Ночь

      Первая неделя прошла довольно быстро. Кацуки не было дома два дня, так как их группу забрали, а следом должны были забрать и Шото с его группой.       Кацуки расследовал дело, связанное с каким-то преступником. Всё-таки в будущем его работа будет связана с расследованием. Бакуго был одним из самых выдающихся учеников своей школы, если других его друзей и одноклассников взяли из-за связей, то этого парня за ум. Блондин не был из слишком богатой семьи, а попал в эту школу, благодаря своему уму. Так получилось, что в его городе поселился маньяк, многие профессионалы не могли даже предположить, кто бы это мог быть, однако Кацуки Бакуго нашёл его след, поспорив с Шото. Он был против, потому что понимал, как это опасно, но кто его стал слушать. В свои тринадцать лет алоглазый паренёк смог найти маньяка. И ему предложили учиться в UA.       Узнав историю самого Шото Тодороки, его пригласили вместе с Кацуки, гетерохром не был против, он хотел заботиться о своём «брате» и решил последовать его примеру.       В детстве они вместе проводили разговоры, типо антимония.       Вспоминая всё это, Шото невольно улыбнулся.       — Что лыбишься, Двумордый? — спросил Кацуки, недовольно поглядев на парня.       — Когда ты успел так незаметно проникнуть?       — Ну-ну, всё-таки я будущий криминалист.       — А разве не детектив?       — Какая, нахуй, разница?       Он посмотрел на Тодороки и хищно улыбнулся.       — Неужели, скучал, полу-придурок?       Шото покраснел. Да, чёрт, он скучал, но не мог признать, не мог, точно не первым.       Алые глаза сверкнули, всматриваясь в худощавое тело.       Тодороки встал из-за стола, где пил чай с ромашкой и вспоминал себя в детстве. Он уже практически вышел из кухни, как его прижали к стене и схватили за запастье.       — Что ты делаешь?       — Ты болен? Весь горишь.       Блондин приложил ладонь ко лбу Половинчитого.       — Вау, и реально горишь.       — Ты себе мозг деформировал или че, а Двумордый?       — В-всё хорошо, отпусти.       Бакуго его отпустил, и они встретились глазами. В этот момент сердца обоих забились, как бешенные.       На улице пошёл дождь, нет, даже ливень. Они смотрели друг на друга, и чувствовали себя идиотами. И действительно, они идиоты. Влюбиться в друг друга, зная, что это всё напрасно. Шото притянул к себе Бакуго и хотел уже поцеловать, но в дверь их дома постучали. Шото проматирился про себя и пошёл открывать дверь. Там стояла Асуи.       — Привет, Шото-кун.       — А, Тсуи, привет. — Он посмотрел на свою подругу, он хотел её убить, она сорвала такой момент.       — Шото, Айзва сен-сэй велел тебе одеваться и спуститься через два часа, наш отъезд перенесли на два дня вперёд, так сложились обстоятельства, а дозвониться до тебя не получилось. Асуи жила ближе всех к этим двум, и Айзава отправил именно её. К тому же, девушка была отвественной. У неё низкий рост, длинные чёрные волосы отдавали зеленцой, худощавое телосложение и ее отличительной чертой был длинный язык, в прямом смысле.       — Хорошо, я соберу вещи и выеду. Спасибо!       — Уже уходишь, а че так рано? — спросил его блондин.       — Не знаю, у них планы поменялись. — отозвался Половинчатый.       Шото быстро собрал вещи и хотел было выйти, но его окликнули.       — Эй, зонтик возьми, идиот, дождь идёт.       Он почувствовал заботу со стороны блондина, и его сердце забилось чаще.       — На, не сдохни! — Протянул Кацу зонт и отдал его Шото.       — Спасибо, береги себя.       — Тц, иди нахуй, опоздаешь. — Но он это сказал с нежностью, и его брат это услышал.       — Пока, и да, Кацу, я скучал по тебе.       С этими словами Шото выбежал и сел в такси, дабы доехать до учереждения, занимала дорога минут десять. Из-за ливня автобусы не ехали. Кацуки остался в доме один, шум нарушал только удары дождя об железные крыши соседних домов. Он был в растерянности. А он ведь тоже скучал. Хотел видеть красные щёчки Шото, чувствовать этот дурманящий запах, ощущать его тепло, видеть его руки и чувствовать их на своём теле. Он всё это желал, но боялся признать это, ему было стыдно, а точнее страшно, что его отвергнут. И этот страх был не сном, а явью.