Уроки любви

сколько раз клялся себе и стенам не быть тяжестью, якорем, не цепляться за руки людей.       Каждый вдох даётся так мучительно тяжко, что Серёжа действует по давно отработанной схеме: медленно, осторожно, коротко вдохнуть, так же выдохнуть, прерваться на сплёвывание крови в раковину, повторить необходимое количество раз, пока не перестанет колоть и давить в грудной клетке. Болит всё и сразу, а сильнее прочего — душа. Не заслужил ведь он всего этого, не заслужил.       По расписанию сейчас прогулка на свежем воздухе, активные спортивные игры и прочие радости жизни, но, как и обычно, для Разумовского эта часть распорядка дня заканчивается через минут десять-пятнадцать после выхода на улицу. Каждый божий день местная шпана, которой не жалко ни себя, ни других, тащит его за угол здания и бьёт, пока вдоволь не развлечётся. Такие у них активные игры.       Если раньше Серёжа пытался украдкой выбраться из туалетной комнаты, где кровь с боковушек раковины оттирал дольше, чем умывался, то сейчас он уверенно толкает дверь болящей ногой и выходит в коридор, чтобы, хромая, отправиться в свою комнату. Именно свою — ему выделили самую маленькую спальню со всего двумя кроватями и отсутствующим соседом, потому что в общей комнате на шесть человек ночами творился полнейший беспредел.       То время Разумовский вспоминает с содроганием. По ночам он особенно беззащитен, потому что шестнадцатилетние парни, пожалуй, самый жестокий контингент детдома. По ночам остаётся лишь одна воспитательница; что одна женщина сможет сделать против десятка одичавших драчунов? По ночам эти будущие уголовники — хозяева всего здания, и для полного счастья им нужен один мальчик для битья и немного незаконно приобретённой выпивки, которую они методично проносят внутрь каждые выходные.       В комнате Серёжа едва не падает мимо кровати, когда торопится упасть лицом в подушку — в нос врезали так, что слёзы от удара брызнули моментально и застелили глаза сплошной пеленой. И хотя плакать от обиды и несправедливости тоже хочется, Разумовский давно перестал позволять себе такое, поэтому только лежит и глотает болезненный ком, подступающий к горлу, пока по прошествии неопределённого количества времени не успокаивается.       Страдающе прокряхтев, Серёжа переворачивается на спину и периферийным зрением замечает необычное шевеление слева от себя. Протирает пальцами мокрые глаза, косится на незнакомца возрастом примерно как он сам, отворачивается, чтобы не провоцировать, хотя рассмотреть хочется. Со стороны нового соседа никаких звуков не исходит, и Разумовский для себя решает, что это и к лучшему.       Он ненадолго проваливается в сон, пока не подрывается от звука открывающейся двери и голоса воспитательницы, зовущей на ужин. Есть совершенно не хочется, но горький опыт показал, что к ночи желудок изведётся и будет урчать на весь детдом, поэтому приходится спустить ноги с кровати, проморгаться и кивнуть, давая знать, что он сейчас подойдёт.       — Разумовский, в таком виде ужинать не пущу. Приведи себя в порядок сперва.       — Ну и нахрен тогда ваш ужин, — грубо отзывается Серёжа, когда закрывается дверь за воспитательницей и новоприбывшим парнем.       На переодевание, причёсывание и умывание уходит от силы минут десять, но к прибытию Разумовского в столовую там начинается какое-то оживление. Дальний стол обступила та злополучная банда, что шпыняет его уже который год, и за чужими головами он не видит происходящего. Любопытство берёт верх, а терять уже нечего, потому Серёжа, получив свою порцию еды, осторожно подбирается ближе.       — Мягкая игрушка, серьёзно? — хохочет один из пацанов, вертя в руке потрёпанного волчонка. — Тебе сколько лет, чтобы с игрушками спать, новичок?       Разумовский привстаёт на носочки и наконец видит, что за столом, застыв с поднесённой ко рту вилкой, сидит его сосед по комнате. Он плавно возвращает вилку на тарелку, отодвигает скамью, подходит к парню с волчонком и протягивает руку:       — Отдай.       — Ещё чего захотел! — тот заливается смехом пуще прежнего. — Только пришёл, а уже приказывать удумал? У нас здесь с такими борзыми, как ты, разговоры короткие.       Судя по характерному звуку удара в челюсть, парень с такими тоже не сильно церемонится. Серёжа привычно зажмуривается, скукоживается, стараясь стать крошечным и невидимым, жмётся к стене, держа дрожащими руками поднос — боится, что ему прилетит. Конечно, кому же, если не ему?       Начинается какая-то возня, возмущённые крики; Разумовский отлично знает, что это предвещает нападение его обидчиков на новенького, потому и глаза не открывает, страшась впервые смотреть на избиение от третьего лица. Слышен звон разбивающейся посуды, неопределённый хруст (раздавленная тарелка или чей-то сломанный нос?), мальчишеский мат, кашель, почти переходящий во рвоту — Серёже такое знакомо, очень знакомо.       Влезать в разборки персоналу здесь не принято. Это бесполезно, небезопасно, да и запрещено. Единственный выход всегда — ждать, когда потасовка закончится сама собой, и именно этим Разумовский сейчас занимается. Дышится тяжело от страха, от того, что отбитые рёбра дают о себе знать, снова колет в лёгких, и Серёжа мысленно просит самого себя продержаться ещё немного, не ловить панических атак, не ронять поднос, держаться на ногах, терпеть, терпеть, т е р п е т ь.       Гулкий шум упавшего на кафель тела, и Разумовский приоткрывает глаза. Слева от него, сбившись в кучку, стоят непривычно напуганные обидчики, справа лежит самый старший и самый дерзкий из них, а прямо напротив, на осколках от кружки, с презрением их оглядывает новичок. Серёжа и поднос, и собственную челюсть еле-еле заставляет не падать на пол, и вжимает голову в шею, когда карие глаза смотрят на него. Если он такую толпу один избил, чего ему стоит одного Разумовского отмутузить? Как засыпать, когда у тебя такой сосед? Как жить и не бояться, что теперь тебя может подкараулить не только банда одноклассников, но и парень, сумевший в одиночку разобраться с ними всеми? У Серёжи того гляди ноги затрясутся от испуга.       Он занимает соседний стол, сев ко всем спиной. Взглядом с такими, как он, встречаться страшно. Говорили ему в детстве не смотреть в глаза бродячим собакам, чтобы те не напали, а Серёжа и на взаимоотношения с людьми это правило перенёс. Не помогало, но он верил, что так будет лучше.       Ужинать он заканчивает раньше всех остальных, потому что в рот ничего не лезет, а ковыряться вилкой в рисе слишком скучно. Отнеся посуду, Серёжа уходит в большую комнату, где через полчаса начнётся свободное время, в которое можно будет час посмотреть телевизор. Ему, по правде говоря, не очень нравится пялиться в экран, но порой они всем детдомом смотрят телеканалы про животных, и Разумовский, запоминая их внешний вид, перерисовывает различную живность в свой альбом по вечерам. Это успокаивает.       Крепкий подзатыльник Серёжа получает слишком внезапно.       — Слышь, двигай отсюда, — требует парень с ватными тампонами в каждой ноздре. Зря его злили, очень зря, ведь теперь Разумовский для него будет похуже красной тряпки для разъярённого быка.       Серёжа во избежание конфликта порывается встать и как можно скорее пересесть на другой диван или в крайнем случае на пол, но чья-то сильная рука толкает его обратно, не позволяя подняться.       — За Разумовского вступаться — дурной тон, — усмехается пацан, с вызовом смотря на подошедшего новичка.       — Иди нахуй, у меня нет хороших манер, — отвечает тот, замахиваясь.       Серёжа повторно зажмуривается и едва не подпрыгивает, когда кто-то опускается рядом. Голова даже до сих пор кружится немного от полученного удара.       — Как тебя по имени, Разумовский? — безразлично интересуется подсевший, окинув его мимолётным взглядом.       — Серёжа, — отвечает тихо, почти шепча, и придвигается вплотную к подлокотнику, оставляя как можно больше расстояния между собой и соседом.       — Олег, — он протягивает руку, и когда Разумовский несмело вкладывает в неё свою ладонь, то жмёт её и добавляет не самую важную для Серёжи информацию: — Волков.