Тонкие материи

Императрица

— Он был великим человеком, — сказал Роше — чтобы хоть что-то сказать. Лея прибыла в замок Кимбольт на следующее утро после похорон Эмгыра, и с тех пор, как переступила знакомый порог библиотеки, не проронила почти ни слова. Она сидела в кресле — том самом, в котором позировала Фергусу, и мягкие солнечные лучи падали ей на плечи. В простом черном платье, с чопорно подобранными волосами юная Императрица казалась такой маленькой и хрупкой, что больше всего Вернону хотелось усадить ее к себе на колени и, прижав к груди, гладить по голове — в надежде, что под его заботливой лаской девочка хотя бы заплачет. С того страшного дня, когда в Империи едва не случился государственный переворот, прошло чуть больше недели. Вся страна погрузилась в траур после смерти бывшего Императора, но у Леи не было времени на то, чтобы предаваться скорби. Восстание Первого Советника удалось подавить — когда чары его спали, имперская разведка занялась выявлением других изменников, каждый день юной Императрице приходилось присутствовать на допросах, и было понятно, что расследование грозило затянуться на долгие недели. Теперь, когда лидера мятежа не стало, лишь немногие его сторонники открыто признавали, что поверили в его идеи и следовали за Риннельдором по доброй воле. Большая часть тех, кого удавалось вычислить, настаивала на том, что, как и Лея, находились под действием чар и не ведали, что творили. Без магической поддержки искренность их проверить было невозможно, и, едва восстановившись после пережитого, Лея была вынуждена заняться разработкой целого пакета реформ, касавшихся статуса и деятельности имперских чародеев. Прежний состав Совета был безжалостно распущен, и, по счастью, новые его члены не оказывали особого сопротивления необходимому законотворчеству. Мятеж Знающего обнажил давно назревавшую проблему — лишившись поддержки чародеев, Империя оказалась беззащитной перед лицом подобной опасности, и теперь Лее нужно было постепенно, шаг за шагом, возвращать магам Нильфгаарда их права. Процесс шел не слишком быстро, лояльность чародеев, много лет вынужденных мириться с ограничениями и народной нелюбовью, еще предстояло заслужить, но начало было положено. Кроме внутренних проблем, Лее приходилось разбираться и с внешними. Переговоры о статусе Темерии, отложенные на неопределенный срок, должны были все же состояться, и затягивать принятие решения дольше было нельзя. Народное недовольство на Севере нарастало, и юной Императрице необходимо было сказать свое последнее слово. Сам Роше, может, и рад был бы снова включиться в этот процесс, занять ту или иную сторону, разобраться в ситуации и помочь с решением. Но ему пришлось столкнуться с собственными проблемами, занявшими теперь все его время и мысли. Легко было догадаться, кто именно избавил Иорвета от долга перед Гюнтером. Только двое знали о договоре, кроме самих супругов, и Роше быстро сообразил, что спасителем его эльфа стал именно Фергус. Уходя из замка, Иан оставил не только расстроенного Айру и ключ от двимеритового браслета — в супружеской спальне Иорвет вскоре обнаружил письмо от сына, в котором тот сообщал, что отправлялся на поиски своего возлюбленного, не в силах больше мириться с неизвестностью. Родители провели целую ночь в мучительных разговорах о произошедшем, и Иорвет несколько раз приходил к выводу, что должен был броситься следом за сыном — найти его и вернуть домой. Они не знали, какую цену заплатил за свободу эльфа Фергус, но было совершенно очевидно, что Иану найти его было не суждено. — Если Гусик согласился занять место Эмгыра при Гюнтере, — рассуждал Иорвет, — то Иану он явится лишь затем, чтобы предложить очередную сделку. И Роше кивал, пока сердце его трепетало от страха за сына. Но разум человек старался держать холодным и трезвым. — Фергус исчез, ничего не объяснив, потому что не хотел втягивать в эту историю нашего сына, — заметил он, — принял весь удар на себя, и едва ли теперь захочет обрекать Иана на то, через что прошел ты. Он скорее предпочтет исчезнуть из его жизни вовсе, чем подтолкнет к роковому решению. — Если, став партнером Господина Зеркало, Фергус не потерял самого себя, — возразил Иорвет, — и тогда прежние чувства и убеждения стали ему чужды, а Иана ничто не защитит. Он согласится на что угодно, если это предложит ему Гусик. — Если это так, — со вздохом опустил взгляд Роше, — то мы уже опоздали — Фергус не стал бы медлить. Но мне кажется, Гюнтер согласился на его кандидатуру не потому, что ему нужен был безвольный раб. А Иан, поняв бесполезность своих поисков, сможет вернуться к нам. Иорвет посмотрел на него мрачно и задумчиво. — Ты действительно в это веришь? — спросил он негромко, и Вернон не нашел в себе сил солгать ему. — Я хочу в это верить, — ответил он. Оба они, несмотря на все разумные и логичные аргументы, которыми буквально забросали друг друга в ту ночь, готовы были, отринув их, отправиться на поиски сына — пусть и зная, что тот сделал свой выбор самостоятельно. И отправились бы — если бы не Айра. Из эльфских руин, в которых он спас новорожденную дочь Анаис, мальчик вернулся молчаливым и отстраненным. Несколько дней, то ли повинуясь запрету Иорвета, то ли по собственной воле, Айра провел в своей комнате. Он ни с кем не разговаривал, почти ничего не ел, а на попытки родителей расспросить его отвечал короткими отговорками. Роше догадывался о причинах подобного поведения. Магия, проснувшаяся в младшем сыне, меняла его, и Айра, оказавшись с ней лицом к лицу, должен был хоть немного пообвыкнуться с новыми способностями, осознать нового себя и принять решение. Разомкнутый двимеритовый браслет мальчик принес с собой из руин, и теперь он лежал на самом видном месте в его спальне, словно Айра хотел понять, не лучше ли будет вернуть его на место. Родители приняли бы это с радостью, но подталкивать сына к решению не хотели. Они оставили младшего в покое, но бросить его — как поступил Иан — конечно, не могли. И оба вынуждены были сделать выбор, которого и врагу бы не пожелали — выбор между двумя сыновьями. А, сделав его, Роше и Иорвет поддались самообману гораздо проще. Иан был далеко, о его судьбе они ничего не знали, но старший сын был уже взрослым, и сбегать из родного дома стало для него делом привычным. Вернону же оставалось лишь надеяться, что в своих поисках, на своем новом пути Иан не забудет, что двери и сердца родителей оставались для него открытыми. Лея встрепенулась и взглянула на Роше, нервно сжав пальцами черную ткань юбки на коленях. — Так странно, — вдруг заговорила она. Голос после долгого молчания звучал хрипловато и слабо, — все говорят мне, что самое страшное позади — но мне все еще страшно. — Я понимаю, Изюминка, — тихо подтвердил Роше, — заговор раскрыт, но с его последствиями разбираться придется еще долго… Лея покачала головой. — Не это меня пугает, — возразила она, — сперва мне показалось, что после смерти дедушки я осталась совсем одна, но быстро убедилась, что это не так. Лита спасла меня, доказала всем, что интересы Нильфгаарда для нее важнее собственных — и я предложила ей стать моей чародейкой-советницей. Это покажет прочим магам, что Империя готова изменить свое отношение к их ремеслу. Принцесса рода вар Эмрейс на высоком посту станет лучшим тому доказательством. Лита уже приступила к переговорам, она собирается в кратчайшие сроки восстановить Магическую Академию и надеется, что с годами она сможет соперничать с Аретузой и Бан Ардом. Я не слишком в это верю, но это — верный шаг на пути к согласию с чародеями. А проблемой бунтующих провинций занялась бабушка. Она уже напомнила тем, кто посмел хоть заикнуться о своей свободе, что их благосостояние полностью зависит от Нильфгаарда и его казны, а еще — от торговых союзов. Война — больше не решение проблем, теперь правят деньги. А бабушка знает в них толк. И иностранные партнеры — даже Редания — поддерживают ее. Никому не хочется оказаться в позиции Скеллиге двадцатилетней давности. И года не пройдет, как все соглашения будут заключены заново. — А что же Темерия? — не сдержавшись, спросил Роше. Анаис вернулась в Вызиму с новорожденной дочерью, и то, что она рассказала о произошедшем в Императорском дворце в день мятежа, лишь подтвердило общее мнение — мастер Риннельдор, надеявшийся захватить власть, хотел пресечь попытки Леи освободить королевство матери и развязать масштабный конфликт. — Я не стану ждать нового раунда переговоров, — качнула головой Лея, — король Виктор прислал в столицу своих послов — он принял решение добровольно покинуть саммит и не претендовать больше на включение Темерии в состав Северной Империи. А я решила придерживаться прежнего курса лишь с небольшими изменениями. Роше тихо хмыкнул — он знал, что курс этот больше не предполагал участие в политике его скромной персоны. Кандидатура Вернона была дискредитирована, именно она и послужила толчком к восстанию Риннельдора, и со скрытым облегчением человек понимал, что корона Темерии ему больше не светила. — Новой королевой станет моя сестра Лилия, — продолжала Лея, — договор с Империей гарантирует ей четырнадцать лет несменного правления, в течение которых никто ни в Темерии, ни извне, не будет иметь права ее сместить. Нильфгаард окажет королевству военную и экономическую поддержку, но кандидатуру регента при маленькой королеве они выберут сами. И я не сомневаюсь, кто именно им станет. Мама всю жизнь мечтала править свободной Темерией, и теперь я сделаю так, чтобы ее мечта сбылась. Я объявлю о своем решении сразу после коронации. Роше, пряча улыбку, кивнул. — Это справедливо, — согласился он. — Этого хотели и дедушка, и отец, — Лея снова потупила взор — упоминание Фергуса грубо прошлось по ее едва закрывшимся ранам. Вернон не знал, догадывалась ли Лея о том, что случилось с Гусиком, которого за несколько недель она успела крепко полюбить. Но сейчас она рассуждала о нем так же, как о покойном Эмгыре, и лезть в ее душу глубже Вернон не стал. Может быть, еще настанет время, когда Лея готова будет поговорить об отце и его исчезновении — но не сегодня. — Тогда чего же ты боишься? — мягко спросил он, все же протянул к девочке руку и погладил ее по колену. Лея, хмыкнув, посмотрела на него в упор. — Я не одна, — сказала она ровно, — но все равно боюсь одиночества. Она замолчала, и Роше не нашел, что ответить девочке. С этой бедой он едва ли мог ей помочь, но от ее пронзительного тона у него болезненно сжалось сердце. Даже Иан, избравший сомнительный путь бесполезных поисков, делал это ради того, кого любил всей душой, ради того, кто, скорее всего, принял судьбоносное решение, руководствуясь лишь любовью. А у Императрицы Леи, несмотря на заверения преданных сторонников, не было никого, кому она могла бы отдать свое сердце. Девушка быстро обмахнула увлажнившиеся глаза и снова взглянула на Вернона — на этот раз с бледной улыбкой. — Но я пришла не затем, чтобы жаловаться, — заявила она, — у меня есть предложение, от которого ты, должно быть, сразу откажешься. Но я хочу, чтобы ты сперва его хотя бы обдумал. Роше нахмурился, пристально посмотрел на внучку в ответ, но ничего не сказал. — После смерти Ваттье де Ридо разведка Империи находилась в плачевном состоянии, — продолжала Лея, — и последние события ясно это показали. Мастер Риннельдор у меня за спиной смог многое подмять под себя, а в нынешних обстоятельствах Нильфгаарду нужна твердая рука и верное сердце…- она запнулась, — нет, не так — это нужно мне, а уже потом — Империи. — Лея медленно поднялась из кресла, не сводя с Роше прямого решительного взгляда черных глаз, — Вернон Роше, я знаю, что все эти годы ты служил моему деду, но преданность твоя была отдана Темерии, и ей одной. Но Эмгыр доверял тебе, и в память о нем я предлагаю тебе должность главы Нильфгаардской разведки. На тот срок, который ты сам сочтешь нужным — я обещаю не удерживать тебя, если ты решишь сложить полномочия. Роше удивленно моргнул, потом, чуть помедлив, покачал головой. — Я уже занимал подобную должность при дворе Анаис, — напомнил он, — и оказался совершенно бесполезен, когда решил вернуться. Я устарел, Изюминка, моя бдительность притупилась, а от бумажной работы меня, честно говоря, клонит в сон. — Ты сам сказал, — поспешила возразить Лея, — Империи придется долго разбираться с последствиями заговора, и это не назовешь работой в мирное время. Если ты не готов приносить мне присягу — я на том и не настаиваю. Я предлагаю тебе должность, и вместо верности патриота, взываю к личной преданности мне. — Что скажут твои агенты на это? — спросил Роше, — если я не сменю гражданство и присягну Лилии, как моей королеве, едва ли мои подчиненные примут меня и поверят в мои намерения. — Всем известно, как долго и верно ты служил Эмгыру, — напомнила Лея, — и после того, что случилось, скорее уж в Темерии тебе начнут припоминать старые грехи. Новое правительство будет делать ставку на безусловный патриотизм, а твоя репутация, уж прости, оставляет желать лучшего. Роше досадливо поджал губы — жестокие слова Императрицы были, тем не менее, совершенно правдивыми. Но оставался еще один аргумент, с которым Лея тягаться была не в состоянии. — Я не могу, — пару мгновений помолчав, сказал Роше, — я люблю тебя, Изюминка, но есть те, за кого я в ответе, и их я не могу оставить, как тогда, когда служил Темерии. Лея хотела что-то ответить, но было видно, что возразить ей было нечего. Дверь библиотеки негромко скрипнула. Роше обернулся и увидел, как в комнату неспешно, легким шагом, как ходил по свежему снегу, почти не оставляя на нем следов, вошел Айра. Под удивленным взглядом Императрицы мальчик приблизился и встал перед ней — торжественно собранный, с непривычно серьезным выражением на бледном лице. Вернон заметил, что свой двимеритовый браслет обратно он так и не надел. — Прости меня, Лея, — обратился мальчик к Изюминке, и та ответила ему растерянным взглядом, — я подслушал ваш разговор, но сейчас решил вмешаться. Я знаю, почему папа не хочет принимать твое предложение, и думаю, что могу помочь тебе убедить его. Очень медленно под изумленными взглядами Роше и Леи Айра опустился перед ней на одно колено и протянул Императрице руку. — Лея вар Эмрейс, — проговорил парнишка торжественно, — я слишком низкого происхождения и не достоин даже думать об этом. Но я подумал — может быть, это и неважно? Тебе нужен друг, а моему папе — причина перебраться в Нильфгаард, не бросив ни меня, ни отца. И потому я прошу тебя стать моей женой. Лея, точно не поверила собственным ушам, перевела изумленный взгляд на Роше, но что тот мог ответить? От кого угодно он мог ожидать подобного предложения, но не от Айры. Сыну были чужды интересы, просыпавшиеся в мальчишках его возраста, он не интересовался девочками и никогда не обращал особого внимания на Лею. Неужто пробуждение магии так сильно сказалось на нем? В это, впрочем, можно было поверить — Роше, хоть и вырастил уже двоих сыновей-магов, так и не смог проникнуть в природу чародейства, понять ее и предугадывать ее эффекты. Кроме того, Айра ведь ничего не говорил о любви — пусть мальчик до сих пор не слишком понимал ценность чужой жизни, произошедшее в руинах могло изменить и это. Он спас малышку Лилию, он помог Анаис, а теперь, должно быть, хотел спасти и Лею, признавшуюся в собственном страхе одиночества. От одной этой мысли — такой привлекательной — на сердце у Роше вдруг потеплело. Лея по-прежнему молчала. Она опустила глаза на протянутую ей руку, но пока не решалась ее принять. И Роше решил вмешаться. — Как отец Айры и его законный представитель, — заговорил он серьезно, — я повторю его предложение официально, в присутствии свидетелей. И в вашей воле, Ваше Величество, будет принять или отклонить его. — Даже если ты откажешься, — снова вмешался Айра, — я все равно хочу просить разрешения перебраться в Нильфгаард — мне нужно учиться управлять своими магическими способностями, а Императорская Академия подходит для этого лучше, чем Бан Ард. Похоже, это его последнее замечание решило дело. Лея, робко улыбнувшись — как юная дебютантка, которую впервые пригласили на танец — осторожно сжала ладонь Айры в своей и потянула его вверх. Мальчик покорно поднялся, не сводя с нее посветлевших глаз. — Я буду готова выслушать твое предложение вновь после коронации, — объявила Императрица, — а до тех пор, Айра аэп Иорвет, будь моим почетным гостем в столице. И мальчик, просияв, кивнул — на этот раз с привычной беззаботной улыбкой.

Справедливость

Лита покрутилась перед зеркалом, недовольно нахмурилась и прижала ладони к уже весьма очевидной округлости живота. — Все словно сговорились — что ты, что мама, даже Мэнно, — досадливо проговорила она, — врете мне, что я с каждым днем становлюсь только краше, но я же вижу, что это неправда. А что со мной будет еще через пару месяцев, когда я стану такой же огромной и неповоротливой, какой была дурнушка? Регис, педантично собиравший свои инструменты после очередной процедуры, глянул на нее через плечо и мягко усмехнулся. — Твоими стараниями в моду как раз вошли платья с высокой талией и широкими юбками, — заметил он, — и ты можешь воспользоваться собственной блестящей идеей. Детлафф сошьет для тебя хоть сотню таких нарядов — стоит только попросить. Лита послала ему раздраженный взгляд, но потом, вдруг улыбнувшись, прижала ладонь к животу плотнее. Первые шевеления ребенка она начала чувствовать всего пару дней назад, и юной чародейке все еще сложно было поверить, что эти робкие движения внутри нее, легкие, как трепет крыльев бабочки, были признаками новой жизни. То, что произошло, до сих пор казалось невероятным, и даже Регис мог это объяснить лишь чисто теоретически — с докладом на эту тему в Академии он явно выступать был еще не готов. Друг рассуждал о переменах, произошедших в теле Литы, благодаря постоянным переливаниям крови, которые теперь производить приходилось чаще, чем прежде, чтобы юная чародейка не мучилась тошнотой и слабостью. Упоминал о том, что размножение их с Детлаффом вида вообще было областью, им не слишком изученной — с тех пор, как высшие вампиры пришли в этот мир, их численность лишь уменьшалась. Говорил Регис и об особой связи между Литой и ее возлюбленным, о живительной магии Золотого Сердца, которую чародейка так охотно впустила в себя — да много еще о чем. На тревожные вопросы Литы «А что, если он родится с крыльями?» и «А вдруг он высосет мою кровь изнутри?» друг отвечал лишь снисходительной улыбкой и заверениями, что не даст ее в обиду. Но каких бы теорий ни строил Эмиель, ясным — и все более очевидным с каждым днем — оставался единственный факт — ребенок в чреве Литы рос и креп. Поначалу девушка боялась, что беременность могла протекать быстрее, чем у обычных людей, или напротив — растянуться на долгие годы, чтобы плод, которого ждала почти бесконечная жизнь, мог вызреть и сформироваться. Но, к ее радости, все протекало ровно с той скоростью, с какой положено. За четыре месяца — по подсчетам Региса — Лита успела немного округлиться в талии, и все ее тело постепенно и плавно готовилось к появлению детеныша на свет. Чуть раздались и пополнели бедра, отяжелела и без того высокая грудь, и иногда, давая себе волю, юная чародейка чувствовала, как ее сердце наполняла теплая нежность к еще не рожденному младенцу — и это ощущение было, пожалуй, даже более удивительным, чем легкие толчки внутри. Прислушавшись и сосредоточившись, она могла слышать, как часто-часто билось крохотное сердце, и иногда, засыпая в объятиях Детлаффа, Лита старалась сосчитать эти удары, боясь сбиться, поймать фальшь в ровном уверенном ритме. Но дитя росло — и вместе с ним росла любовь Литы. И хотя в ней, вместе с новой жизнью, зародилось новое, незнакомое, неосознанное пока до конца глубокое спокойствие, внешние обстоятельства, в которых юная чародейка играла не последнюю роль, совсем ему не соответствовали. Империю после восстания Риннельдора продолжало лихорадить. Юная Императрица Лея вместе с новыми советниками старалась взять ситуацию в свои руки — новый глава разведки, небезызвестный Вернон Роше, приступил к своим обязанностям с таким рвением, словно долгие годы экономил силы, берег их именно для такого случая. Суды над предателями проходили едва ли не каждый день, и маленькая правительница выносила один приговор за другим. Лита, не вовлеченная в этот процесс, занималась своими делами — налаживать контакты с запуганными, разрозненными, недовольными чародеями оказалось сложнее, чем ей казалось поначалу. И неожиданно на помощь девушке пришла бывшая наставница. После случившегося на ступенях дворца Лита боялась, что Филиппа, чьи планы глупая ученица так неосмотрительно нарушила, объявит ее своим врагом. Но милсдарыня Эйльхарт явно почувствовала, откуда дул ветер, и решила, что худой мир был Редании выгодней доброй ссоры. Официально Ложа в дела Империи не вмешивалась, но влияния чародеек вполне хватало на то, чтобы убеждать нильфгаардских магов выходить из подполья и присягать Императрице. Лита не заблуждалась — ее собственное имя, конечно, имело значение и вес, но слово юной чародейки пока стоило довольно дешево. Чародеи боялись надеяться на улучшение своего положения, и принцессе приходилось прикладывать массу стараний, призывать на помощь все свое красноречие, чтобы переубедить их. Восстановленная Магическая Академия Нильфгаарда получила особый статус, по примеру Северных Университетов, но до независимости Аретузы ей было еще далеко. С помощью Маргариты Ло Антиль, однако, удалось пригласить в первом семестре нескольких преподавательниц, чтобы они своим примером показывали, что у Академии был большой потенциал. Лита, ставшая при Лее советницей, не собиралась лично взбираться на профессорскую кафедру, но лекции новых учительниц посещала с удовольствием — не только «торговала лицом», но и впитывала знания, до которых до сих пор ее ум не дотягивался. За спиной юной чародейки время от времени еще были слышны злые разговоры — кое-кто в окружении Леи болтал, что добрая тетушка помогала племяннице Императрице исключительно из соображений собственной выгоды. И бесполезно было доказывать им, что Лита не только вправду хотела помочь чуть не свергнутой девчонке, за свободу которой едва не поплатилась собственной жизнью, но и исполняла волю почившего отца, по которому до сих пор каждый день тосковала. Эмгыр знал, что Лея была ему не родной, и все равно любил и воспитывал ее, лелеял и защищал — и Лита собиралась продолжить то, что он начал. А расцветавшей в ней незнакомой и непонятной любви теперь вполне хватало на то, чтобы Лея начала ей даже нравиться. Империю лихорадило — но никто не сомневался, что буря должна была стихнуть, и не за пару месяцев, так за пару лет положению Нильфгаарда суждено было вновь утвердиться. Лея, прилежная ученица своего великого деда, была готова всю себя жертвовать ради этого — и Лите грустно было осознавать, что на это юной племяннице было отпущено всего четырнадцать лет. Они с Регисом договорились никому не рассказывать о том, что произошло в Тронном зале. Лита и словом не обмолвилась о встрече с Фергусом, а малышку Лею убедила, что тот, кого она видела в коридоре у покоев деда, был лишь магическим мороком, остаточным эффектом магии Риннельдора. Лея была совсем не глупа и могла бы подвергнуть слова чародейки сомнению, если бы сама не хотела верить, что отец ее просто в очередной раз сбежал — но все еще мог вернуться к ней откуда-то издалека. И Лита решила оставить девочке ее безоглядную нелепую веру. Регис сказал, что проблему краткости отпущенной Императрице жизни он постарается решить за последующие годы — тем более, что его позиция при дворе осталась неизменной. Его услугами лекаря теперь пользовались и Лита, и сама Лея. А в способностях друга юная чародейка ни секунды не сомневалась. В дверь постучали — громко и требовательно. Лита, снова увлекшаяся разглядыванием собственного отражения, даже вздрогнула от неожиданности. Регис, тонко улыбнувшись, подхватил свой алхимический ящичек и отступил в тень. В покои юной чародейки, не дождавшись приглашения, вошла Анаис. Низвергнутая королева Темерии была одета на удивление торжественно, хотя выбранное ею платье — конечно, голубое и с лилиями — сидело на ней, как седло на айгуле. Лита, хоть и стояла перед зеркалом в одном исподнем, повернулась к незваной гостье, гордо выпрямившись и вскинув голову. — Добрый день, Ваша Милость, — церемонно поприветствовала она дурнушку, но та лишь отмахнулась свободной рукой — вторая была занята объемным свертком. — Оставь эти глупости, Лита, — заявила Анаис, — после того, что случилось, мы вполне можем перейти на «ты». Юная чародейка, секунду посомневавшись, примерив высказывание дурнушки к собственной гордости, наконец покладисто кивнула. — Ты пришла меня поторопить? — спросила она сдержанно, снова глянув в зеркало. Волосы Литы были в полнейшем беспорядке. Лицо, хоть и сиявшее румяной свежестью, нуждалось в нескольких дополнительных штрихах, а уж о наряде и говорить было нечего. Те, что Лита предпочитала обычно, стали ей безнадежно тесны, и, примеряя их, юная чародейка не могла не злиться на невинное дитя в утробе и на того, кто был виноват в его появлении. — До коронации еще почти два часа, — напомнила Анаис, — ты успеешь и губы накрасить, и речь выучить. Я же пришла, потому что так и не успела толком поблагодарить тебя. Лита удивленно изогнула бровь. Когда она объявила королю Виктору, что возвращается в Нильфгаард, тот потратил едва ли не полчаса на благодарности за помощь возлюбленной и малышке Лилии и заверения в дружбе. Этого Лите казалось достаточно, чтобы считать инцидент исчерпанным — а дружба короля Редании была скорее нужна Лее, а не ее советнице. Но у Анаис, как обычно, было собственное мнение на этот счет. — Тебе не за что меня благодарить, — ответила Лита с достоинством, — если бы не я, так Ложа непременно спасла бы тебя. Ани серьезно покачала головой. — Если бы не ты, я бы родила мою дочь в Императорской темнице, и едва ли нашелся бы кто-то, желающий помочь мне, — сказала она, и тон ее звучал удивительно искренне, — Лилия бы не выжила — а, может, и я умерла бы вслед за ней. Ты спасла нас, Лита. И я этого не забуду. Юная чародейка медленно кивнула и улыбнулась. — Расскажи об этом своей дочери, когда она, надев корону, задумается, как вести себя с нильфгаардскими послами, — заявила она, — а мне — ты ничего не должна. — О, это не так, — внезапно широко улыбнулась Анаис и протянула Лите свой увесистый сверток, — прими этот скромный дар. Я подношу его от всего сердца. Юная чародейка приняла сверток из рук дурнушки, быстро дернула узел на бечевке и развернула плотную ткань. Платье было почти точной копией того, что для Анаис по приказу Литы сшил Детлафф перед балом в честь дня рождения Леи. Тяжелый темно-зеленый бархат заструился водопадом, и чародейка, разглядывая наряд на вытянутых руках, замечала и аккуратную точность швов, и умеренный блеск золотой отделки. — Конечно, его сшил не такой искусный мастер, как твой супруг, — тихо пояснила Анаис, — но мои портные старались, как могли. Я слышала, красное ты больше не носишь — но и этот цвет будет тебе к лицу. В порыве внезапно нахлынувших чувств Лита прижала платье к груди и посмотрела на дурнушку сквозь мутную пелену подступивших к глазам слез. Та, явно не ожидавшая подобной реакции, нахмурилась и ступила на шаг ближе. — Лита, — неуверенно и растерянно сказала Анаис, протягивая к чародейке руки, — ты чего? Не плачь. — Ох, Ани, — девушка все же позорно всхлипнула, но тут же утерла глаза ладонью, постаралась светло улыбнуться, — оно превосходно. — Позволь, я помогу тебе одеться, — ответив на ее улыбку, произнесла Анаис, — помощь тебе, конечно, пока не слишком нужна — но, поверь моему опыту, очень скоро это изменится. Лита подняла глаза к потолку. — Умоляю, не напоминай, — взмолилась она, но протянула платье дурнушке, — и как у тебя хватало отваги появляться на людях с таким пузом? — Поверь, — пророческим тоном ответила Анаис, — скоро узнаешь, Лита.

Влюбленные

Иан вышел из портала, и ледяной соленый ветер тут же подхватил его волосы, попытался проникнуть под полы плаща и обжег лицо. На Большой Земле весна уже вовсю вступала в свои права, но здесь, на Скеллиге, зимние морозы еще и не думали отступать. Со стороны деревни доносился привычный гул голосов и запах печного дыма — и Иан, прикрыв глаза, позволил себе насладиться странным и прежде неведомым ощущением. Он вдруг почувствовал, что после долгого путешествия наконец возвращался домой. После того, как Гусик бросил его, эльф искал его повсюду. Из отцовского замка он отправился в Бан Ард, оттуда — ничего не добившись — в Нильфгаард. В столице Империи необходимо было соблюдать полную скрытность — бывший учитель Иана Риннельдор прочно захватил власть, и его глаза и уши, казалось, были повсюду. Попадаться в его поле зрения Иан не собирался, но и никаких полезных сведений о местонахождении Фергуса все равно не нашел. Из Города Золотых Башен, однако, эльф впервые послал письмо родителям — второе после того, что оставил у Иорвета под подушкой. Иан написал, что с ним все в порядке, просил не искать себя и не рвать сердце. Он сделал свой выбор — как поступал множество раз до того. Не указав обратного адреса, Иан, тем не менее, пообещал родителям, что будет писать им по мере возможности, и с тех пор держал свое обещание. Вернон и Иорвет получали от него послания из Оксенфурта и Новиграда, где Иан расспрашивал о господине Гуусе Хиггсе моряков в порту и усталых пропитанных спиртом корчмарей. Он писал родителям из Венгерберга и Марибора, куда явился почти в отчаянии, и в последнем послании известил родных, что собирался вернуться на Скеллиге. К тому моменту, когда Иан взошел на торговый корабль, плывущий на острова — первый после долгой зимы — он почти потерял надежду. Гусик исчез, словно его никогда не существовало, и даже имя его — и настоящее, и фальшивое — было стерто из людской памяти. Ни расспросы, ни магия не могли помочь, и эльф решил, что, если и на Скеллиге ничего не обнаружит, то останется на Фаро — в доме, где они с Фергусом провели четырнадцать спокойных лет — самых счастливых в жизни Иана. Взмахом руки эльф набросил на себя Уловку Сендриллы, став той, что была хорошо знакома жителям Харвикена. Если уж его ждала одинокая жизнь на островах, то, по крайней мере, Иоанне не пришлось бы вновь знакомиться с местными и доказывать им, что она была им не чужой. Первыми у самых ворот деревни его заметили мальчишки — Иан помнил их, потому что почти всех первым брал на руки, когда они появлялись на свет. И, похоже, дети тоже не забыли добрую Иоанну. С радостными криками они обступили целительницу, хватали ее за руки и увлекали за собой. На шум вышли и взрослые — очень скоро Иан оказался буквально окружен веселыми приветливыми людьми, которые наперебой принялись расспрашивать Иоанну, где ее так долго носило, и увенчался ли успехом их с мужем поход в рощу Фрейи. Эльф, борясь с подступившими слезами, отвечал, что господин Хиггс пропал, и бедная Иоанна осталась совсем одна — и даже Фрейя не смогла ей помочь. Заботливые взволнованные женщины повели его в хату старосты, накормили и буквально искупали эльфа в своем искреннем сочувствии. Иан робко надеялся, что хоть кто-то из них мог что-то слышать о Гусике, но, конечно, надежды его оказались тщетны. Женщины причитали, кое-кто даже укорял безмолвных богов за жестокость — но господин Хиггс на Фаро не появлялся, как, должно быть, и на прочих островах архипелага. Желая отвлечь печальную целительницу от ее горя, жена старосты предложила Иоанне остаться в их доме. Места хватит — говорила она, а покинутой супруге будет, по крайней мере, не так одиноко. Но Иан твердо отказался. Он хотел вернуться домой — в далеком детстве папа учил его — заблудившись в лесу, самым разумным было оставаться на одном месте и ждать спасения. И эльф, чувствуя, что впервые в жизни по-настоящему заблудился, собирался последовать его мудрому совету. Иоанна отказалась от сопровождения, сказав, что сама могла добраться до побережья к своей хижине, и женщины взяли с нее слово, что завтра она вновь вернется в деревню. Иан дал это обещание легко — среди этих бесхитростных знакомых людей он впервые за долгие недели пустых поисков почувствовал себя лучше. Эльф боялся, что оставленное много месяцев назад жилище окажется разоренным, но, подойдя к хижине, с удивлением заметил, что дом их не просто остался нетронутым — похоже, жители деревни, дожидаясь возвращения супругов, проявили соседскую инициативу. На двери он увидел новые сверкающие петли — явно работу местного кузнеца. Стены были заново выкрашены, а внутри обнаружился безупречные порядок — кто-то из женщин постарался, чтобы жилище не пришло в запустение. В кухонном шкафу Иан нашел залежи вяленной рыбы, в бочке у выхода — запас свежей воды, а на кровати — чистое белье, вытканное заботливыми руками деревенских девушек. К горлу подкатил тугой соленый комок. Иан поспешно сглотнул и обмахнул глаза руками. Он был дома — и здесь не хватало лишь одного — Фергуса. Его картины — те, что возлюбленный оставил, уезжая — стояли аккуратной стопкой в углу, укрытые плотной тканью. Деревенские понятия не имели, как правильно их хранить, и от морской сырости и мороза краски на холстах потускнели и потрескались. Иан медленно перебирал одну картину за другой, и мысленно припоминал каждый момент, когда Фергус наносил на них последний мазок. Вот закатное небо опалило огромное северное солнце — Гусик долго подгадывал момент, чтобы запечатлеть вечернюю зарю во всей красе, ругался на тяжелые штормовые облака и просиживал часами на утесе под порывами жестокого ветра, чтобы закончить работу. Вот в голубых сумерках к песчаному берегу причаливала маленькая лодка — Ульф, деревенский рыбак, однажды приплыл к ним, чтобы поделиться уловом, и Гусик заставил его проторчать на борту битый час, пока не запечатлел его во всех подробностях. Вот крупными хлопьями опускался на лесную тропу первый настоящий снег, и по ней, сгибаясь под ветром, шагала одинокая закутанная в плащ фигура — Иоанна спешила домой. — Ох, Гусик, — почти не осознавая, что говорил это вслух, прошептал Иан, — где же ты? Неожиданно эльфа охватил гнев — возлюбленный предал его, оставил одного, ничего не сказав, принял решение после того, как они поклялись друг другу ничего не скрывать. Иан оттолкнул от себя картину, рывком поднялся и закрыл лицо руками — слезы жгли глаза. — Ты поклялся! — крикнул он в пустоту комнаты, — ты поклялся принадлежать мне! Темнота в углу едва заметно дрогнула — пелена застилала взгляд Иана, но он уставился туда, стараясь разглядеть, что это было. Неужто в их отсутствие в доме завелись крысы? Хотя, как им было выжить в такой мороз в пустом доме?.. — Фергус, — почти не слыша собственного голоса, позвал Иан. Он появился из мглы — точно шагнул из соседней комнаты. Бледное родное лицо обрамляли белесые кудри, а черные глаза смотрели с невыносимой жестокой нежностью — обманчивый морок не должен был смотреть так знакомо. Разум Иана играл с ним злую шутку, и от понимания этого захотелось закрыть глаза и никогда их больше не открывать. — Иан, — произнесло видение, — что ты натворил? Ладони Фергуса были живыми и теплыми — из плоти и крови — и эльф сжал их трясущимися ледяными пальцами. Возлюбленный смотрел печально и прямо, но уже через мгновение улыбнулся. — Он знал, что так и будет, — прошептал он, и Иану не нужно было объяснять, кого именно Гусик имел в виду, — что бы со мной ни происходило, одно оставалось неизменным — моя любовь к тебе и брачные клятвы. И тебе хватило ума воззвать к ним, хотя я так долго сопротивлялся и старался держаться от тебя подальше. Все было зря. — Гусик, — губы Иана дрожали. Он подался вперед, и у поцелуя — казалось, самого первого за всю жизнь — оказался привкус морской соли. Или его собственных слез — эльф не понял. — Я взял другое имя, — ответил Гусик мягко, когда они отстранились друг от друга, — Фергуса вар Эмрейса больше нет. А называться Гуусом Хиггсом не хуже и не лучше, чем как-то еще. — Гусик, — упрямо повторил Иан, снова перехватив его взгляд, — я нашел тебя. — Я выкупил долг твоего отца, — со вздохом проговорил Фергус, — ради тебя, любовь моя. Но Иорвету все же суждено заплатить свою цену. — Ты останешься со мной? — с жаром спросил Иан, которому совсем не хотелось разбираться в словах, которые произносил Фергус. Его возлюбленный был перед ним — живой и настоящий, такой же, каким был, когда они впервые поцеловались, сидя на смятой постели в Вызимском дворце бесконечно много лет назад. А как именно это произошло — было совершенно неважно. — Если ты захочешь, — качнул головой Гуус Хиггс, — но тогда и тебе придется остаться со мной. Иан растерянно моргнул. Он слышал, что в эти простые слова Гусик вкладывал куда больше смысла, чем могло сперва показаться, и на миг эльфу вдруг стало мучительно страшно. У черной бездны в глазах возлюбленного не было дна. Но Гусик улыбнулся — и все сомнения Иана разом рассеялись. — Я останусь с тобой, — прошептал он, наклонившись вперед и прижавшись лбом к его лбу, — я буду с тобой до конца моих дней — как однажды поклялся. Возлюбленный помолчал еще пару мгновений, а потом его руки обняли Иана за плечи, и эльфу показалось, что вместе с этим касанием из него вытекает жизнь — та, к которой он привык, чтобы уступить место новой. Пугающе неизвестной. — Да будет так, — произнес Гуус Хиггс, и Иан, обновленный и враз успокоившийся — ответил ему нежной улыбкой.