Уроки любви

я не долго строю планы — их в момент тут в неудачи сотрут. вдруг случайно запрут? я ночами не сплю: меня тревожит и стук.       Возвращаясь в спальню, Серёжа держится поодаль, уходит из комнаты последним. Волков его всё ещё пугает до смерти, чуть ли не сильнее, чем знакомые недоброжелатели. От них хоть уже знаешь, чего ожидать — то ли дело невесть откуда взявшийся Олег. Да кто он вообще такой, Олег этот?       Разумовский непринуждённо выуживает из-под подушки пижамные штаны и футболку, расстёгивает рубашку и замечает озадаченное лицо Волкова, пялящегося на него, только спустя пару секунд. Серёжа ёжится от холода и чересчур пристального взгляда, смущённо прикрывается рубашкой и с несвойственной ему резкостью спрашивает:       — Что? — защитный рефлекс.       — Давно это у тебя? — кивает на расцветающую на правом боку гематому Олег.       Разумовский поворачивается к нему левым боком, стеснительно горбясь, пожимает плечами. Наспех выбирается из рукавов рубашки, сменяет её на футболку и садится на кровать.       — Сегодняшнее, может, — он правда не знает, а следить за тем, в какой день куда бьют, чтобы отчитаться Олегу, желания нет совершенно. — Какая разница?       — Интересно, — Волков расстёгивает верхние пуговицы своей чёрной рубашки и снимает её через голову. — Почему не даёшь сдачи?       — Злить их ещё? — Серёжа усмехается, спускает брюки, под которыми синяки на ногах уже жёлтые. — Нет, спасибо. И драться я не умею.       Олег понимающе кивает, делая для себя какие-то выводы, явно неутешительные. Когда отводит взгляд, переставая откровенно пялиться на все последствия побоев, Разумовский с трудом удерживается от облегчённого вздоха — непривычно и неприятно, что кто-то видит все его раны, ещё и интересуется ими. Подбивает спросить, почему Волков великодушно вступился за него, но пока такие вопросы кажутся неуместными. Может, даже бестактными. Вместо пустой болтовни Серёжа молча переодевает брюки. Когда Олег разворачивается, чтобы найти в сумке, с которой приехал, одежду для сна, приходит очередь Разумовского неприлично долго рассматривать своего сожителя — у того на всю спину татуировка в виде волчьей головы. Символично.       — Как ты у нас оказался? — забравшись под холодное одеяло, чтобы видно было только голову, спрашивает Серёжа.       — Не совсем вписался в старый коллектив, — слова Волков подбирает недолго, дольше разбирается, с какой стороны перед у пижамной футболки. — У них не было принято уметь постоять за себя.       Серёжа отчего-то воспринимает это на свой счёт и разворачивается лицом к стене.       — Спокойной ночи, Олег, — в голосе чувствуются нотки необоснованной обиды.       — Доброй ночи, Разумовский.       Он слышит, как Волков выключает свет в комнатке, почти неслышно идёт к своей кровати — то ли походка неуверенная в темноте, то ли старается не шуметь — и как поскрипывают пружины кровати, когда на неё опускается тело Олега. Слышит, как тот в паре метров от него ворочается, укладываясь поудобнее на жёстком матрасе, как размеренно посапывает, не успевает и десяти минут пройти.       Слышит шаги в коридоре.       Опускается ручка двери, и несколько пар ног, пытаясь быть тихими, на цыпочках подходят к окну, где стоят кровати. Разумовский готовится молиться всем богам, только бы его учащённое дыхание и сердцебиение никто не расслышал.       — Что, не спится? — раздаётся над самым ухом пугающий шёпот.       Серёжа заворачивается в одеяло, как в кокон, чтобы почувствовать себя хоть в относительной безопасности, но его хватают за волосы и грозят:       — Пискнешь — получишь.       — Больно, — осмеливается пожаловаться Разумовский таким же тихим шёпотом. — Пусти.       Ответом на его просьбу становится ещё более сильная хватка, и Серёжа нечаянно айкает в полный голос, жалея о несдержанном звуке в ту же секунду, когда на соседней кровати недовольно ворчит разбуженный Олег. Воспользовавшись тем, что Волков ещё сонный, вошедшие толпой нападают на него, и Разумовский, как только его отпускают, с головой залезает под одеяло. Стыдно, что не помогает, но страшно безумно. В нём нет столько же силы и храбрости, сколько демонстрирует Олег, и в его случае кидаться в одиночку на такую толпу — признак слабоумия и отваги.       Комната наполняется звуками ударов, что вынуждает Серёжу закрыть уши ладонями. Здесь, под одеялом, не видя ничего и не слыша, ему словно снова пять, когда от всех проблем можно спрятаться либо так, либо под столом, ведь если не видишь и не слышишь, значит, ничего и нет, правда же? Все ненастоящие монстры мигом пропадают, если так делать, так в чём же проблема с реальными людьми?       В том, что нет никакой гарантии, что они так же исчезнут, когда ты откроешь глаза.       Когда с зажмуренного Разумовского резко откидывают одеяло, он замечает, что свет в комнате горит — бьёт по глазам даже сквозь плотно сомкнутые веки. Удара сразу после не следует. Серёжа приоткрывает один глаз, отнимая ладони от ушей.       — В следующий раз буди сразу, — наказывает присевший перед ним на корточки Олег, сжимая в ободранном кулаке плюшевого волчонка. — Целее будешь.       — Не буду, — он насуплено отказывается, скрещивая руки на груди — гордый, зараза. — Спасибо, это было очень мило, но ты не обязан за меня заступаться. Со мной поведёшься — станешь таким же изгоем.       — Я и не обязываюсь, — справедливо замечает Волков.       Они долго смотрят друг другу в глаза, играют в гляделки, где проигравший должен будет принять условия победившего, и Разумовский очевидно отводит взгляд первым — всё ещё побаивается. Олег отчасти и впрямь как бродячий пёс, что способен один отбиться от целой стаи. Это вызывает у Серёжи и восхищение, и какой-то благоговейный страх, но и что-то новое, необычное, похожее на… чувство безопасности? Он трясёт головой, отгоняя такие глупые мысли — в детдоме? Чувствовать себя в безопасности? Когда его с завидным постоянством унижают и избивают который год подряд? Да это просто смешно.       — Доброй ночи, — Олег всучивает Разумовскому одеяло и кидает тапку в выключатель, гася свет.       — Спокойной ночи, — кто бы знал, насколько Серёже хочется, чтобы каждая ночь была в действительности спокойной.       Два шага до другой постели, противный скрип пружин, мягкий шорох забирающегося под одеяло Волкова, вымученный кашель от удара под дых — Разумовский идентифицирует его с профессионализмом бывалого врача — и сладкий зевок.       — И не надо меня защищать, — напоследок говорит Серёжа.       — Заткнись и спи, — доносится властный рык с соседней кровати.       Разумовский, может, ещё и поспорил бы, но усталость берёт своё, и впервые за долгое время его накрывает спокойный сон.