Телепатия чужих сердец

«Кладбищем якудз» оказался одноименный бар в самом сердце Токио. Таких заведений, к слову, было всего четыре: два здесь, в Токио, одно в префектуре Сайтама* и одно в префектуре Фукусима*. Так вот, «Кладбище якудз» являлось обычным питейным заведением, куда попасть могли лишь члены и приближённые кланов и гейши. И да, если вы думаете, что они там пьют сакэ — вы сильно заблуждаетесь. Якудза пьют чай или отчасти некреплёные напитки — пиво, например. Пока мы спускались в бар, было слышно как наверху прямо над нами гудел оживлённый проспект Токио. Порой, если очень сильно прислушаться, можно было услышать шаги, голоса и даже смех, но чем ниже мы спускались, тем тише становились звуки. Вскоре они вовсе затихли. Всю нашу дорогу мы преодолевали молча, без единого звука. Впрочем, мне это было лишь на руку: можно было спокойно подумать о грядущей исповеди клиента, наскоро помочь ему, получить побольше бабок и смыться. Да, мыслить в тишине вдвойне прекрасно, особенно если ты наслышан о немногословности якудз. Последние ступени встретили нас одинокими масками кабуки. Тяжёлая металлическая дверь с громким лязгом открылась, приглашая нас войти внутрь. Питейное заведение встретило нас уютной прохладой, приятным, едва различимым гудением труб, запахом сигарет, и легкой, словно зефир, ароматом чайной закуски. Приглушённая музыка дарила спокойствие, некоторые из присутствующих, в прямом смысле слова, поймали дзен. Пока я озирался по сторонам, к нам подошла девушка, низко поклонилась и жестом указала следовать за наш стол. «Гейша» — подумал было я, как мой спутник, обернувшись ко мне в треть поворота, заявил: — Она не гейша, а хозяйка заведения. Неплохо, не так ли? «Что? Чёрт, как он прочитал мои мысли! Это невозможно! Раньше в детстве я верил, что есть люди, которые могут читать мысли других, предугадывать их действия, поступки, эмоции, но то было в далёком детстве! Где всё, что окружает тебя, кажется тебе несоизмеримо большим, тогда когда оно на самом деле является маленьким», — мелькнуло было у меня в голове, как тут же я стал понимать одну вещь: с этим клиентом у меня будет намного больше проблем, чем ожидалось в начале. Вскоре мы дошли до столика, со всех сторон закрытому метровой ширмой. Девушка вновь низко поклонилась и спешно удалилась за меню, а мы расположившись за ширмой и приступили к своему не спешному разговору. — Ну что, доктор, вот мы с Вами почти одной ногой в могиле. Аллегорично, неправда? — сказав это, клиент издал что-то наподобие смешка. — Не смешно! — вырвалось из меня, словно ядро из пушки. В эту секунду лицо клиента помрачнело, осунулось и приобрело вид старой потёртой джинсовки. Знаете, такой исконно американской джинсовки с кучей бойскаутских значков, где неизменно не хватает одного из них. Смотря на лицо моего оппонента, мне стало его жалко. Знаете, по-настоящему. Я чувствовал его всем своим сердцем, душой. Что-то было в его взгляде такое, что заставляло остановиться и задуматься. О чём же? О вечном, прекрасном — вспомнить молодость, юность, детство. Вспомнить то, что давным-давно забылось. Клиент сидел неподвижно, смотрел в одну точку и чему-то улыбался. Наблюдать за ним было занятием весьма увлекательным. За всю мою тридцатилетнюю практику такой пациент у меня был впервые. Помолчав с семь минут, мой оппонент заговорил: — Скажите, доктор, у Вас есть семья? — Да, жена и двое детей: мальчик — Ким и девочка — Лала. — Ответил врач. — Корея и Турция. Почему так? — спросил парень, загнав меня вопросом в тупик. — Не понял? — переспросил доктор. — У мальчика корейское имя, у девочки — турецкое, но сами Вы итальянец, жена Ваша, как мне известно, русская. — тут клиент шикнул, и тут же продолжил: — Так, объясните мне, почему Ваши дети носят имена не своих стран? Может потому что Вы скрываетесь? Не так ли? Парень пристально смотрел на меня. — Откуда… откуда Вы это знаете? — вскричал доктор. — Тише, тише, не так эмоционально. Давайте так, Вы — мне, я — Вам. Quid pro quo. Что скажете? — Да пошли вы! — Грубо, доктор, очень грубо. А ведь я могу помочь. И вполне легально, вполне. Наступила гробовая тишина, но не в баре. Нет, совсем нет. Именно в голове доктора настала такая тишина, что она заглушала всё вокруг. Даже собственное биение сердца. Страх за семью давил на него сильнее, чем страх быть убитым в чужой стране, чужими людьми. — Да, кто вы, чёрт возьми, такой? — Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо. — Фауст? — предположил я. — Именно. — Быть того не может! — я был поражён таким смелым заявлением, отчего снова перешёл со спокойного тона на крик. — Почему же не может? Может. Ну так что? Сделка? — Идёт… Что нужно сделать? — я поостыл, но напряжение во всём теле оставалось. — Всего-то убить всех в этом баре — и дело с концом, — равнодушно произнёс собеседник, как будто это было в порядке вещей — говорить об убийстве. Тем более если это касалось массового убийства. — Шутите?! — По правде, да. Просто выслушайте меня и всё. — И всё? — уже почувствовал в его словах подвох. — Да. Это тяжело? — Нет. Но просто я все истории своих клиентов записываю. — Записывайте, я даю добро! После этих слов за ширмой замельтешила чья-то миниатюрная тень с чем-то круглым в руках. Открыв одну из створок тонкой материи, хозяйка бара с подносом в руках мягко просочилась к нам и, поставив на стол глиняный чайник, грелку и две чаши для церемонии, молча разложила меню. Выполнив свои обязанности, она так же тихо удалилась. От чая пахло хвоей, можжевельником, янтарной смолой и ноткой брусники — это не было похоже на те сорта чая, что принято пить в Японии в эти временные рамки вечера — он являлся чем-то особенным, исконно самурайским или что-то в этом духе. Мы все, безусловно, знаем об их пунктуальности. Даже англичане им завидуют. А тут такое нарушение, пусть даже и умышленное, но всё равно нарушение всех традиций, концептов и канонов. Это удивило меня, но не Фауста; он был спокоен и смотрел на меня выжидающим случая взглядом. Он сидел в самой расслабленной позе и медленно грел глиняный чайник с заваркой. Вскоре из носика чайника стал подниматься лёгкий дымок. На этой ноте Фауст начал свой леденящий кровь рассказ. *** «Это произошло всё осенью 2016 года. Санкт-Петербург встречал весну заморозками, снегом и гололедицей. Знаете, доктор, у нас март всегда, ну, почти всегда снежный: всю зиму снега может и не быть, а вот весной сразу все зимние осадки. Причём за весь год! Да, доктор, именно в эту паршивую погоду мне выпал шанс поменять всё. К черту всё, но обо всём по порядку. Я тогда, ну, вернее, в ту весну, учился в школе, заканчивал её. Мне было почти восемнадцать лет, я поздно пошёл в это учебное заведение. Из-за этого я казался старше своих сверстников. Им было по семнадцать лет, хотя внешне они ничуть не опережали меня, а и то вовсе им можно было дать все двадцать. В классе я был хорошистом и вечно ходил с книгой. Из-за этого одноклассники прозвали меня Лайтом Ягами или проще — Кира. Ну, любил я книги и читал слишком много, чересчур даже много. Школа была самая обычная, средняя — ни лицей, ни гимназия. Совсем обычная. Для обычных детей, но с одним особым классом — классом для детдомовских детей. Я учился именно там. Матери своей я не помнил, а про отца было известно только то, что он был путешественником. Самое последнее, что мне удалось узнать, так это то, что отец отплыл в Африку и погиб. То ли браконьеры, то ли какие-то папуасы убили. Чёрт его знает да и я особо не интересовался — предатели они, и в Африке предатели». Тут нас прервал женский голос, который после этой истории звучал как-то вульгарно пошло: — Простите, но Фауста-сана просят к телефону. — Иду, Юри-тян, иду, — Фауст откланялся мне, встал и ушёл за девушкой, оставив меня одного. Знаете, на то, что бы обдумать всё это, у меня ушло три минуты: первая минута была для меня осмыслением полученной информации, вторая — осознанием, а третья — принятием.