свой

— 13 сентября, воскресенье, день —

Стремительное сентябрьское солнце быстро поднимается над крышами, и когда на телефоне Димы электронные цифры переваливают за пятнадцать часов ровно, приятную тишину квартиры разрывает входящий звонок. Дубин подлетает к мобильному устройству, с растерянной улыбкой проводит по экрану пальцем и прижимает к уху. — Верка, привет! — задорно начинает он. — Маме? Звонил, конечно, утром еще, сразу поздравил. Во сколько? К четырем? Ну. Да. Не надо меня подвозить, я на машине. Вер, правда, — сидящий спиной к разговору Игорь незаметно прислушивается, но от абонента с другого конца линии долетает лишь неясное, эмоциональное шипение. — Я-то? В порядке все, работаем потихоньку... Мы же увидимся еще, успеем обо всем поболтать, — Дима задумчиво поворачивается к затылку Игоря, смотрит на него и немного тише продолжает: — говорил, так и.. Вера? Тебе мама уже рассказала? Да. Ну, «кто-кто»... Дед Пихто. Что ты, правда? Давай, все, до встречи, — Гром слышит тихие гудки и оборачивается. Дима устало смотрит на него, слегка выбитый из колеи бессовестным любопытством сестры. — Собирайся, поедем. Надо же еще за цветами по дороге... При открытии входная дверь урчит музыкой домофона и скрипит давно проржавевшими петлями. Солнце прячется за толстыми дождевыми облаками, затягивающими весь небосвод, и Игорь нервно поправляет за козырек свою кепку. Дима семенит следом, видимо, расстроенный, что оделся чересчур легко — поднявшийся ветер раздувает его легкую куртку и через носки морозит щиколотки. Оба спешно запрыгивают в машину, с вечера стоящую у подъезда. — Я уж серьезно думал, что эти два дня, тянущиеся с пятницы, никогда не закончатся, — усмехается Игорь, заводя кряхтящий мотор своей старушки-«вольво». Дима что-то хмыкает в знак согласия и пристегивается, а Гром потихоньку начинает выезжать со двора. За окнами пролетают сплошь серые пейзажи однотипных домов, желто-коричневых деревьев и узких, забитых народом улочек. Попадаются яркие вывески модных магазинов и величественные фасады дореволюционных построек, но Дима разглядывает не их, а присохшие с внешней стороны к стеклу пылинки. В кабине играет довольно жизнеутверждающее «держи хвост пистолетом, а грудь держи колесом», и Игорь, явно незнающий текст, подвывает музыке и вставляет редкие слова. На заднем сидении уже лежит пышный букет роз, обвязанный мерцающей лентой и вздрагивающий от каждой преодоленной кочки. — Наталья Семеновна, да? — неожиданно уточняет Гром, и Дима тут же утвердительно кивает. — Ну, ты все равно нас представишь вначале... Я просто не знаю, с Верой-то оно как-то проще будет... — И с мамой тоже просто, — отворачиваясь обратно к окну, добавляет Дима. Музыка из радио сменяется прогнозом погоды, в котором вот-вот обещают небольшой дождь. — Мне вообще уже кажется, что она с субботы после моих новостей ждет не свой юбилей, а меня. С тобой. — Уж явно не со мной! — хохочет Игорь. — Доведешь ты, Димка, мать... — Давай сюда, вон ее дом, — спустя еще несколько преодоленных метров, Дубин показывает пальцем через лобовое стекло, и Гром аккуратно съезжает на обочину, а потом параллельно бордюру к забору у двора. Не в полную силу заряжает обещанный дождь и тяжелой каплей, остановившейся на окне, смывает пылинки, всю дорогу не дававшие Диме покоя. Вокруг — район тихий и как-то зловеще пустующий: детская площадка с облупленной горкой и разваливающейся песочницей, пятиэтажные «сталинки» с железными балконами, скамейка у подъезда и клумбы в неумело разукрашенных шинах. Игорь и Дима выходят из машины, припаркованной между «девяткой» и в дракона разрисованным мотоциклом, прячась от разъярившегося дождя. Очень кстати из подъезда выбегает красивая девушка в пальто — Дубин хватает за рукав напарника, в задумчивости проверяющего дверь машины на закрытость, и тащит к домофону, в пару широких шагов достигая цели и успевая поймать открытую красавицей дверь. Внутри подъезда темно и лишь вокруг одинокой лампы копошится мотылек, оставляя на стенах причудливые тени от своих крыльев. — Этаж? — спрашивает Гром, большим пальцем вдавливая кнопку вызова лифта, но вдруг замечает, что Дима уже вовсю поднимается по лестнице. — Он не работает, сколько себя помню, а этаж — шестой, — и Игорь, показательно выпрямляя спину, плетется следом. Глухое эхо от шагов по лестнице прекращается у порога квартиры номер пятьдесят два. — Звони, что ли, — Игорь указывает на дверь, и Дима, делая тяжелый вдох, нажимает на кнопку. Помимо трещащей сирены звонка, Дубину кажется, что по ту сторону двери играет еще и музыка. И секунда не успевает пронестись, как на зов из квартиры к ним выглядывает Вера в голубом сарафане: одной рукой она придерживает дочку, Олю, устроившуюся сбоку и с лепетом вырывающуюся на свободу, а другой уже тянется за объятьями к брату. Игорь даже не успевает осознать, как поразительно они друг на друга похожи, потому что вместе с Верой в коридор выстреливает праздничным салютом собачий лай, полупьяный смех и что-то из репертуара Сердючки. — Димка! — тянет Вера, обнимает брата и почти сразу отстраняется — у того куртка все еще влажная от дождя. Дубин тоже ее обнимает — искренне, но со слегка потерянной улыбкой — успевает поприветствовать и маленькую Олю, махая ей рукой и умиленно поднимая уголки губ, как обычно здороваются с детьми. Через плечо стоящего чуть ближе брата Вера недоверчиво смотрит сначала на Игоря, потом пробегает взглядом по лестничной клетке, будто выискивая кого-то еще, и, наклоняясь к уху Дубина, с нетерпением шепчет: — а она-то где? — Она-то?.. — растерянно переспрашивает Дима, оглядываясь на Грома в поисках поддержки, и проходит на порог. В этот момент вся его неловкость и смущение сменяются настоящим страхом: напротив, на кухне, сидит его мама в нарядном платье в компании трех подруг с работы и своего двоюродного брата с Дальнего Востока, с балкона ковыляют какой-то старик, параллельно ругающий шкодливого пацана с сигаретой, и тот самый дядя, который привез когда-то им щенка, со своей молодой женой, сам пес Родион заливисто лает и кружится вокруг чьего-то хохочущего ребенка, еще двое его ровесников в углу комнаты на кресле едят торт, муж Веры, Вадим, с фотоаппаратом делает памятные снимки, а какая-то совсем древняя старушка дрожащей рукой поднимает свой бокал и, кажется, готовится к прочтению тоста. Сердючка из магнитофона заклинает — «все будет хорошо!», но Дима едва держит себя в руках, чтобы не развернуться и не побежать прочь. — Мы и Вера с семьей? — язвительно шепчет не менее шокированный Гром. — Мама, Дима приехал! — через коридор кричит Вера и снова улыбается, но как-то напряженно. После этих трех слов родственники тут же оживляются, здороваются с новыми гостями, театрально подмечают, как Дима повзрослел с их последней встречи и навязчиво торопят присоединиться к столу. — Облава, мужики! Менты! По коням! — вопит хриплый мужской голос где-то в другой комнате, и реплику сопровождает коллективный, залихватский смех. Игорь с Димой молча переглядываются. Подходит и Вадим, забирая Олю к себе, и здоровается с Димой за руку, а Вера снова спрашивает, кивком указывая на Грома: — может, представишь нас? — Это... — Дима оборачивается на Игоря, на лице у которого крайне сложно прочитать хоть одну внятную эмоцию, — ...друг из полиции. Да, майор Игорь Гром. Просто... — он все еще с горестью смотрит напарнику в глаза и через мимику заранее, насколько это может быть возможным, безнадежно просит прощения, — ...она не смогла приехать, и я попросил коллегу меня подвести, вот так... — Гром делает глубокий вдох и, кажется, вообще перестает дышать на пару секунд. Повисает паузка, которую вскоре прерывает веселый голос Веры: — Хорошо, что подвез, и пускай остается! — она почти завороженно разглядывает героя Санкт-Петербурга в сопровождении своего робкого брата. — Тем более, на улице дождь. А нам веселее здесь будет. Да, товарищ майор? К этому же времени к порогу подходит и сама виновница торжества, также первым делом принимая в объятия сына — без излишних эмоций и с достоинством. Эта женщина не выглядит на свой юбилей: она не по годам молода, а в ее красоте — совсем юношеских щечках, горящих родным теплом и прищуренных от улыбки глазах, в морщинках, умиротворенно опущенных веках, ресницах, бледной, но пышущей жизнью, коже — и вовсе есть что-то невинно-детское. Так контрастируют с ее ясными чертами лица точные, выверенные до предела движения, кроткая мимика и жестикуляция, уверенность и стать, что становится ясно — женщине, в одиночку воспитавшей двоих детей в период «перестройки», пришлось пережить многое, и поэтому она, как никто другой, научилась так искренне и беспечно радоваться мелочам. — Вера, дай хоть им раздеться! — просит Наталья Семеновна и непринужденно провожает дочку с мужем на кухню. Игорь вдруг вспоминает, что держит в руках большой букет, закрывающий серебристой оберткой половину его лица, и неловко протягивает его женщине со скомканным поздравлением. Та без тени предвзятости благодарит за подарок, с наслаждением вдыхает аромат цветов, и на ее губах вновь появляется улыбка — все такая же милая и приятная, что, кажется, именно этот жест является отличительной чертой всех Дубиных. — Игорь Гром же, правильно? Я вас по телевизору видела, — тут Дима понимает, что мама пропустила его объяснения по поводу неожиданного спутника, и только открывает рот, чтобы повторить горестную ложь, как Игорь произносит: — Я очень рад с вами познакомиться, — он слегка склоняет голову в знак признательности и бросает на Диму быстрый, приправленный обидой взгляд. — Это абсолютно взаимно! — женщина отдает букет какому-то попавшемуся под руку пареньку и просит поставить его в вазу. Разутые Игорь и Дима неловко следуют за ней в гостиную. Наталья Семеновна, точно попадая в главный вопрос в глазах сына, жалостно вздыхает: — Погляди, что Вера устроила: собрала мне полный дом людей! Сюрприз, ишь ты... Их и не выгонишь теперь даже, — она указывает на два свободных стула за столом, приглашая гостей за стол, и Дима с Игорем садятся, а женщина продолжает: — я вообще никого не хотела звать, вот правда. Моя бы воля — рванула бы на море! Вечер, пляж, шумит прибой... Красота, спокойствие. А тут? — и в коридоре снова истошно лает Родион. — А-ле! Лежать! — вслед доносится скрипучий голос. Наталья Семеновна оборачивается в сторону звука и кричит: — Родя, хватит уже собаку мучить! Иди, сейчас праздновать будем! — Да он даже простых команд не знает! — разочарованно выдает подошедший к столу, оказавшийся тем самым дядей-москвичом, отдавшим Дубиным пса. У него большие серые глаза, слезящиеся от недавно выкуренной сигареты, и слегка помятая рубаха без верхней пуговицы. — И надо думать: зачем вы его назвали в честь меня-то? Ума не приложу. Такой же бестолковый вырос, — он шумно садится рядом с Димой, молча кивает ему в знак приветствия и тянется к рюмке. — Только путаницу развели... — Уж прямо путаницу? — передразнивает его Наталья Семеновна, наливая из графина Диме в бокал какую-то настойку. — Оба кобели, да и все тут. — За твое здоровье, Наташенька, — глухо хохочет дядя Родя и в момент осушает свою рюмку. Гром поглядывает сначала на горе-дрессировщика, потом на Диму и шепотом негодует: — Полагаю, что план провалился... Может, мне лучше уехать? — Куда уехать? — услышав разговор, охает Наталья Семеновна. — Только приехали же! На-ка вот лучше, — и протягивает Игорю стопку. — Сейчас все соберутся и наконец-то по-человечески посидим... — потом женщина оборачивается в сторону кухни и с усмешкой кричит: — Вера, ну убавь ты свою тезку уже! Я сама себя не слышу. В ответ на просьбу музыка в квартире немного затихает, а разговоры становятся разборчивее. Дима с тяжелым сердцем смотрит себе в ноги — он ведь сам все это затеял! А теперь из-за несмелости сказать все еще на пороге подвел и себя, и Игоря... Зачем нужно было врать при встрече, если его замыслом было раскрыть правду? Но Гром, кажется, совсем на него не сердится, хотя и чувствует себя крайне неловко — он, наверное, может себе представить, насколько тяжело признаваться в чем-то подобном даже перед одним человеком, не говоря уже о целой толпе родственников. Игорь, усматривая смятение и тоску Дубина, аккуратно касается его колена под столом, чтобы успокоить, но в этот момент мимо к другому концу стола проталкивается женщина с веселым замечанием: — Димка, ты когда уже женишься? — Гром тут же отдергивает руку и делает вид, что поправляет свою кофту. Женщина одета в красный брючный костюм, в руке у нее недопитый бокал с шампанским, а по возрасту ей, как и Наталье Семеновне, около пятидесяти лет — подруга с работы. Она с почти родственным теплом треплет Дубина по плечу. — А вы, тетя Люба, когда замуж выйдите? — ее же тоном повторяет Дима и почему-то кротко улыбается. — Резонно... — соглашается женщина и проходит дальше, параллельно допивая свой бокал. Подбегают подгоняемые Верой дети вместе с псом, который сначала хрипит и рычит, а потом хмуро подходит к сидящему с края Игорю. Тот оборачивается к нему навстречу и протягивает руку, чтобы погладить. — Ой, не надо, он кусается!.. — вздрагивает парень-подросток напротив, но как-то не к месту, потому что Родион беззлобно тыкается носом в ладонь Грома и сам же подставляет под руку лоб, уши, щеки. Игорь впервые улыбается совершенно открыто, без прежней скованности, и с детским задором гладит, чешет пса по голове. — Ну, фашист, а на меня значит рычал! — восклицает дядя Родя и тоже протягивает руку, чтобы провести хотя бы вдоль спины пса, но тот тут же оборачивается в его сторону, гавкает и скалит зубы. Мужчина с обидой поджимает руку обратно. С кухни возвращается Вадим. — Все собрались? — спрашивает он, держась за фотоаппарат. — Бегу, бегу! — немного запыхавшимся голосом сообщает Наталья Семеновна, поправлявшая около зеркала прическу, быстрыми шагами входит в зал и садится во главе стола. Вадим немного отходит назад и пристраивается для лучшего снимка. Игоря прошибает холодным потом от осознания того, что он скоро окажется и на семейном фото. Пес Родион от него не отходит, поэтому Гром просто старается развернуть того мордой в кадр и оставляет ладонь на его сильной шее. Игорь чувствует, как сидящий за ним Дима обнимает его за плечи, и от этого после шаблонной реплики «скажите сыр!» становится немного легче запечатлеть в кадре свою искреннюю улыбку. — А ты мне, Вадим, фотку-то потом пришли... — со смешком грозит пальцем кто-то из гостей. — Мужикам на заводе покажу. С самим Громом за одним столом пили! После праздничной фотосессии обстановка слегка разряжается: все полноценно усаживаются за нарядный стол, едят, выпивают, по очереди читают тосты и с теплотой обнимают Наталью Семеновну. Доходит очередь и до Димы — он тоже заметно успокоившийся и куда более веселый, чем при встрече, бодро рассказывает гостям смешные истории из их с Верой детства, слышит в ответ одобрительный смех и уже по традиции предлагает поднять полупустые бокалы в честь именинницы; наклоняется к маме, крепко обнимает ее и целует в щеку. Игорь умиротворенно смотрит на них и с трудом осознает, насколько ценно то, что он сейчас здесь находится. По традиции застолья разгораются споры, темами для которых из раза в раз становятся будущее, власть, политический режим и в частности Гром, как незнакомец на семейной празднике. — Скажи, Игорь, а сильно воруют в полиции? — недоверчиво спрашивает у гостя дядя-москвич. Того сбоку сразу пихают локтями, перешептываются, но все-таки с интересом поглядывают на Грома и ждут его ответа. — Не сильно, — уклончиво произносит Игорь. — А сам воруешь? — продолжает тот. Соседи шипят громче, а с боков толкают еще настойчивее. Гром молча поднимает на наглеца уверенный взгляд, повисает напряжение и тишину прерывает Дима: — Меня тоже можно спросить, я, вообще-то, тоже полицейский, — на что дядя Родион лишь отмахивается. — Погоди, Дим, видишь, я с человеком разговариваю, — Дубин, насупившись, продолжает ковыряться у себя в тарелке, а сидящая рядом Наталья Семеновна с поддержкой гладит его по предплечью. — Я же тебя по телевизору видел, — не унимается настырный родственник. — Поймали же вы этого... Доктора-то, в маске. А не жалко? Он бы, может, нам единственный и мог помочь. Хорошо ль, когда эти там, — он философски задирает палец куда-то вверх и отпивает из рюмки, — в масле катаются, а мы, честные работяги, побираемся? А? — со стороны Родиона одобрительно шепчутся и кивают головами. Наталья Семеновна сидит молча, видимо, готовая в любой момент дать спорщикам отпор, если грань будет пересечена: она оценивающе глядит на Грома, ожидая его ответ. — Вот представь, Родион Семенович, ты завтра в лотерее выиграешь. Миллион рублей, — как сказку, начинает рассказывать Игорь. Где-то слышится «а чего не миллиард?», и Гром продолжает: — да пускай хоть три миллиарда! Ты же, наверное, захочешь квартиру себе купить нормальную? Может, дом? Машину хорошую? Жене любимой, например, шубку, сапожки; детям технику всякую навороченную. И вот ты, простой, честный работник, взял и честно стал богатым и счастливым. А пришел какой-нибудь такой же «доктор в маске» и, не разбираясь, тебя убил. Справедливо это? — Да нет, — задумчиво отвечает москвич, и в его взгляде, обращенном к Игорю, читается глубокая задумчивость. Наталья Семеновна тоже довольно качает головой, а за столом над Родионом теперь тихонько хихикают. Проходит еще час или полтора — никто уже не следит за временем — и Дима не успевает понять, в какой момент все дети на празднике начинают звать Грома «дядя Игорь», а тот, в свою очередь, выпивший и совсем осмелевший, показывать им фокусы и травить анекдоты. К моменту, когда все это замечает Дубин, самые младшие уже вовсю вешаются на Игоря, катаются на его спине и хохочут, а те, что постарше — с любопытством слушают истории с мест преступлений. Дождь наконец-то успокаивается, оставляя после себя лишь лужи, отражающие тоскливое небо, и уставших от квартирной духоты детей отправляют резвиться на улицу. — А ты с нами пойдешь? — лепечет кареглазая девчушка, лениво проталкивая руку в рукав куртки. Рядом с детворой стоит семнадцатилетний парень, угрюмо уткнувшись взглядом в телефон и, видимо, назначенный ответственным за прогулку. — Нет, детвора, — улыбается Гром, провожая молодняк у порога, а затем играючи переходит на шепот и подмигивает: — а вам поручаю спасти площадку от разбойников самостоятельно. Вы-пол-нять! — после этих слов дети, преисполненные счастья и гордости, выбегают в коридор. Наблюдающий за всем этим со стороны Дима с трепетом улыбается и вновь переводит взгляд на застолье. — А ну, споем? — поступает задорное предложение откуда-то из угла. Все с согласием хлопают и накидывают возможные варианты песен, а дядя Родион тут же убегает в коридор, чтобы достать гитару. — Давайте Наташину любимую, — предлагает тетя Люба и, дирижируя себе указательным пальцем, полупьяно, невпопад начинает: — Мы будем жить с тобой в маленькой хижине на берегу очень тихой реки... — ...Никто и никогда — поверь — не будет обиженным на то что когда-то покинул пески! — тут же подхватывает Наталья Семеновна и мечтательно улыбается. Возвращается Родион с гитарой, и на его вопрос «кто сыграет?» Дима сразу предлагает кандидатуру Игоря. Гром вежливо отнекивается, но ему все-таки всучают инструмент, и он с легким волнением подстраивается под песню — и получается у него поразительно ладно, что сидящие рядом Родион и еще несколько мужиков по-семейному закидывают ему руки на плечи, вдохновенно повторяют «наш, наш человек! Свой!», а женщины продолжают петь: — На берегу очень дикой реки, на берегу этой тихой реки; в дебрях чужих у священной воды, в теплых лесах безымянной реки... — Дима выбирается изо стола и встает где-то с краю комнаты рядом с Верой. Та с усталой радостью наблюдает, как с мелодичным скрипом струн и пением близится к завершению праздник. — Вер, оставлю тут, — шепчет Дима, выкладывая на тумбу подарочный конверт для именинницы. — Не возьмет она деньги у меня из рук, ты же сама знаешь... Так что пусть просто после праздника найдет и прочитает внутри поздравления, — сестра одобрительно кивает, и они оба вновь безмолвно направляют взгляды к поющим за столом людям. Гром, гитара и счастливые родственники вокруг него — такая органичная картина, что Дима невольно подмечает, как быстро Игорь стал среди Дубиных по-настоящему «своим». Есть в нем что-то невероятно притягательное, что невозможно увидеть снаружи, а можно лишь почувствовать — и это ощущает ставший вдруг прилежным пес Родька, по уши влюбленные в нового друга-полицейского дети, пьяные и счастливые участники застолья. — Вообще-то здорово, что он у нас остался, — кивает Вера, словно подтверждая мысли брата, и указывает на Игоря, так естественно вписавшегося в семейный круг. Рядом с ним все еще кружит неугомонная собака и изредка подвывает протяжным нотам. — Хороший. — Да? — почему-то дрогнувшим голосом переспрашивает Дима и внутри у него разливается приятное ощущение новой надежды. — Да... Вот будь я помоложе и не замужем... — шутит Вера и беззлобно подмигивает брату, мол, секрет — Вадиму не говори. Дима тоже улыбается ей в ответ, и они вновь замолкают, наслаждаясь пением. Повисает легкое напряжение, и Дима чувствует, как к его ушам от волнения приливает краска, как сердце наращивает темп ударов, а из груди нервным комом рвется гложущее признание — ему вдруг кажется, что лучшего момента для этих слов он уже не найдет. — Вер, а мы с ним встречаемся, — собравшись с духом, произносит Дима куда-то в пустоту, даже не переводя взгляд на собеседницу. Вера без промедления поворачивается к нему, от непонимания тараща глаза. — Ты о чем? — Мы с Игорем. Вместе, — уже более уверенно повторяет Дима. После этих слов Вера почему-то снова отворачивает лицо от брата к столу, но до сих пор не моргает и старается переварить все услышанное. — Это его я с самого начала и хотел привести, чтобы с вами познакомить. Просто... Как-то сразу не смог сказать. — То есть, — стараясь сохранять спокойный тон, продолжает Вера, — вы прямо вместе?.. — Прямо вместе. — А как же... — обрывает фразу на полуслове и задумчиво усмехается Вера, — а живете вы тоже вместе? — Вер, представляешь, мы даже спим вместе, — шепотом по-доброму передразнивает сестру Дима. Та уже не сдерживается и все-таки расплывается в безысходной улыбке, давя смех, и закрывает ладонями накрашенные алой помадой губы. И Дима тоже смеется, неловко запинаясь. Недолго молчат. — Хорошо, — наконец отвечает Вера. — Конечно, неожиданно... Да и к такому вряд ли вообще можно подготовиться. Но я очень рада, что ты рассказал мне об этом. Ты все так же доверяешь мне, как это было в детстве! — Вера растроганно поджимает губы и нежно смотрит на брата. — И я уважаю тебя и твой выбор и, надеюсь, у нас еще будет шанс нормально поговорить обо всем и познакомиться с ним, — Вера снова указывает на Игоря кончиком носа, но уже как-то мягче и без кокетства, — по-настоящему. Да и вы, кстати, неплохо смотритесь вместе. А мне теперь называть тебя «сестренкой»? — хохочет Вера вслед за нелепой шуткой. Пристыженный Дима легонько толкает ее локтем в плечо и все-таки тоже смеется: — Прекрати! — Прочти то, что высекла холодная вода, но ты эту тайну навсегда сбереги. На берегу очень дикой реки, на берегу этой тихой реки... — за столом дотягивают последние строчки уже срывающимся от театрального трагизма голосом, гитара в руках Игоря тоже нервно хрипит и будто плачет, а Гром, вошедший во вкус, не осмеливается подпевать, но все-таки беззвучно шевелит губами и хмурится, словно сам сидит на этом «дивном берегу, в чужих дебрях, в теплых лесах» и вспоминает что-то тревожное. — Как хорошо, как хорошо посидели! — мечтательно лепечет старичок у стенки под еще не стихшее пение и дрожащей рукой тянется к своему стакану, чтобы промочить горло. Какое-то время все еще сидят, но уже молча, устало; кто-то ждет, пока со дна бутылки с шампанским в его бокал скатятся последние капли, кто-то ковыряется вилкой в своем салате, а кто-то уже и вовсе, задрав голову, дремлет. С прогулки возвращаются раззадоренные дети и вместе с ними в это сонное царство вихрем влетает новая волна беспокойного счастья. Поднимается небольшая суета, когда гости начинают вставать. — Наташ, ну, мы тогда поедем, — кивают одни. — Все-таки вечереет уже, завтра на работу... — Так рады тебя были повидать, Наташа! Еще раз с днем рождения! — обнимаются на прощание другие. — А мы и завтра еще увидимся, — хихикают подруги с работы. — Приноси, кстати, с собой все, что сегодня не доели. И чтоб добру не пропадать, и на обед не потратимся! Именинница — единственная, пожалуй, кто до сих пор пребывает в своем прежнем уверенном и спокойном настроении — улыбается всем вслед, благодарит, провожает в коридор, о чем-то еще беспечно беседует. Вешалка с куртками быстро редеет, открываются двери из квартиры, и голоса некоторых гостей уже отстукивают эхом о стены безликого коридора, а вскоре и вовсе смолкают. Дядя Родион и еще некоторые, выпившие больше всех, застольники остаются на местах, потому что для них совсем непьющий муж Веры с причитанием пообещал вызвать такси. — Тоже будем собираться? — негромко спрашивает подошедший к Диме Игорь и косится на стоящую рядом Веру. Она не снимает его с мушки своих озорных глаз и, поджав губы, загадочно улыбается. Грома это смущает, и он зачем-то еще раз ей приветственно кивает. С Игорем Дима соглашается, а сестру едва заметно толкает боком. — Ну, я тогда покурить и поедем. Здешний балкон напоминает Грому о детстве. Как только он проходит сквозь дрожащую на сквозняке белую тюль, оказывается будто бы вновь тем беспечным мальчишкой, который долгие летние вечера разрисовывал страницы своего альбома, с нетерпением выжидая возвращения отца с работы. У Дубиных здесь стоит облупленный шкаф без дверцы, накрытый самодельной салфеткой табурет, множество распухших от влаги и времени коробок, пакетов, старые лыжи и даже заржавевший велосипед. Но никого из гостей на балконе не оказывается — и это нравится Игорю больше всего. Он любит курить в одиночестве медленно и задумчиво, прокручивая в голове все впечатления от прошедшего дня — а подумать, действительно, есть о чем. Только Гром устремляет прищуренный взгляд в толкающиеся на сером небе облака, только с наслаждением тянется к посвежевшему после дождя воздуху, позади слышится строгое: — Неужели вы курите, молодой человек! — голос Игорь узнает сходу, но все равно оборачивается. Перед ним в проходе стоит Наталья Семеновна, стараясь изобразить недовольство, но все равно улыбаясь, шутливо прицокивая и качая головой. — Есть грешок, — дружелюбно пожимает плечами Гром и все-таки достает сигарету. Виновница торжества делает пару шагов вперед и останавливается напротив окна рядом с Игорем, слегка соприкасаясь с ним плечом. Тот поглядывает на нее боковым зрением, пока дергает зажигалку, со скрежетом выпуская наружу язычок огня и поднося его к кончику папиросы. Женщина смотрит в окно, и Игорь, выдыхая тяжелый серый дым, не может четко определить ее эмоцию — на лице Натальи Семеновны и полу-улыбка, и полу-грусть, и полу-смятение. — Отличный праздник, — в надежде разбить гнетущее молчание бросает Гром. — Понравилось? — гордо переспрашивает Наталья Семеновна и тут же продолжает: — не по плану, конечно, но мне тоже. Часто что ли, правда, выпадает такой шанс — всех своих повидать? Верка-то ко мне часто заезжает, а у Димы служба, весь в работе, итак редко его вижу. Ну, хоть приехал, мне на сердце спокойнее. — Кстати, насчет Димы... — аккуратно начинает Игорь, специально перехватывая сигарету пальцами, чтоб не мешала говорить. Наталья Семеновна оборачивается к нему, и в ее взгляде нет ни вопроса, ни удивления. Она выдыхает и чуть тише кивает: — Я знаю, — Гром смотрит на нее не мигая, стараясь не меняться в лице и не бросаться в истеричные «вы о чем?», и выдает его волнение лишь едва дрогнувшая кисть руки с дымящейся сигаретой. Женщина робко продолжает. — Я только все ждала, что он как-то сам об этом скажет. Но не сказал, ладно. Не готов, значит, я не тороплю. — И вы не... — не успевает Игорь закончить фразу словом «...против?», как Наталья Семеновна его прерывает. — С чего бы? Мне же главное-то, чтобы он счастлив был. А он счастлив, я вижу. У него, как он работать пошел, глаза и загорели. Думала, может, так ему в полиции нравится? Так затянуло его, думаю, что ли? Потом-то поняла все, не велика загадка: он мне постоянно о тебе рассказывает. Звонит и начинается «Игорь то, Игорь сё...» — и как вы вместе свидетелей опрашиваете, и как после работы за шаурмой ходите, и про холодильники эти. И это не простое воодушевление. Я эту влюбленную интонацию за жизнь-то научилась определять... — Наталья Семеновна недолго молчит, будто о чем-то раздумывая, а потом вновь смотрит на Грома и растроганно добавляет: — ты береги его только, ладно? — Уж в этом точно можете не сомневаться, — серьезно, с выражением и смотря имениннице прямо в глаза, кивает Игорь. — Конечно, не сомневаюсь, я уж так... — моргая чуть влажными от сентиментальности разговора глазами, уже более задорно продолжает Наталья Семеновна. — Ты вон какой, а? Я сразу увидела, что наш человек, свой. И полицейский-герой, и красавец, и на гитаре играешь. Не то что веркин-то этот Вадим, — шепотом заканчивает Дубина, отмахивается куда-то назад, смеется, хлопает хохочущего Игоря по спине, даже как-то по-родственному на мгновение прижимаясь щекой к его плечу, и Гром тоже разрешает себе осторожно ее приобнять. Наталья Семеновна собирается с духом и, показательно поправляя прическу, продолжает: — ну, хорошо, иди-иди. И курить бросай, не дело это. — Так точно, — на выдохе улыбается Игорь. Он теперь немного по-другому смотрит на эту женщину: не только сильную и правильную, но и мудрую и понимающую. Как же Диме с ней повезло. Как повезло им обоим. — Игорь, ты собрался? — настороженно бросает Дубин, смотря как его мама в сопровождении Грома выходит с балкона и неспешными шагами достигает входной двери. Сам он уже полностью одет — осталось только застегнуть куртку. — Да, Дим, сейчас, — и Гром тоже принимается искать на вешалке свою верхнюю одежду. Между тем, Наталья Семеновна облокачивается плечом на стену и подмечает: — Может, я к вам как-нибудь приеду в гости, а? Посмотрю хоть, как вы там живете, — Дима резко оборачивается, хочет что-то сказать, но только безмолвно открывает рот. — А чего нет? — подстегивает Игорь, обуваясь. — Приезжайте, конечно. У нас хороший район. И диван есть. И чай. Мы вам очень рады будем. Да, Дима? — на этих словах Гром толкает плечом дверь и под руку выводит Дубина в коридор. — Еще раз с праздником! Всего доброго, Наталья Семеновна! — Как официально! Давай как-то попроще, мы же теперь родные люди, — машет женщина из дверного проема уже спускающимся с лестницы полицейским, смеется и тянет ручку на себя с характерным щелчком засова. Дима, все это время молчавший и судорожно сверлящий взглядом пустоту, останавливается и спрашивает: — Это что сейчас было?.. — Именно то, ради чего ты меня сюда привел, — разъясняет Игорь и, как ни в чем не бывало, мягко подталкивает спутника идти дальше.