Принцесса

Мартин лениво потягивал вино из бокала. Коллекционное, не то, что пили остальные — эта бутылка была только для них с Андресом, из личных запасов. Украдена у какого-то толстосума, совершенно нагло, всё как они любили. Члены банды Серхио весело щебетали между собой, смеясь и отпуская шутки, которые Мартин пропускал мимо ушей в основном, лишь изредка поднимая взгляд на окружающих его людей. Не то чтобы ему не нравилась компания, просто обычно он сам выбирал, с кем ему проводить время. И, помимо Марселя и Боготы, он бы не выбрал никого. Собственно, этих двоих он сам и выбирал. Тщательно выискивал эти бриллианты среди камней. А Серхио взял и… Это было не важно, уже нет. Всё хорошо. Мартин делает несколько глотков вина, ощущая яркий вкус на языке и наслаждаясь им. И, стоит ему проглотить эту амброзию, как до него всё же докапываются. Ну, может и не так грубо. Просто задают вопрос. — Палермо, а где же Берлин? Андрес рисует в прохладе их комнат портрет Мартина, который не суждено увидеть этой банде. Не потому что с ним что-то не так, напротив, Мартин оценивал эту работу невероятно высоко, просто…он был на ней абсолютно обнажён. И Андрес воссоздал пропорции его тела идеально, так что… — Отдыхает, — отвечает Мартин спокойно и без задержки. Лгать проще, когда тебе всё равно. — Я думала он вокруг тебя круглосуточно, как пёсик, — хмыкает Токио. И выпила-то всего две бутылки сидра, а уже под шофе. Лицо Мартина кривится, будто он выпил что-то кислое, а не сладкое вкусное вино. — Андрес мой супруг, а не раб. Он волен делать что хочет и когда он хочет. Следи за собой, Токио, а не за другими, — отбивается он, но почти сразу понимает, что это лишь раззадорило женщину, которая пьяно улыбается и по ней видно, и даже почти слышно, как работает мыслительный процесс. — А как же «Палермо хочет ягод, нужно сходить за ними» или «мой муж не будет есть это мессиво, я сам приготовлю ужин на двоих»? — она явно пародирует Андреса, хотя Мартин не слышал ничего такого, но он понимает к чему это. Андрес в последнее время вёл себя как и два года назад — сходил с ума от вины. — У меня всё есть, спасибо что пытаешься удовлетворить все мои прихоти, Токио, — отшучивается он, поднимая бокал в её сторону. Но тут вступает Денвер. Глупый, глупый Денвер, которого не успевает остановить его жена, милейшей души человек, Моника. Единственная, пожалуй, кто ему действительно нравится. — Реально, Берлин постоянно вертится вокруг тебя и пылинки сдувает. Как будто у вас медовый месяц или будто он под наркотой постоянно. Это очень странно, знаешь… — Моника, вроде как, бьёт его по ноге именно в этот момент. — Тебя что, удивляет что мой муж меня любит, Денвер? — хмыкает он. — Конечно же нет. Не обращай на него внимания, Палермо. Мне кажется это очень мило, что Берлин относится к тебе с таким уважением и заботой. Этому грубому обалдую не понять! — отвечает Моника, заставляя Мартина рассмеяться весьма даже искренне. — Я видела, как Берлин относится к людям, — задумчиво выражает своё мнение Найроби, — Я видела как он вёл себя с заложницей, Ариадной. Он не был ни нежен, ни заботлив, — Мартин на это лишь фыркает пренебрежительно, — но с Палермо это будто другой человек. Не тот Берлин, которого мы все знаем. — Ты права, — кивает Мартин, вдруг собравшись, — это не Берлин. Это мой муж, Андрес. И вы его не знаете, никто из вас. И Мартин предпочёл бы, чтобы так оно и оставалось. При всей своей любви к мужу, он прекрасно знал что это за человек, и его абсолютно не путало отношение к нему конкретно. Понятно, что они любят друг друга, так же как и понятно, что Андрес относится с огромным трепетом к любимым и с абсолютным, просто критическим отсутствием эмпатии к остальным людям. Будто у него в голове тумблер есть, включающий и выключающий умение сочувствовать и ставить себя на место других, проявлять эмоции, сожалеть. Нет. Андрес обожал своего младшего братика, обожал своего супруга и с добротой относился к паре своих близких друзей, но на этом всё. С остальными он был безжалостен, порой агрессивен и мстителен. Андрес не был не то что идеальным, его даже хорошим человеком было крайне трудно назвать. Но Мартин любил его таким. Может, потому что он и сам не был хорошим человеком, пусть его уровень агрессии был гораздо ниже, да и к эмпатии он был способен в большей степени. Но это ничего не меняло. Они оба были теми ещё говнюками, может на той почве и сошлись когда-то. Мартин поднимается в их спальню, в часовню, ту самую, где они поцеловались впервые. Серхио попросил её, чтобы устроить класс, поскольку это было одно из самых больших помещений, но Андрес отказал ему. Мартин почувствовал мрачное удовлетворение в этот самый момент. Нет, Серхио не отберёт у них это место, ни за что. Он и так много сделал и последствия были разрушительны, в первую очередь для Мартина, но и для Андреса тоже. Поэтому муж вёл себя так. Охранял, будто цербер. Заботился, оберегал, потакал капризам и сиюминутным желаниям. Над ним довлело чувство вины такой силы, что он каждым жестом, поступком и словом пытался компенсировать Мартину неудобства. Они на самом деле отлично жили в Палермо. У них был свой дом, обставленный совершенно восхитительно, своя галерея, мастерская, и боже, их кровать три на три метра… Потом приехал Серхио, привёз хаос в их размеренную жизнь, привёз воспоминания, страхи, неуверенность, панические атаки и ночные кошмары. Это привело Андреса в пограничное состояние между испепеляющей яростью и безбашенной нежностью, так что теперь он вёл себя суперспецифично. И банда это заметила. В их часовне приятная прохлада, в отличие от жаркой улицы. Андрес больше не рисует, но сидит возле мольберта с книгой в руках, что-то задумчиво разглядывая. — Я бы хотел эту картину в нашу галерею, — задумчиво говорит он, показывая Мартину одну из страниц. Картина Дали. Его любимый художник. В своё время именно Андрес выбирал дизайн маски для ограбления Монетного двора. — Перенесём кражу картины на несколько месяцев, ладно, mi amor? — мягко говорит Мартин, посмеиваясь. Он подходит к мужу, становясь за его спиной и наклоняется, чтобы поцеловать. Андрес недолго позволяет ему стоять таким образом. Он разворачивается сам и притягивает Мартина ближе, практически усаживая его на свои колени, целует снова и снова, медленно и сладко, но в конечном счёте всё равно несколько отстраняется. И его выражение лица такое… Мартину даже сложно это описать, хотя он знает мужа лучше чем кто-либо. Он будто обеспокоен чем-то, но при этом его глаза виноватые, а руки…слишком нежные руки, слишком трепетные прикосновения. Он держит Мартина как сокровище. — Ты…в порядке? Всё хорошо, ты всем доволен? — спрашивает Андрес. И это не праздный интерес, не дежурный вопрос. Мартин понимает, что скажи он что-то, Андрес тут же кинется исправлять. Чувство вины слишком страшная вещь. Мартин знает, что Андрес сталкивается с этим дерьмом впервые. Такое было только из-за него, один раз в жизни. Ни с кем из пяти жён Андрес не чувствовал себя виноватым, даже когда он творил совершенно жуткие вещи, даже когда он бросал их. Только с ним. Берроте списывал это на глубину чувств, потому что другого объяснения найти не смог. — Чем я могу быть недоволен, querido? Мы с тобой вместе воплощаем наш общий план. Это фантастика, разве мы не мечтали об этом? И слова, произнесённые чтобы успокоить, имеют противоположный эффект. Андрес мрачнеет ещё больше и Мартин отдал бы многое, чтобы узнать, о чём мужчина думает в этот момент. — Тебя не угнетает, что…что Серхио участвует в этом? После всего, что он сделал… — Он ничего не делал, — хмыкает Мартин, — он сказал тебе то, что не имел морального права говорить и это было мерзко, недостойно… Но он повёл себя как брат. Нервничающий и творящий глупости младший брат. Он думал, что это будет правильно. Его поступок полное дерьмо, но сделал ли он что-то? — Мартин поднимается с коленей мужа, хотя тот делает лёгкие попытки удержать, и смотрит на него со злой иронией во взгляде, — Нет, mi amor, сделал только ты. Он придурок, и возможно именно за последствия, которые имели его слова, я никогда его не прощу. Такой уж я натуры, злопамятной. Но, так или иначе, ты за свои действия отвечаешь самостоятельно. Только ты. Простил ли я тебя? Ты знаешь что нет. Но предательства недостаточно, чтобы я прекратил тебя любить. Поэтому мы здесь. Поэтому мы собираемся воплотить наш с тобой грандиозный план в жизнь. Андрес не начинает очередную эпопею с извинениями только потому, что Мартин уже десятки раз говорил, что это будет бессмысленно. Он знает, что Андресу жаль. Он прекрасно знает, что тот отдал бы всё, чтобы переиграть. Но история не терпит сослагательного наклонения. — Я очень сильно тебя люблю, — говорит Мартин искренне. Андрес дышит глубоко и прикрывает глаза. Он делает так, когда не хочет выдавать боли. Он может держать лицо, но не взгляд. Такие вещи не подделать. И он не хочет этого показывать, хотя Мартин, конечно, и так всё знает. Он бы хотел пожалеть, простить, выкинуть эту ситуацию из головы, но как можно выкинуть десять лет безответной любви к человеку, десять лет, наполненных страданиями, десять безумных лет, когда приходилось смотреть на свадьбы и бесчисленные интрижки Андреса. — Ты моя родственная душа, — отвечает Андрес, открыв глаза. — На девяносто девять процентов? — с усмешкой спрашивает Мартин. Это больше не вызывает приступ злости или боли, скорее ироничную тоску. — На все возможные проценты, — возражает Андрес с мягкой улыбкой, которая отражения в его глазах всё равно не находит. Они выглядят больными. — Я рад, что ты добрал недостающее число, — кивает Мартин, тут же меняя тему, — давай спустимся на кухню, сделаем ризотто с трюфелями, как ты любишь. Не хочу оставлять тебя голодным. Пусть для банды это не так очевидно, но Мартин также заботится о муже, ничуть не в меньшей степени. Эта тема не исчезает, витая в воздухе каждый день. Было проще, когда они были одни в Палермо, в своём доме. Они оба старались игнорировать прошлое и жить настоящим, но сейчас это было гораздо сложнее, потому что абсолютно всё об этом напоминало. Специфика поведения Андреса оставалась такой же, какой была с момента их приезда. Мягкость, забота, даже угодливость в какой-то степени. Это не беспокоило Мартина, но до крайней степени возмущало и удивляло банду. — Ты такая принцесса, Палермо, — фыркает Токио, когда Мартин кривится, сделав глоток чая из общего чайника. Совершенно омерзительного. Андрес тут же наливает ему кофе, сваренный им самолично, меняя чашку. Мартин изгибает бровь вопросительно и слегка саркастично. — Это зависть, а, Токио? — спрашивает он нарочито-громко, чтобы привлечь внимание всех за столом. Разнообразия ради, они сегодня абсолютно все здесь. — Всего лишь насмешка, — не скрывает женщина, — в каком-то смысле это очаровательно. Он тебя и с ложечки кормит, м? Андрес очарователен, мягок, нежен и абсолютно податлив. Но есть один маленький момент — он такой только с Мартином. Поэтому обычно весь бред высказывался только лишь Палермо, когда Берлина не было рядом. Почему сейчас они решили, что всё будет хорошо? Думают, Берроте сдержит мужа в случае чего… Губы Мартина кривятся в паскудной улыбке, потому что он видит как щурится Андрес и знает, что буря близко. И он не станет её останавливать, нет, он примет её с распростёртыми объятиями. Ему нравится хаос Андреса, он его любит. — Ты бы хотела, чтобы я кормил тебя, Токио? — Андрес поднимает на неё взгляд. Он забавляется ситуацией сейчас, но чуть что может метнуть нож в любого, — Хотела бы оказаться на месте Палермо? Чтобы я боготворил тебя, а не его? Чтобы я любил ночи напролёт именно тебя, а не своего мужа? Токио делает вид, что её тошнит и кривится, вызывая у остальных смех. И Андрес даже поддерживает его, а Мартин ждёт. Ждёт, когда ему надоест играть в кошки-мышки и он поставит женщину на место. — Ты слишком много думаешь о себе, Берлин. И кажется, будто этот разговор не нравится только двум людям. Непосредственно Мартину и, внезапно, Стокгольм. Женщина хмурится и сжимает губы, когда остальные с живым интересом наблюдают за конфронтацией. — Твой Палермо, должно быть, хрустальный, раз ты так носишься с ним. — Величайшее сокровище. У тебя не хватит ни интеллекта, ни чувства прекрасного, чтобы понять это. Они почти на грани…почти… — Не представляю, кем нужно быть, чтобы полюбить тебя. Наверное, таким же моральным уродом… Иии вот оно, бинго. — Безумцем и гением, — с улыбкой отвечает Андрес, но что-то в его голосе есть, что подсказывает Мартину — сейчас взорвётся бомба, — Как я уже и сказал, тебе это не понять. Ты не наделена ни интеллектом, как у Палермо. Ни особыми навыками, как другие члены команды. Ты создаёшь проблемы, рушишь планы и подталкиваешь людей к краю обрыва. Так ведь? — какой же сладкий голос. Мартин наслаждается этим, — ты подтолкнула малыша Рио к обрыву, а потом столкнула вниз. Это ведь не он хотел вырваться и покутить, правда? Он был на острове, ждал тебя, будто верный пёс. Он глупый ребёнок, но если бы не ты, он бы никогда не попал в плен, потому что у него не было бы причин звонить по телефону. И, возвращаясь к вопросу любви…да, я люблю своего мужа. Оберегаю, считаю его хрустальным, если так угодно. И я бы никогда не подверг его такой опасности, никогда бы не позволил поймать его и пытать. И пусть я моральный урод, но в отличие от тебя, я забочусь о тех, кого люблю, — Андрес театрально поднимает бокал, будто чокаясь с ней, а после поворачивает голову и смотрит прямо на Мартина. Его выражение лица очевидно смягчается и взгляд становится нежным, — правда, Ваше Высочество? Мартин умеет иронизировать и над собой в том числе, так что эта ремарка вызывает у него смех и он одними губами отвечает мужу «я тебя трахну». Андрес щурится как довольный кот, лежащий на солнце. Остальная банда отходит от шока, Токио покрывается пятнами, злится, а потом и вовсе вскакивает и убегает. Но никто не смотрит на Андреса осуждающе и это интересный момент. Да, может они ей и сочувствуют, но все они понимают что виновата она сама. И почему-то Мартин уверен, что больше никто из них не скажет что-либо по поводу чрезмерной заботы Андреса или его трепетного отношения. Тем не менее, спустя неделю после этого инцидента вопрос всё равно встаёт, но на этот раз Мартин вовсе не раздражён и диалог поддерживает даже с удовольствием. Они со Стокгольм сидят во дворике вдвоём, потому что это их очередь убирать стол после ужина и в общем, болтают буквально ни о чём. Мартин знает, что её зовут Моника. Моника знает, что Палермо зовут Мартин. Она услышала как Андрес звал его по имени, случайно. Из уважения они оба зовут друг друга по названиям их городов. Стокгольм милая, спокойная и на удивление адекватная. Она честно говорит ему, что не согласна с его сексисткими взглядами, однако делает это безо всякой агрессии и обвинений. Он, в ответ, никогда не опускается до того, чтобы её оскорбить. Из всех женщин здесь, она максимально симпатична ему, ну насколько такие чувства вообще может вызвать женщина. — Знаешь, я видела Берлина пугающим. Я ведь была заложницей в монетном дворе и я…ну, на самом деле я рада, что он может быть другим с теми, кого любит. Мартин позволяет себе лёгкую улыбку, не чувствуя ни капли злости. — Он бывает очень разный. И я знаю, какой он с другими, но со мной…небо и земля. И я рад, что на меня никогда не был направлен его гнев и агрессия. Я прекрасно осознаю кто такой мой муж и не питаю иллюзий. Может, Токио отчасти была права, только такой же наглухо отбитый мог бы полюбить его. И такой я человек, это правда. Моника смеётся, очевидно сочтя это шуткой и Мартин улыбается, поддерживая, хотя говорил он серьёзно. — Он назвал тебя величайшим сокровищем. Будто в романтическом фильме, — продолжает она, — разве это не чудесно? Должно быть, это приятно. Денвер хороший, я очень его люблю, но такого он говорить не умеет. — Андрес любитель высокопарных выражений. Но вообще, то что он творит, вся эта гипертрофированная забота, это просто следствие съедающего его чувства вины, — признаётся Мартин, — он пытается компенсировать в такой вот форме. Моника хмурится и явно размышляет над этими словами. Мартин не мешает ей, давая несколько минут спокойного молчания. — Он делает тебе больно? — наконец, спрашивает она. Не конкретизируя, так что бог знает что именно она имеет в виду. — Нет, уже давно нет. И, как понимаешь, другим он тоже не позволяет причинить мне боль. Это в прошлом, — он пожимает плечами. — Ты простил его за…за то, что он сделал? — аккуратно спрашивает она. Кажется, она готова к тому, что Палермо сейчас психанёт или опрокинет стол, может начнёт ругаться или ещё что, но по правде говоря, у Мартина нет сил на это. Он не станет. — Нет, не простил. Но я всё равно люблю его и не вижу своей жизни без этого человека, так что…мы живём с этим, я и он. Конечно же, обтекаемые фразы вызывают стойкое непонимание, хотя они оба знают, что не могут делиться такими вещами. Вроде как, это нарушило бы правило Профессора. Не то чтобы им было не всё равно, но…это слишком личное. — Насколько сильно он виноват? — спрашивает вдруг Моника. — Настолько, что за всю свою жизнь не компенсирует, — отвечает Мартин. Может, он утрирует. Может через пару лет он успокоится и сможет отпустить. Научится доверять Андресу как раньше, поверит в себя и их отношения, научится не сомневаться. Когда-нибудь. Но сейчас нет. Они с Моникой заканчивают уборку и прощаются, чтобы уйти к себе. Каждого из них ждёт муж, так что… Андрес читает, сидя за его столом, в своих недавно приобретённых очках, стильных, но почему-то вызывающих у Мартина смех. Андрес в них выглядит таким обычным, таким нормальным. Кошмарный когнитивный диссонанс с действительностью. Мартин плюхается на кровать (к сожалению не такую большую как в их доме) и хлопает рядом с собой, призывая Андреса присоединиться. — Ты не выглядишь недовольным. Вы с Моникой приятно провели время? — спрашивает он, откладывая книгу и поднимаясь, с присущей ему грацией. — Мы мило побеседовали, да. Она рассказала, какой её муж грубиян. А я, какой ты у меня идеальный. Она впечатлилась. Андрес развязывает свой галстук, снимает пиджак и жилет, расстёгивает несколько пуговиц на рубашке и рукава, и только после этого ложится на постель, рядом с Мартином. — Я её пугаю. Не специально, просто…думаю это впечатление из Монетного двора. Я приказал её застрелить, в конце концов. Мартин театрально выпячивает губу и смешливо, тонким голосом говорит: — А давай не будем её убивать, она милая? — Как скажете, Ваше Высочество, — кивает Андрес со смехом, вспоминая, как Мартина назвали принцессой. — Я обещал тебя трахнуть за это, ты помнишь? — говорит Мартин уже обычным голосом, хитро щурясь. — И ты выполнил обещание. Многократно, — кивает супруг. И это правда. Мартин всё же прижимается к нему, находя губы Андреса и лаская их своими. Не только Андрес бывает нежным, не только Мартин в их тандеме принцесса.