Эпилог. Сказка и житье-бытье
25 апреля 2022 г., 11:04
Было это давным-давно. Так давно, что никто уже и не помнит. Текла себе река, а на берегу той реки стояла небольшая деревушка. Люди в ней жили самые обычные: возделывали поля, занимались ремеслами, женились, рожали детей и умирали. В общем, вели себя так же, как и жители любой другой деревни.
Но однажды пришел в эту деревеньку человек. Чужой человек, незнакомый. Ни друзей, ни родни у него в той деревне не было. Местные пошептались-пошептались, гнать не стали. А человек тот к ним и не лез, поселился отдельно ото всех, на пустыре, у самой реки. Да так причудливо поселился — всего лишь за ночь на том пустыре выросла мельница, высокая, с большим колесом, которое вращалось речным течением. Народ подивился, но роптать не стал, обрадовался: отпала нужда повозки с зерном в соседнее село гонять, ведь есть у них теперь свой собственный мельник. Но человек молоть зерно не спешил. Всех, кто к нему с мешками заявлялся, спроваживал. Говорил, что, мол, не наладил еще жернова.
Река текла, колесо вращалось, человек жил на своей мельнице и редко показывался на людях. Народ походил, походил к нему, да и отстал от чудака. К мельнице, что возвышалась на пустыре, быстро привыкли и почти ее не замечали.
Прошло лето, отзолотилась осень и пришла зима, холодная, снежная, суровая. Чудная это была зима. Чудная тем, что, несмотря на трескучие морозы, река не уснула, не покрылась льдом, а все текла себе, вращая тяжелое мельничное колесо.
Народ снова дивился, исправно топя печи, а над мельницей ни одного дня дымок не вился, да следов на снегу подле нее не было. Кто-то решил даже, что странный человек помер и лежит себе окоченелым трупом на земляном полу, но сунуться и проверить не решился.
Но вот зима кончилась, растаял снег, земля зазеленела. Одним весенним днем местная старушка пошла в ближайший лесок за травами. Была она повитухой, да и врачевала заодно разные хвори, а потому в травах была сведуща, знала доподлинно, какие стебли по весне срывать, какие цветы сушить летом, а какие коренья на закате года из-под снега выкапывать.
Бродила она себе по лесу, зелень разную в туесок складывала и вдруг заметила среди ветвей мельника. Что-то копошился он под раскидистым дубом, и старушка неладное почуяла. Притаилась.
А мельник бросил на землю мешок, из мешка того достал сырую собачью шкуру, в шкуру ту завернул мелкие звериные кости и все это в землю у корней зарыл. Зашептал чего-то, быстро и непонятно.
Очень это шептание старушке не понравилось. Повеяло от этого шептания чернотой да гнилью. Испугалась она, хотела уже улепетывать потихоньку, пока мельник ее не заметил. Но тут земля у дубовых корней вспучилась, и вылезло из-под нее мерзкое существо, с тонкими когтистыми лапками, лысой макушкой да мелкими гноящимися глазками. И завыло тоненько:
— У-у-у-х, хозяин. Рад служить тебе верой и правдой.
Тут-то старушка и смекнула, что мельник — не кто иной, как самый настоящий колдун. И что он сотворил себе черной магией прихвостня.
Перепугалась она во сто крат сильнее. А тут еще и мельник молвил:
— Выходи, мать, не прячься. От меня не спрячешься.
— Какая я тебе мать? — ответила тогда старушка, поняв, что бежать поздно. — Не знаю, кто тебя, нехристя, на свет породил, а только на мне такого греха однозначно нет.
— И то правда, — рассмеялся мельник. — Какая ты мне мать, когда я тебя на много сотен зим старше. Это ты мне в праправнучки годишься.
— Что же это ты творишь, окаянный? — старушка кивнула на прихвостня, который так и сидел подле ног мельника. — Что за гадость ты затеял? Зачем в нашу деревню явился? Живешь один, с людьми не знаешься.
— Что я затеял — не твоего ума дело, старуха. А с людьми ты не спеши. Люди мне еще пригодятся, — сказал мельник и снова расхохотался так, что с ближайших деревьев сорвались испуганные птицы. — Шла бы ты восвояси, покуда жива. А если кому об увиденном хоть слово молвишь, придет к тебе мой прихвостень да глотку перегрызет.
— У-у-у-х, перегрызу-у-у! — подтвердил прихвостень.
Несколько месяцев с того разговора в лесу минуло. Старушка его хорошо помнила. Ночами почти не спала, все прислушивалась, а перед тем, как лечь, порог солью посыпала.
А потом в деревне начали пропадать дети. Да не в лесах-полях, а прямо из изб, из-под бока у родителей. Мужики спускали собак, обыскивали окрестности, бабы безутешно рыдали по исчезнувшим чадам, и только старушка догадывалась, кто крадет детишек.
Хоть и помнила она угрозу колдуна, а все одно пошла к старосте. Только он и слушать не стал, отмахнулся:
— Какой колдун, бабушка? Нет давно никого в той мельнице.
Ходила старушка и к мужикам. Мужики собрались, пошли на пустырь, проверили, да никого не обнаружили — ни мельника, ни детей. Разозлились:
— Ты, бабушка, и нас, и детей наших в родах принимала, всю деревню лечишь, мы тебя ценим и уважаем. Но стара ты стала. Видать, умом тронулась. Не обессудь. Ступай к себе, не береди душу. Без тебя тошно.
А дети продолжали исчезать.
Отчаялась старушка до людей достучаться, но и в стороне от людского горя остаться не могла. Вспомнила она, чему ее мать учила. Решила, раз от людей помощи ждать не приходится, надо к нелюдям обратиться.
Пошла она перво-наперво в лес. Вошла с уважением, лесному хозяину поклонилась, а затем стала кликать Баюна. Пришел к ней Баюн, спустился с верхушки дерева, спросил:
— Чего тебе надобно, старуха?
Все как есть ему старушка рассказала и попросила помощи. Дескать, ты, Баюн, могуч, неужели с колдуном не сладишь?
— Не слажу, — покачал головой Баюн. — То непростой колдун, и у реки он неспроста поселился. Он хозяин воды и травы, силу оттуда черпает. А пока черпает, мне с ним не справиться.
— Это моя забота будет, не твоя, — ответила старушка. — Приходи к мельнице в час назначенный.
И пошла к реке, стала кликать Водяного. Приплыл к ней Водяной и спросил:
— Чего тебе надобно, старуха?
Все как есть ему старушка рассказала и попросила помощи. Дескать, ты, Водяной, могуч, неужели с колдуном не сладишь?
— Он, стервец, силушку из моей реки черпает да воду травит, — ответил Водяной. — Но больно силен, шельма. Реку я поворочу, да он же хозяин травы, он из земли силу тянуть станет.
— Это моя забота будет, не твоя, — ответила старушка. — Приплывай к мельнице в час назначенный.
И пошла обратно в деревню, в избу местного дурачка Иванушки. Дурачок-то он дурачок, только силу имел недюжинную, двух коней одной рукой перетянуть мог. Постучалась к нему старушка и сказала:
— Пойдем со мной, Иванушка, к дяденьке мельнику. Звал он тебя в гости, у него для тебя подарочки есть. Только он их так просто не отдаст. Ты, как его увидишь, хватай покрепче, поднимай над головой повыше да тряси хорошенько. Тогда подарочки из него сами и посыпятся.
Обрадовался Иванушка, поспешил за старушкой.
Пришли они к мельнице. Старушка велела Иванушке схорониться, а сама стала кликать колдуна. Вышел к ней колдун, спросил:
— Чего тебе надобно, старуха? Али жизнь стала в тягость?
— Жизнь у меня не сладкая, — кивнула старушка. — Но я богу душу не отдам, пока тебя со свету белого не сживу.
И крикнула Иванушке, чтоб выходил. Иванушка из укрытия своего выскочил, схватил колдуна в охапку, поднял над головой да как давай трясти и приговаривать:
— Отдавай, дядька, подарочки!
Понял колдун, что старушка задумала его сил от земли лишить. Обратился к реке. Но тут Водяной подоспел, реку поворотил в новое русло, от старого лишь овраг остался.
— Все равно не убить тебе меня, — закричал колдун старушке.
— Убивать тебя нет нужды, — ответила она ему.
А тут и Баюн подоспел, замурлыкал свою песню.
Колдун брыкался, брыкался, да и заснул.
— Хорошо ли ты его убаюкал? — спросила старушка Баюна.
— Хорошо, — ответил тот. — Крепко.
Зарыли они тогда колдуна у его же мельницы. Под него камень подложили, чтобы доступа к земле не имел, и сверху тоже камнем придавили, чтобы на белый свет не вылез. А потом пошли в мельницу и нашли в потайном погребе всех пропавших деток. И всех их старушка с Иванушкой по домам отвели. То-то была радость в деревне, то-то было счастье.
***
— Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец, — закончил Дрюпин и с хлюпаньем отпил чая. — Странная какая-то сказка, — Петька задумчиво почесал в затылке. — Сам, что ли, сочинил? — Не сам. Это мне баба Груша рассказывала. — Что-то Пушкиным от твоей сказки веет, — не преминул вставить свои пять копеек Олег. — Чего тебе надобно, старуха! — передразнил он. — Пушкин твой, думаешь, сам все сочинял? — хмыкнул Дрюпин. — Он просто народные сюжеты творчески перерабатывал. — Все равно странно, — не отставал Петька, уминая очередное пирожное. — И зачем в сказке старуха? Должна быть девица красная, и чтоб Иванушка потом в нее влюбился, и чтоб они поженились. — Экий ты, Петька, жестокий, — хихикнула Лена. — И не жаль тебе красную девицу замуж за дурака отдавать? — А Иванушка и не дурак должен быть, а царевич, — выкрутился Петька. — И на хрена ж царевичу в деревне жить? — тут же напустился на него Дрюпин, и в запале смахнул случайно со стола несколько фантиков от конфет. Фантики, подхваченные легким ветерком, спланировали на траву. — А ну, поднимай! — тут же велел Олег. — Она бардака не любит. — Кто она? — заинтересовался Дрюпин, покорно комкая бумажки и складывая их в опустевшую чашку. — Она, — Олег машинально кивнул в сторону сада, но потом быстро исправился: — Лена, то есть. — Ага, — тут же кивнула девушка. — Страсть, как не люблю. Цвел теплый май. Они вчетвером сидели в беседке, гоняли чаи и попутно наблюдали, как два хмурых мужика разматывают толстый шланг, чтобы чистить колодец. — Леночка, может, еще тортик принести? — к беседке подошла Ленина мама, щурясь на солнышко и вытирая руки передником. — Нет, мам. Ты лучше сядь, сама чаю выпей. Ребята тебе сказки рассказывать будут. А я пойду суп доварю, — девушка вскочила на ноги и направилась к дому. На крыльце сидел папа. Расстелил перед собой дерюгу, на дерюге разложил рыболовные снасти: крючки всех размеров, блесна всякие и прочие хитроумные приманки, мормышки… Лена во всем этом не разбиралась, и вообще к рыбалке была равнодушна, а отец вот любил. Специально же дом искал у реки, а тут и рек целых две, одна в другую впадает. — Сегодня пойдешь, пап? — спросила Лена. — Нет, — папа оторвался от мормышек, стал любовно поглаживать удочку с каким-то особо навороченным спиннингом. — Завтра с утреца, по холодку. На завтрак рыбу пожарим. Ты мне вот что скажи: ты дом точно не красила? — Точно, — кивнула Лена. — Куда ж мне одной такую громаду? Альпинистов бы нанимать пришлось. — Я же весной приезжал сюда, — рассуждал папа. — Так дом такой облезлый был. А сейчас как с картинки. — Так март же стоял, папуль. Серость и грязь. Тебе показалось просто, — и Лена тихонечко хмыкнула себе под нос. — Да. Наверное, ты права. Тем лучше. — Пойду я, — спохватилась Лена. — Там суп на плите. Она скользнула в прихожую, разулась и пошла в кухню. Вода в кастрюле закипала, плавно превращаясь в наваристый бульон. Лена вымыла руки и взялась шинковать капусту, а от скуки иногда поглядывала в окно. За окном были ребята. Они дружно высыпали из беседки, окружили старую сливу и пытались теперь выманить Яшку. — Да не жрет он хлеб, — доказывал друзьям Олег. — Смотрите, как надо! Он подобрал под сливой специально припасенный для таких случаев прут, насадил на его кончик кусочек ветчины и, привстав на цыпочки, поднес к домику. Некоторое время ничего не происходило. Яшка — существо ночное и явно сладко дрых в недрах своего убежища. Но вскоре запах ветчины прокрался в его сон. Не прошло и минуты, как из домика высунулась умильная мордочка с черными глазками. Острые зубки схватили угощение, а затем Яшка снова спрятался, чтобы слопать вкусняху в уютной темноте домика. Ребята дружно заумилялись. Лена улыбнулась и стала снимать с кастрюли накипь. Рабочие давно размотали свой шланг и теперь просто стояли рядом, контролируя процесс откачки ила. Шланг мерно гудел, а потом вдруг захлюпал, заворчал. — Чего это он? — удивился один из мужиков. — Не знаю, — пожал плечами второй. — Засосал что-то. Может, комок водорослей каких. А на шланге тем временем раздулся шар размером с футбольный мяч, растянул гофру и медленно пополз по земле. — Ничего себе, у них тут водоросли, — заволновался рабочий. — Не порвется? — Не должно. Шар дополз до самой цистерны и с хлюпаньем всосался в нее. Из недр раздалось бульканье и какой-то печальный вздох. Мужики дружно пожали плечами. А Лена стала тереть морковку. Через час рабочие уехали, а суп был готов. Все дружно пообедали за одним столом, а потом разбрелись по даче. Папа отправился копать червей, мама занялась рукоделием, Петька и Дрюпин облюбовали стол для пинг-понга и теперь яростно сражались на ракетках, а Олег в очередной раз отправился шерстить книжные полки. Сама же Лена занялась поисками кота, который запропастился куда-то с самого утра. Она вышла во двор и позвала: — Васька! Кис-кис! Кот не отзывался. Пришлось идти и опрашивать свидетелей. — Ребят, — подошла она к Петьке с Дрюпиным. — Вы кота не видели? Найти не могу. — Не-а, не видели, — ответил Дрюпин. — А вы бы заклинание какое поисковое сообразили, — хихикнул Петька. — Что, все еще ведьмой кличут? — поморщилась Лена. — Ага, только теперь хорошей ведьмой. Вы ж Петровича от пьянства излечили. — Шуточки у вас, — фыркнула девушка и вернулась в дом. Сунулась в гостиную. В гостиной, прямо на полу, обложившись разнокалиберными томами, сидел Олег и счастливо чах над литературой. — Васька не знаешь, где? — спросила у него Лена. — А как же, знаю, — ответствовал Олег, не отрываясь от страниц очередной книги. — Он примус починяет. — А если серьезно? — Если серьезно, то не знаю. Ты иди, банку паштета открой, он сам и прибежит. Ни мама, ни папа кота тоже не видели. И паштет не помог, остался в кухне заветривать, а Лена пошла на второй этаж и поискала еще и там. Кота не было. Лена хотела уже спускаться вниз и еще покричать Ваську на улице, но заметила в конце коридора свет, льющийся откуда-то сверху. Лился он на небольшую, узкую лесенку, и Лена тут же смекнула, что это выход на каланчу, на которой она, кстати, за всеми делами так и не побывала. А сейчас вот люк в потолке был открыт. И, конечно, девушка тут же в него полезла. Она преодолела ступеньки и оказалась в небольшом квадратном помещении с окнами от потолка и до середины стены. За окнами простирался весенний разлив: река, несмотря на жаркую погоду, еще не успела войти в берега. Лена постояла немного, полюбовалась. Посмотрела и на другую сторону, где, как шляпки грибов, внизу виднелись крыши деревенских домиков, а чуть в отдалении над всеми крышами возвышалась церковная колокольня. Сама каланча, кстати, оказалась вовсе не пустой. Здесь были вещи предыдущего хозяина: какие-то рамы у стены; старый, выцветший торшер; пара потертых чемоданов с неизвестным содержимым; инвалидное кресло в углу, повернутое к Лене спинкой. При виде кресла Лена невольно вздрогнула. Вспомнила снова про старичка, что построил этот дом, но прожил здесь недолго. Для кого же он возвел эту каланчу? Сам ведь не мог сюда подняться, а каланчу сделал… — Васька, кис-кис, — позвала Лена, вспомнив, зачем вообще сюда явилась. Не только же по сторонам глазеть. — Мяу, — тихо отозвался Васька из инвалидного кресла. Лена подошла ближе и сверху взглянула на кота. Он лежал, свернувшись полукольцом вокруг какой-то картонной коробки. Кажется, из-под обуви. В коробке стопкой были сложены фотографии. — Скучаешь по нему, да? — тихо спросила Лена. — Мяу, — подтвердил кот. Тогда девушка протянула руку и аккуратно сняла со стопки несколько снимков. Стала смотреть. Увидела фото местной церкви, цветочную клумбу, какую-то улыбчивую собаку, маленького, хмурого Олега в дождевике. На обратной стороне каждой фотографии были подписаны даты. На последней, сидя в том самом инвалидном кресле, тепло улыбался старик. Усы-щетка смешно раздвинулись, у глаз залегли лучики-морщинки, а на плече пристроился маленький черный котенок. Одноухий. — Васька, — прошептала Лена одними губами, но кот услышал, поднял голову. У самых зеленющих глаз кота залегли в шерсти влажные канавки. Лена моргнула, ощущая противный ком в горле. Чтобы как-то отвлечься, перевернула фотографию. «Я и Вольдемар» было написано на обратной стороне. — Так ты Вольдемар? — спросила Лена у кота. — Мяу, — подтвердил он и снова уткнулся мордой в сиденье. — Значит, Вольдемар, — кивнула девушка. К вечеру гости разошлись по домам, а Лена, мама и папа сели пересматривать старые фильмы. И смотрели почти до полуночи, пили чай, смеялись. А потом разбрелись по постелям. Лена уволокла в свою спальню Вольдемара, залезла с ним под одеяло. Вольдемар замурлыкал свою песню. Не магическую, а самую обычную, какую мурлыкают все кошки. Но все равно Лена быстро заснула. Было тихо: никто не цокал по участку, не выл в кустах, не шуршал под окнами. Только откуда-то с болот иногда доносилось тоненькое «у-у-у-х!». Но Лена этого, разумеется, не слышала.КОНЕЦ
Посвящается Левашеву Владимиру Александровичу (16 января 1923 — 24 мая 2005).
