13 сентября, воскресенье, утро —

Утро снова наступает предательски быстро, однако в этот раз Диму будят не лучи, а взвинченный Игорь. Добрый сон о каком-то летнем лагере, заунывных походных песнях, и костре, чьи с треском вылетающие искры глотает небо, прерывает неразборчивое: — Вставай, вставай! — Дубин нехотя раскрывает глаза в щелочки и вальяжно вытягивает руку над головой. Перед ним Гром с зубной щеткой во рту, полотенцем на шее и испуганно бегающим взглядом. Тут же перенимая его тревогу, Дима поднимается на локтях и бормочет: — Сколько время? — Полдевятого, — и после своего ответа Игорь тут же получает подушкой по склоненной над кроватью голове. Дима облегченно смеется, а Гром страдальчески фыркает, в пару шагов доходит до умывальника, чтобы прополоскать рот, и возвращается назад. — Вредит тебе мое окружение, вон, уже на людей кидаешься. — Ну и дурак. Я-то думал уже полдень... — А тебя не разбуди — ты и до вечера продрыхнешь, — с театральным равнодушием констатирует Игорь и падает рядом на диван, раскидывая ноги и руки, тяжело вздыхая и поджимая губы. Какое-то время они сидят, полусонные, слушая тишину и сбитое дыхание Грома, пока тот не говорит: — Зря мы, наверное, все это затеяли. — Почему? — Не знаю, — как-то отрешенно признается Игорь, отворачивается от Димы и садится на край, свешивая ноги к полу. Где-то глубоко в душе он понимает, что это всего лишь секундная слабость, но все равно озвучивает переживания вслух. — Я ведь сначала даже не думал, что смогу подпустить к себе кого-то настолько близко, а теперь, смотри, ты меня ведешь к своей маме. И, нет, я на самом деле очень счастлив и горжусь тобой, просто... Мне слов не хватает, насколько это серьезно и важно для меня. Если без шуток: привести человека в семью — это как привести человека в свой храм, в свою святыню. Ты не боишься, что к тебе станут относиться по-другому? Не боишься непонимания? Может, даже злости? — Уже не боюсь, — довольно решительно отвечает Дима и подминает под себя складки одеяла, — ты ведь тоже моя семья, Игорь. Если тебе будет легче, думай, что это не тебя я знакомлю с мамой, а ее — с тобой. И... Конечно, я думал о том, чем мои действия могут быть чреваты. Но, знаешь, я в любом случае хочу попробовать: устал уже многозначительно молчать в трубку и увиливать от всех маминых вопросов о своей личной жизни, — он наклоняется к Игорю, обнимает его за шею со спины и на шутливый манер добавляет: — пусть она увидит наконец-то, какого прекрасного мужчину я полюбил и перестанет, может, беспокоиться. Гром улыбается с плохо скрываемым за своей кроткой улыбкой смущением, но все равно не может отпустить прежних сомнений. У Игоря родители ушли слишком рано и, наверное, если бы не Федор Иванович, ставший для тогда еще совсем мелкого Грома, чуть ли не отцом, он так и остался бы совсем один. А тут в его маленький мир с ноги врывается стажер — неиспорченный жизнью, добрый, счастливый и по уши влюбленный. Игорь и представить был не в силах, что его могут так сильно полюбить — так невинно, искренне, по-настоящему — и полюбил в ответ, сначала ради интереса, потом — от непоколебимого осознания, что, слепо тыкаясь по углам в кромешной тьме, он сумел отыскать свое место и своего человека. Только Гром свыкся со всем этим, появился новый повод для беспокойства — Дубины, которые запросто могут отобрать у него его Диму. — Голову ерундой только не забивай, ладно? Она мне сегодня чистая нужна, — Дима словно читает рассеянные мысли Грома, дурашливо треплет его по взъерошенным волосам и встает. Игорь провожает его иступленным взглядом, и после последних слов напарника «я в душ» остается наедине со своими размышлениями о том, что, может, все и правда не так уж и плохо.