Солнце в твоих руках

       Оскар чувствует усталость. Почти всегда его сопровождают мигрени. Он не помнит, когда точно это началось, что было тому причиной, но адские боли не прекращались теперь никогда. Распахнуть глаза и вырваться из круговорота очередных кошмаров, сделать глоток спëртого воздуха и посмотреть по сторонам, чтобы окончательно убедиться, что уже утро — вот его прерогатива.        — Милый, это я, — слышится за дверью торопливый голос. Оскар инстинктивно прикрывается руками, при этом всматриваясь в пространство за открывающейся дверью: он боится, что самый худший кошмар станет явью, тем самым окончательно выбивая почву из-под ног. Оскар видит подол цветастой юбки, розовые тапочки. Ему хочется улыбнуться, но он поднимает глаза выше и не сдерживает крика. Сразу же начинает душить его в собственных ладонях, чувствуя, как слëзы подступают к глазам. Он всхлипывает, понимая, что дрожит. Понимая, что и этот кошмар - явь. Оскар не может рассмотреть лица матери, не распознает его, видит только расплывчатые, порой совсем стёртые и смазанные черты.        Прозопагнозия, чëрт бы еë побрал. Расстройство, из-за которого человек не может распознавать лица окружающих. Когда Оскар впервые об этом услышал, будучи ребëнком, то просто недоуменно и наивно хлопал глазами. Из-за наивности своей он не понял, не осознал, почему его мать плачет и кричит. Ему было неясно, почему у его отца такие грустные глаза, почему доктор смотрит на него с таким сочувствием. Ему все это казалось непонятным, мальчик даже не позволял этому затронуть его прозорливый ум, но, взрослея, Оскар понял всю тяжесть этого бремени. Он не помнит лица матери, даже не может восстановить его в памяти хотя бы в общих чертах. Оскар видит лишь нечто странно-расплывчатое, пугается и кричит от ужаса. Ворох мыслей бьëт набатом, и он ничего не может с этим поделать. Каково жить с мыслью, что ты не знаешь, как выглядит твоя мать, которая кормила тебя молоком, держала на руках и заботилась о тебе? Когда в начальных классах его попросили нарисовать самое дорогое для него, то Оскар выбрал маму. Мальчик пытался вспомнить черты её лица, но не смог вспомнить, как она выглядит, ведь всегда видел еë смазано. Тогда он буквально придумал какой-то образ. Мама получилась белокурой, с большими голубыми глазами и мягкими чертами лица. Ему хотелось бы верить, что она так и выглядит. И Оскар верил.        — Я принесла тебе поесть, не затягивай с приëмом пищи, — прикосновение холодных губ, быстрое, почти мимолётное: холодные поцелуи в лоб уже давно не удивляют. Оскар знал, что мать его просто терпит и не любит от слова совсем. Знал, что и отец, разочарованный и раздавленный, теперь тоже его не любит, лишь шепчет жене иногда о том, что кучу денег вложено в лечение, но результата нет. Оба его родителя работали день и ночь ради его лечения, но Оскар знал, что мать втайне хочет завести ещё одного ребëнка.       — Он нас увидит и запомнит, — говорила она отцу. Тот кивал, но соглашаться не спешил.        Кусок в горло не лез, но Оскар проглотил несколько кусочков яичницы с беконом, ведь придëтся проторчать целый день в школе, где тоже было мало весëлого. Он с присущим ему скептицизмом думал о своих школьных буднях, которые, как говорили все взрослые, должны быть золотым временем всех детей и подростков. Реальность была совсем другой. Одноклассники не издевались в прямом смысле этого слова, но любили перешëптываться за его спиной, обсуждать и высмеивать его. В их пока ещё не очень смышлёных головах не укладывалось, как ребёнок может чем-то болеть таким жутким, когда ещё так молод. Для них Оскар был физически неполноценен, слабак, проще говоря. С ним нельзя поиграть в прятки или догонялки. С ним нельзя вести себя, как с нормальным ребëнком, ведь сам он ребёнком давно не являлся. Причины им были не до конца ясны, всё, что дети имели, - лишь смутное понимание, что Оскар видит на мир по-своему, иными красками, не так, как они. Из-за этого одноклассники не любили его ещё больше, не понимая его мир и не стараясь его понять. Оскар действительно смотрел на этот мир иначе, чем остальные. Для него он представлял собой лишь сочетание тëмных и пасмурных цветов, всë - серое и пустое, блёклое и грязное, лишь люди - яркие пятна, как будто случайные кляксы, появившиеся из-за неосторожности художника, как неправильно наложенные краски: растëкшиеся, превратившиеся в разноцветную лужицу. Так или иначе, это видение мира влияло лишь на некоторые аспекты его жизни: он учился хорошо, но друзей не имел.        Встав с кровати и кое-как приведя себя в порядок (именно кое-как, поскольку наш юный герой не особо следил за собой и своей внешностью), Оскар вышел из комнаты. Он слышал голоса родителей, их перешëптывания, но решил не прощаться с ними, чувствуя, что и сам не тянется к ним, как раньше, когда он был совсем ребëнком. Закрыв за собой дверь, Оскар пошёл прочь, забирая с собой нечто тоскливое и мрачное, о чëм всегда молчал и что всегда забирал с собой.

***

       Школа представляла для него клоповник, место, где всë происходило слишком головокружительно и быстро, какие-то периодические, как могло показаться сначала, перемены никогда на самом деле не прекращались. Оскар чувствовал усталость, какое-то необъятное уныние, от постоянных изменений, особенно когда приходилось общаться с одноклассниками, даже если они просто встречались взглядом (может, именно поэтому, они думали, что он смотрит на них высокомерно).        Оскар всегда считал себя проницательным, поэтому он сразу заметил лихорадочное возбуждение остальных, их нервные, бегающие из стороны в сторону взгляды, перешëптывания. Открывая свой школьный шкафчик, чтобы сложить туда ненужные книжки, тетрадки и прочее, юноша услышал перешёптывание совсем рядом и насторожился.        — Ты слышала, Скарлетт? Эта девочка покончила собой неделю назад. Говорят, что она была из нашей школы, — Оскар нахмурился. Он слышал об этом, но был удивлëн, что это продолжают обсуждать до сих пор. Из новостей юноша знал, что девочка была из небогатой семьи, училась в данной школе и якобы попала в «плохую компанию».        — Оказывается, над ней долго издевались, — шëпотом ответила другая. Девочки ещё какое-то время продолжали тихо переговариваться, но потом отошли в сторону, и дослушать их не удалось. Впрочем, много он не потерял.        Для Оскара школьный буллинг не был чем-то удивительным, тем более, он сам от него страдал. Но агрессия его одноклассников по отношению к нему была пассивной и с течением времени не менялась совершенно. Никто его не бил, его вообще не подвергали физическому насилию. Издевались только словесно, могли закидать бумажками и прочим мелким хламом, но для него это было ребячество, детская глупость и недоразвитость.        Учебный день прошёл, как всегда, быстро и мучительно-переменчиво, но кое-что оставалось неизменным. Все ученики продолжали обсуждать произошедшее неделю назад. Оскар рассчитывал, что и преподаватели будут освещать данный вопрос, ведь девочка училась здесь, но взрослые ни словесно, ни эмоционально не показали, что эта новость их как-то задела. Ни волнения, ни сочувствия. Им было словно всë равно или не до этого.        Признаться, и Оскару было почти всë равно. Чужая беда не затрагивала его лично, но об этом шептались почти все ученики, будто бы это событие что-то значило для них. В гуле голосов, какофонии шума, издаваемого безликими людьми, Оскар чувствовал лицемерие. Всем нравилось рыться в чужом белье, обсуждать и смаковать подробности чужого горя. Смерть этой девочки никого по-настоящему не огорчала и не тревожила, но все продолжали её обсуждать, придавая данному событию какой-то оттенок мистики, додумывая и перевирая детали, пытаясь угадать, что побудило погибшую сделать нечто столь ужасное. Не из высоких мотивов, а от обычной скуки, пытаясь развлечь себя.        С этими мыслями об общественном жеманстве и лживости, Оскар направился к школьной лестнице, чтобы подняться на крышу. Он собирался дорисовать очередного придуманного человека, точнее, образа, который представлял бы собой тот идеал, который юноша не мог найти в реальном мире. Именно поэтому Оскар отправился вверх по лестнице, чтобы ему не мешали бегающие школьники, их шум и гвалт.        Оказавшись на школьной крыше, он заметил, что здесь есть кто-то ещё. Это был, скорее, инстинкт, какое-то интуитивное ощущение. Оскар просто почувствовал это. Он посмотрел вперёд. Первыми он отметил школьные туфельки, которые носит у них абсолютно каждая девочка. Взгляд его начал медленно подниматься. Тонкие ноги, школьная клетчатая юбка, лёгкая сутулость, присущая подавленным людям, которые стараются таким образом стать меньше, чтобы никто не видел их печаль и боль. Две длинные чёрные косы с неожиданно яркими, разноцветными резинками - за такие учителя обычно ругали школьниц, призывая выбирать что-то, не нарушающее дресс-код. Она стояла к нему спиной, лица её он не видел, да и не увидел бы. Однако из странного оцепенения его вырвало резкое движение. Девочка, будто бы сгорбившись ещё больше, вдруг решительно сжала кулачки и сделала шаг прямо к краю крыши. Разгадав её страшные намерения. Оскар испуганно и отрывисто крикнул:        — Подожди, — но девочка не повернулась, и, игнорируя зовущий её голос, сделала ещё один, более уверенный шаг вперёд. Оскар потянулся к ней, сам сделал несколько шагов, отчаянно стараясь остановить её и при этом не напугать, чтобы она не сорвалась... Кто-то легонько толкнул его, не давая даже подойти, и чей-то голос прошептал:        — Не смотри.        Оскар вдруг на том же интуитивном уровне осознал, что так и нужно поступить. Он зажмурился, и ему показалось, что воздух вокруг будто кто-то разрезал. Шорох одежды, свист, звук удара где-то далеко и при этом пугающе близко. Открыв, наконец, глаза, юноша увидел, что девочки уже нет на прежнем месте. Вместо неё там была другая фигура, такая же сгорбленная, расплывчатая, почти незаметная на фоне темнеющего неба и случившейся трагедии. Присмотревшись, Оскар понял, что перед ним юноша одного с ним возраста. Чëрные волосы почти касались плеч и были неровными, как будто уже отросли после стрижки. Одет незнакомец был в чëрный свитер и штаны. Выглядел он непримечательно, но Оскара поразила сама его фигура: скрюченная, будто сломанная, как если бы давление только что произошедшего согнуло, вывернуло не только душу, но и тело. Почувствовав чужой взгляд, юноша обернулся к нему, но Оскар, отчего-то вдруг поверивший, что сейчас увидит лицо, с ужасом вспомнил, что не сможет это сделать из-за своей болезни. Он увидел лишь до боли знакомые, стёртые и смазанные черты, как у каждого до незнакомца.        Оскар не видел его лица, но нашим читателям нужно разъяснить, как же на самом деле выглядит новый его знакомый. Этот человек с неровно подстриженными чëрными волосами до плеч сейчас стоял на месте, где только что была теперь погибшая школьница. Он действительно был очень потрясëн, это читалось в его больших голубых глазах, наполненных слезами. К сожалению, кроме этого различить ещё какие-то черты было сложно, ведь лицо юноши было частично забинтовано, притом выглядело всё так, словно увечья он получил недавно - местами на повязках проступали пятна крови. Всë ещё пребывая в шоке, он даже не заметил нового знакомого, продолжая смотреть туда, где сейчас лежала жертва.        — Ты тоже это видел? Ты тоже видел, как она?.. — задыхаясь, прошептал Оскар, его пальцы тряслись от ужаса. Пытаясь скрыть это, он сжал руки в кулаки, однако потрясения для него ещё не закончились. Ответ потряс его до глубины души, перевернув всë с ног на голову.        — Я каждый день это вижу.        На лестнице послышались быстрые шаги - неудивительно, на крышу, наверное, сейчас сбежится вся школа. Оскар собирался окликнуть незнакомца, но лишь стоял и смотрел, как тот уходит. Всё, что он смог рассмотреть - чёрная худая фигура, уходящая прочь, но этот образ отпечатался в его голове, и Оскар пообещал себе обязательно столкнуться с ним ещё раз. Почему-то сердце подсказывало ему, что это далеко не последняя их встреча.