Тепло твоих рук

      — Сергей Борисович, там… — небрежные каштановые пряди падали на лицо запыхавшейся девчонки-девятиклассницы. Её голос срывался, немного пищал, что было совсем не по её возрасту. Ученица явно была напугана тем, что ей пришлось увидеть в зале, и это заинтересовало мужчин. — Там Громов Шастуна избил! — вдруг произнесла девчонка, и учителя тут же напряглись, округлив глаза. Дело плохо. С Шастуном и с его здоровьем шутить нельзя, как они могли такое допустить? Когда Матвиенко встряхнул головой, прогоняя моральный ступор, Арсения рядом не оказалось. Как он смог раствориться в воздухе со скоростью пули? Но это сейчас не так важно, важно помочь бедному мальчишке, ведь проделки Громова — штука страшная. — Где? — всё ещё до конца не владея собой, переспросил физрук, а после направился вслед за ученицей, с каждым шагом ускоряясь. В спортзале было жарко и шумно. Вокруг ученика собралась толпа одноклассников и таких же прогульщиков, как и девочка-девятиклассница Катя, возможно выскочивших из раздевалок, когда те услышали шум. — Снимай! Давай, снимай… — кричал один другому, пытаясь запечатлеть всё происшествие в самых мелких деталях. Если они вообще считают это происшествием, а не забавой. — Быстро разошлись! — тяжёлым басом прокричал физрук. Большая часть ребят расступилась, и Серёжа увидел Антона. Вымученного, сжавшегося в комочек, с необычным для его цвета кожи светлым багровым оттенком. А рядом на колени пал Арсений. Да, это был он, и Серёжа очень удивился. Физик с осторожностью пытался привести парня в себя, разговаривая с ним, обращая внимание на себя, и говоря, что всё в порядке. — Арс.. сений Сергеевич? — Серёж, подойди пожалуйста, — правильно, к чёрту официальность… Сейчас было абсолютно неважно, как Арсений назовёт коллегу, ведь дело абсолютно не в этом. Мужчина заметил этот взгляд. Эти промокшие за пару минут виски. Учащённое дыхание… Арсений переживал за мальчишку. Он наконец искренне почувствовал что-то, проявил эмоции, позволил им владеть собой. Серёжа не мог не заметить подобное, даже в такой серьёзной и откровенно трэшовой ситуации, как сейчас. Поэтому он готов сделать что угодно, пойдёт на любую авантюру, только бы Арс продолжал чувствовать. Волнение за друга совсем не кстати овладело учителем, но спустя полсекунды он смог вернуться обратно в реальность, искренне желая помочь ученику, не из-за страха выговора, а из-за учительского долга. — Антон… Ты как, Антон? — мужчина подбежал к другу и присел к обездвиженному телу на корточки. Антон не ответил, и физрук поднял взгляд на голубые глаза напротив, ожидая от коллеги вердикта на счёт всей ситуации. — Серёж, я… — физик склонился ближе к уху, которое в силу роста Матвиенко было намного ниже, и продолжил, — я хочу сам разобраться с ним. Ты сможешь помочь? Выведешь остальных из зала? Заставь их сесть в раздевалках или в малый зал отведи… да куда угодно, чтобы они просто ушли… Сможешь? — физрук быстро согласился, тем более, что Арс является классным руководителем десятого «Б», и имеет основания заняться этим вопросом. Серёжа доверял другу и знал, что Арс не пойдёт на глупость, а позаботится о здоровье подопечного. — Да-да, конечно. Ты же знаешь, что у него алл… — Да, знаю. Сергей Борисович без труда поднялся на ноги и приказал каждому покинуть этот зал и занять малый, тот что находится в другом крыле. Ученики печально перебирали ногами, наверняка жалея о том, что принимали участие в этом беспределе и теперь направляются на воспитательную беседу, возможно и не последнюю после такой ситуации. Одним из последних мимо физрука прошёл Громов. Он с высокомерной ухмылкой взглянул в глаза учителя, будто ничего и не сделал. Захотел бы и показал Сергею Борисовичу средний палец, и бровью не поведя. В голове Матвиенко резко появилось желание вмазать Глебу по лицу со всей дури, да вот статус не позволяет… А ведь было бы заслуженно. Сквозняк хлопнул дверью, и во всём спортзале повисла гробовая тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами Антона. Арсений не мог оторвать взгляд от того, как из красных опухших глаз одна за другой катились слёзы, покрывая солёной жидкостью незажившие раны на щеках. — Почему ты плачешь? Тебе больно? — слегка дрогнувшим голосом, спросил физик, на что парень покачал головой в стороны. — Н-нет… Мне тупо обидно. Я беззащитный, словно новорожденный младенец, из-за этой тупой болезни, которую выдумал мой мозг сам. А я даже ничего не могу сделать с этим. Я мог бы хорошенько вмазать этому мажору в ответ, но у меня нет возможности! Он всхлипнул, всё также глядя в высокий белый потолок, словно высматривая в нём лик Святого, хоть он там никогда и не появится. — Антон, посмотри на меня… — подросток направил рассеянный взгляд на учителя и замер в ожидании. Внезапно в зале стало очень тесно, и многократное эхо исчезло. В помещении словно погас свет, и лишь один прожектор освещает учителя и ученика. Казалось, кто-то вот-вот выйдет из-за кулис и гордо объявит «Акт второй, сцена первая», а герои и декорации поменяются. Но нет, это совсем не драма, не трагедия, не комедия… Это жизнь, в которой нет четвёртой стены, сломав которую, можно увидеть завороженных зрителей. Здесь всё настоящее и живое. Здесь потерю нельзя отменить, зачеркнув строчку в сценарии. И каждое воспоминание ценнее чьей-то придуманной боли из книги или фильма. Удивительно, что двое потерянных, обиженных жизнью человека одновременно смогли это понять. — Антон… Я хочу вытереть твои слёзы, но я не могу. Вытри их сам, а я лишь скажу, что всё будет хорошо, потому что я рядом, и я не дам тебя в обиду. Ты слышишь? — слёзы так и не переставали спадать с лица подростка на твёрдый деревянный пол, но теперь это не слёзы обиды или негодования. Это слёзы неверия в хорошее. В то, что слова, только что произнесённые учителем — это правда, а не галлюцинации или сон. — Я здесь. Тебе просто нужно поверить, — словно читая мысли подростка, продолжил Арсений. Арсений со страхом тронул живот парня, накрытый тонкой футболкой, и он не ускользнул и не промычал от боли. Уже более смело мужчина положил на впалый живот всю ладонь и чуть заметно погладил. — Я чувствую, что вы рядом, — успокоил себя и учителя парень. Он вытер слёзы о широкий рукав футболки и с облегчением выдохнул. — У тебя болит что-то? Может, голова кружится или тошнит? — Антон отрицательно покачал головой. — Только немного задыхаюсь, но это, наверное, из-за переживаний. Мужчина кивнул в знак согласия, потянулся к запястью Шастуна, и в последний момент одёрнул руку, слегка ударив себя по голове. — Прости, я по интуиции хотел проверить твой пульс. Наверное, лучше пойти к медику и там уже… — Арсений Сергеевич. Пожалуйста… Помогите мне, если правда хотите помочь, — единственное, что сейчас виднелось на заплаканном лице недотроги — страх. Страх чего-то, а чего именно Арсений пока знать не мог и был готов выслушать подростка, дабы понять, что его беспокоит, а после этот страх прогнать. — Я помогу тебе. Скажи, как. — Пожалуйста не ведите меня к медику. Очень прошу! И в скорую не звоните. Просто… отвезите меня домой. Я себя правда хорошо чувствую, не надо к врачам… — на глаза снова навернулись слёзы, и мужчина едва не заплакал вместе с учеником, но подобного позволить себе не может. — Стой, не плачь пожалуйста. Вытри слёзы… Успокойся… — Арсений стянул с себя пиджак и укутал им сидящего на полу подростка, после чего ободряюще приобнял его за плечи и сел рядом. — Почему ты не хочешь в больницу? — Я не могу сказать. Просто не нужно, иначе будет ещё хуже, чем сегодня было с Глебом. И мне страшно из-за этого… — парень повернулся к учителю, заглядывая в самую глубину его глаз. Он робко коснулся его коленки, обтянутой чёрной джинсой, дабы вызвать какой-то импульс… взаимопонимание… Антон был готов на всё, лишь бы не возвращаться в ту преисподнюю, которую все так привыкли считать храмом спасения. — Вы же пообещаете не отдавать меня в Их руки? Обещаете? Глядя в эти зелёные, цвета молодой хвои, роговицы, слыша эти слова, перебиваемые постоянными всхлипами, чувствуя это слабое прикосновение на своей ноге, мужчина не мог отказать ученику. Да, это противоречит всем нормам, и Арсений обязан вызвать скорую помощь или хотя бы показать ученика медику, но как он может это сделать, когда буквально психика и так измученного болезнью подростка висит на волоске? — Глядя в глаза, скажи… Ты мне не врёшь? Тебя точно ничего не беспокоит? — Антон напрягся, но взгляд не отвёл. — Глядя в глаза, отвечаю, что нет. Арсений выдохнул и наконец улыбнулся. Ведь поверил. Как в такой ситуации не поверишь? Антон вызывал доверие и симпатию с самого начала их знакомства, ну а сейчас он и вовсе искренен. Мужчина ещё ни разу не видел его таким. Парень с неверием вгляделся. «Странно… Мне кажется, или я впервые вижу его улыбку?» — заметил Антон, но виду не подал. Просто исподтишка любовался, ведь Арсению улыбка идёт. Очень идёт.

***

— Ты не можешь всё бросить и пойти напролом в спортзал, сам знаешь. Или хочешь отхватить от Сергея Борисовича? — Ты не понимаешь, что я сейчас чувствую… — Дима Позов сидел на самом краю лавочки, пытаясь прожечь взглядом дыру в деревянном полу малого зала. Ему было пофиг на остальных одноклассников и на дисциплинарные лекции от Сергея Борисовича, ему нужно успокоение, ведь чувство вины просто ужасно гложет его. — Уверен? Я поэтому и подсела к тебе. Выглядишь просто ужасно, — не церемонясь, девчонка приобняла подростка за плечи. Дима препятствовать не стал. — Как ты не побоялась всё рассказать учителю? — Я глупая, по-твоему? Прогуливала урок в раздевалке, потом слышу: крики, оры. Сперва забила, ведь в нашей школе такое постоянно происходит… А потом подумала, что всё-таки лучше проверить. Вышла, увидела на полу Шастуна, потом Громова, который пинал его по животу ногами. Это был пиздец… — девочка приложила ладонь к лицу, не желая вспоминать увиденное. — Как я могла не рассказать? Он бы его до смерти запинал, пока остальные изображали из себя папарацци. — Позов и Добрачёва, хватит шептаться! — громкий басистый голос оглушил подростков, от чего оба подпрыгнули на месте. — Я вообще не понимаю, почему мы тут сидим вместе с этими..? У нас же есть алиби, спросите у восьмого «А», они подтвердят, что мы были в раздевалках. — Добрачёва, я сейчас говорю не о Громове и Шастуне, а о дисциплине, ведь это уже не первый случай. Послушать не помешает, — Дима наконец оторвал взгляд от пола, направляя его на физрука. — А лучше бы о Громове и Шастуне поговорили… — Дима выпрямил спину и уже с некой гордостью смотрел на учителя, пусть и снизу вверх. Вставать перед ним смелости пока не нашлось. — На счёт этого будет разбираться директор, не я. Моя задача — не дать подобному повториться. Шастуном сейчас занимается классный руководитель. Так что лучше отсидите молча оставшиеся десять минут и пойдёте на уроки спокойно, — закончив, физрук невольно закатил глаза и оторвался от неприметного угла, в который вжались десятиклассник и девятиклассница. — Меня, кстати, Катя зовут. Думаю, у нас уже есть основания для знакомства, — девочка оглянулась и протянула подростку ладонь. Гул возмущённых подставой от Глеба десятиклассников нарастал. Поз недовольно цокнул, а на рукопожатие ответил. Девочка казалась ему единственным адекватным человеком во всём зале. — Согласен. Дима. Фамилия Позов, поэтому меня часто зовут Поз. Ты тоже можешь. Катя хихикнула, разъединив рукопожатие. — Не вини себя, Дим. Сам слышал, что Арсений Сергеевич займётся Антоном, так что тебе не о чем переживать. — Очень на это надеюсь.

***

Улица встретила Шастуна не очень приветливо, перебивая весь свежий аромат лёгких осенних заморозков запахом дешёвых сигарет и никотина. Да, Антон курит, но не всякое дерьмо, от которого единственное желание — сблевать. Он сморщил нос и обидчиво отвёл взгляд от учителя, рассматривая давно выцветший плакат на крыльце с надписью «Добро пожаловать». «Добро пожаловать в ад», — с усмешкой подметил для себя парень. — Почему ты обижаешься? — поинтересовался физик, замечая реакцию школьника. Как такую обиженную моську не заметить? — Я не хотел, чтобы вы несли меня до самой парковки, — жаловался Антон. Мужчина закатил глаза. — Ты сказал, что у тебя в глазах плывёт. — Это из-за слёз. — А ещё, что болят рёбра. — Поболит, да перестанет. — Антон, хватит паясничать. Ничего такого в этом нет. Все на уроках, тебя никто не заметит. Арсений остановился и чуть подбросил подростка, переставляя руку поудобнее. Поверх футболки на плечах Антона надет пиджак и куртка из гардероба, которая была настолько тонкой, что через неё можно было спокойно почувствовать лёгкую дрожь рук от холода. — Потерпи немного, скоро до машины дойдём. Тонкий лёд под ногами устрашающе хрустел. Антон с ужасом осознавал, что Арсений Сергеевич в любой момент может поскользнуться и рухнуть вместе с ним на бетон. Оставалось надеяться, что этого не случится. — С тобой всё в порядке? В смысле, ты не чувствуешь меня?.. — с опасением спросил преподаватель. Антон покачал головой. — Нет. Точнее чувствую, но одежда не даёт вам коснуться кожи, так что всё нормально. Парню было так приятно осознавать, что в кой-то веки о нём кто-то по-настоящему беспокоится. Спрашивает о самочувствии, об ощущениях, пытается всеми силами помочь… Антон отвык ощущать на себе неравнодушие и, как оказалось, это ещё прекраснее, чем он себе иногда представлял. Парень наблюдал за мимикой Арсения и ощущал, как внутри распускаются цветы. Внутри каждого из них. Сегодня лёд действительно треснул. Лёд, что мешал Антону верить в чудо, а Арсению проявлять эмоции. Они спасли друг друга, сами того не осознавая. — Можно я покурю?.. — интуитивно спросил парень, но тут же об этом пожалел. Арсений строго глянул на Антона исподлобья, и так ничего не ответив, принялся усаживать его на пассажирское место. Шаст грустно вздохнул. — Дома покуришь, — дверь хлопнула, и уже через мгновение учитель примостился рядом на водительское сидение, проворачивая ключ зажигания. Шастун пару секунд позлился, но всё же свыкся с тем, что придётся немного подождать, прежде чем выкурить спасительную сигарету. — Подождите немного, — Антон стянул с себя ветровку, а после и учительский пиджак, спеша вернуть вещь хозяину. — Вот. Арсений забрал и положил пиджак на заднее сидение, пока парень лихорадочно пытался заново натянуть на себя ветровку. — Я всё, — пристегнувшись выдал подросток, и машина тронулась с места, мчась с перекрёстка в заданном ранее направлении. За окном пролетали фасады давно известных магазинов и заведений, разные бесполезные статуи и афиши, а также куча припаркованных на платных стоянках авто. В общем, смотреть было не на что, а потому Антон порылся в кармане в поисках наушников, но на месте их не оказалось. Вдруг учитель протянул подростку свою руку, меж пальцев которой был идущий откуда-то изнутри бардачка кабель, заканчивающийся штекером для наушников. — Это… Это зачем? — Включи свою музыку, а то в тишине ехать не так интересно. На светофоре заалел красный, и машина остановилась. Арсений обернулся к Антону. На шастуновском лице было непонимание. Губы чуть приоткрыты, а глаза немного выпучены. — Что такое? Не хочешь? — снова разворачиваясь к дороге, спросил учитель. — Хочу, конечно. Антон воткнул штекер в телефон и спешно пролистнул свой плейлист, специально пропуская все русские песни. Не хотелось бы, чтобы Арсений Сергеевич охренел от количества депрессии или мата в текстах любимых Антоном групп. В итоге выбор пал на одну из популярных песен группы Nirvana — Rape me. Тишину пронзила мелодия с легко узнаваемым для Шаста мотивом. — Rape me… Rape me, my friend, — тихо произносил приятный, чуть грубоватый голос. Со временем звук гитары стал громче, добавились звуки ударных, а вокал стал грубее. Парень поспешил сделать тише, чтобы не раздражать учителя шумом, но Арсений первый дотянулся до регулятора и выкрутил его на несколько единиц вперёд. «Любовь — это позволить любимому поставить в машине свои песни, прибавляя громкость на максимум», — с какой-то непривычной романтичностью подумал Антон, представляя в руке всеми забытую бумажку из жвачки «Love is… », на которой красовалась подобная надпись. — Любишь гранж? — заметил Арсений, к концу песни делая громкость тише. — Ага. — Хм… Не подумал бы. Дорога домой была дольше обычной, ведь учитель поехал в объезд из-за ремонта дороги, но сейчас это никак не волновало парня. Совсем наоборот. Со своей музыкой хоть на край света, а компания препода пока никак ему не мешала. — Раньше даже в субкультуре состоял. Ну, футболки свободные носил, штаны в разводах, рубашку клетчатую… Правда общался с похожими на меня только в интернете. Быстро бросил. — Да-да, я в свои годы тоже таким увлекался, — с какой-то теплотой в голосе вспомнил Арсений. Антон удивился. — У тебя, наверное, и гитара дома есть? Шастун завис. «Воспоминания… Глупые-глупые-глупые, сука, воспоминания!» — парень негодовал, что голова опять берёт своё и рушит такой хороший и единственный спокойный за весь день момент. — Я… Я сделаю погромче, это одна из моих любимых песен… — тонкие бледные пальцы коснулись регулятора и мелодия стала намного громче голосов. Антон ещё не готов рассказывать учителю настолько сокровенные вещи, хоть и, держа в руках гитару, часто хочет сыграть что-нибудь именно для Арсения. Иногда мысли тоже бывают очень глупые и неоправданные, их Антон обычно выгоняет из своей бредовой головы, чтобы не совершить глупость. Например, мысли об общении с одноклассниками, о поисках родной матери, о планах сбежать из дома и… к сожалению, зачастую о суициде. Арсений обратил внимание, что подросток ушёл в себя после упоминания, скорее всего, о его прошлом, а потому просто оставил подопечного в покое, не сводя глаз с дороги. Теперь же по своему обыкновению совершенно простой и обычный Питер стал в глазах Антона не раздражающей картинкой, а манящей пучиной, обволакивающей и утягивающей за собой так, как песни русалок манят за собой завороженных моряков. Так просто отдаться в руки этой обманчивой яркости и скорости, с которой за окном проносились силуэты. Под любимые песни, звучащие в салоне громче шума двигателя, холодная непривычная осенью погода, такой эстетичный и хорошо вписывающийся в общую атмосферу преподаватель — всё это казалось таким ненастоящим, но чем-то несомненно прекрасным. За этот день Шаст увидел много прекрасного и это странно, потому что ещё полчаса назад в том самом зале подросток был готов наградить этот день почётным местом в списке самых паршивых и неудачных дней за всю его жизнь. Антон и не заметил, как глаза закрылись сами собой. Лирика песни Something in the way, всё той же группы, убаюкивала уставшего от насыщенного времяпрепровождения подростка. Она словно ложилась толстым слоем облаков на болючие раны, исцеляя и заживляя. Мало кто способен по-настоящему чувствовать эмоции и краски слышимых песен, считая это особой и ценной эстетикой. Антон был очень рад, что состоит в списке среди тех самых «мало кто». Отдавать себя музыке, вверять себя в её символические руки — дар… и с этим даже жить проще. И мир выглядит чуточку красивее. И момент кажется не таким однообразным. И воспоминания не так безнадёжно утеряны.

***

— Анто-он, — что-то холодное коснулось лба подростка, неприятно вытаскивая того из мира Морфея. — М?.. — Мы приехали, просыпайся. Арсений с улыбкой наблюдал за тем, как глаза ученика, слипаясь, пытаются раскрыться, словно у маленького-маленького котёнка. Мило. — Я не спал. — Да-да, я вижу. Заметив улыбку, не сходящую с губ учителя, парень не смог сдержаться и заулыбался в ответ. Сегодня между ними неоправданно много искр. Отстёгивая ремень безопасности, Антон заметил накинутый на себя, словно плед, пиджак. «Да нет… Не может быть. Нет-нет-нет, вы серьёзно?» — Чего вы так со мной возитесь? Я ж вам чужой, — снова возвращая пиджак мужчине, произнёс Антон. Арсений закатил глаза. — Не говори глупости… Пойдём, помогу подняться на этаж. Антон кивнул. Мужчина аккуратно подхватил ученика за под поясницу, пока тот неловко пытался положить руку на преподавательское плечо. В парадной активно веяло атмосферой разрухи и бедности. Преодолев первый этаж, Арсений глубоко в себе ужаснулся тому, в каком состоянии находится помещение. Но что более важно, каким образом семнадцатилетний подросток может спокойно ходить по этим избитым временем ступенькам, каждый день смотреть на новые угрозы на стенах у дверей и встречаться с соседями, наверняка давно потерявшими часть своей адекватности и здравомыслия. На площадке перед вторым этажом наконец объявилось окно. Подбитое возле уголка, потёртое, в разводах… Видимо, уборщица обслуживает этот дом сквозь пальцы — неудивительно. Напротив окна на покрывшемся трещинами подоконнике стояла общая пепельница, какая-то иконка и мусор, который, судя по следам, желающие покурить жильцы гоняют ладонью то в одну сторону, то в другую, даже не пытаясь убрать. Для Арсения это было что-то слишком страшное и внеземное, нежели чем для Антона. Он со скрытым смехом наблюдал, как меняются эмоции на лице преподавателя при виде таких обычных вещей. — Прости за такой вопрос, но… Ты когда-нибудь курил на этом подоконнике? — Арсений с надеждой в глазах обернулся к Антону, на что тот пожал плечами. — Бывает иногда, когда на улицу лень идти. Внезапно с потолка осыпалась штукатурка. Учитель растерянно поднял взгляд наверх, а парень лишь устало выдохнул. — Идёмте. Ничего волшебного не произошло. И они продолжили свой путь в том же темпе, что и раньше. — У тебя кто-нибудь из взрослых дома есть? — практически достигнув нужной двери, спросил мужчина, на что подросток задумался и пожал плечами. — Должен быть, — он остановился посреди лестницы и стряхнул учительскую руку со своей поясницы. — Арсений Сергеевич, дальше лучше я сам. — Я могу довести до двери, мне не трудно. — Не нужно. Отец будет волноваться, что я доставил вам столько проблем, сами понимаете, — парень аккуратно положил руку на плечо Арсения, желая вызвать у того доверие. — Я сам справлюсь. Попов долго не сводил взгляд с лица подростка. Он выглядел обеспокоенным… Постоянно нервно облизывал губы, смотрел на физика в ответ дрожащими роговицами. Стоит ли доверять ему? Вдруг Шаст соврал, что с ним всё в порядке? — Хорошо. Только давай договоримся, пока полностью не поправишься, в школу не ногой, — Антон коротко кивнул и поднялся на ступеньку выше. — Если не будешь знать, чем лечиться, то напиши мне или Сергею Борисовичу, он поможет тебе связаться со мной. В ответ кивок. — До свидания, — едва слышно вскрикнул Шастун, наблюдая за уходящим силуэтом темноволосого мужчины в чёрном пальто. — Пока, Антон. Подъездная дверь быстро хлопнула, и парень, с облегчением выдохнув, осел на пол, медленно скатившись по стене. Ему было плохо, обидно и совестно. Всё разом. Чувство вины и дискомфорт от недавних полученных ран смешались в какой-то неописуемый коктейль, настолько опасный, что способен убить не хуже всем известного коктейля Молотова*. Кто-то скажет: «Антон, ты биполярный», пусть так. Но он точно знает, что чувствует и не может этому препятствовать. Грудь саднило. Саднит, значит заживает, ведь так? По крайней мере, когда-то давно, маленькому Тоше именно так и отвечала мама, когда тот прибегал с ободранными коленками, рассечённой губой или синяками после очередной поездки на самокате. — Ну… Всего одну, — сидя на грязном бетонном полу, парень закинул ноги на высокие перила и достал из кармана всё ту же злосчастную, а может и нет, пачку Винстона. Чиркнув кремнем зажигалки с красивым кислотным узором, Антон поджёг кончик и сразу глубоко затянулся. Ему нужно отпустить всё то, что случилось около часа назад, ведь если держать в себе только горе и злобу, где найти место на те редкие минуты чего-то хорошего? Однажды забудется всё. И хорошее, и плохое, что бы то ни было. Но это ли повод печалиться? Есть в небытие какой-то смысл. Пока человечество живёт, всё, что кто-либо когда-либо терял, будет найдено. Забытое вспомнится. Процветающие упадут, а те кто в упадке восстановятся, и так далее… Мало кто романтизирует подобные вещи. Тем временем пепел всё больше и больше осыпался на треснувшую плитку. Огонёк стремился зацепить своим обжигающим жаром холодные и сухие губы, крепко обхватившие фильтр, а сам Шаст пытался растягивать этот момент настолько долго, насколько это получится. «Пора… », — Антон в последний раз выдохнул сизый дым в щель меж этажами и поднял с пола покрывшийся белой, на фоне чёрной ткани, пылью рюкзак. Дома его ждёт разговор с отцом.