past

      Наое едва стукает шестнадцать, когда он останавливается перед зеркалом и смотрит на своё отражение в нём. Вглядывается пристально, оглаживает кончиками пальцев своё лицо — хитрое, точёное и, как говорил Тодзи, с лисьими чертами. Точнее двоюродный братец называл его блядской лисой, но сути это не меняло.       Он очерчивает слегка узковатые глаза, тонкие переносицу и губы, что неизменно были изогнуты в хищной улыбке. Сейчас улыбки нет, но полоска рта ярко выделяется на его лице, и Наоя впервые за долгое время чувствует себя красивым. До этого ему не было дела до внешности никогда, но ему шестнадцать, у него в крови бурлят гормоны, а Тодзи называет его мелким уродом. Хотя тут, наверное, он имеет в виду его поганый характер.

***

      — Эй, Тодзи, — подаёт голос мальчишка и удобнее устраивается на нагретых солнцем досках рядом с мокрым от пота братом. Тренировался, ведь именно он нуждался в тренировках больше всего. У него нет ничерта, что так ценил их клан: ни возможности перенять ни одной техники, ни проклятой энергии. Только лишь грубая физическая сила, что гулко вибрирует под литыми мышцами всего тела. — Скажи мне, я красивый?       Тодзи немного недоуменно смотрит на него, хмурит брови и явно не находится, что ответить. Однако взгляд становится пристальнее, и Наоя весь подбирается. Он даже не знает, что хочет услышать: «нет» и смириться с тем, что в глазах человека, которым он восхищался больше родных братьев, он какой-то урод, или же получить «да» и до конца жизни опускать перед братом стыдливо глаза?       — Ты не женщина, почему я должен оценивать твою красоту?       Наоя оскорбленно поджимает губы и тушуется. И впрямь, почему? Он не девушка, а значит, едва ли представляет для Тодзи хоть какой-то интерес. Это по какой-то непонятной причине задевает его, но вслух мальчишка ничего не говорит, лишь чувствует, как тёплые доски теперь обжигают кожу ладоней до боли, когда он отталкивается ими от пола и спешит ретироваться.       Дорога вновь приводит его к тому треклятому зеркалу, в котором Наоя теперь не видит ничего красивого. Он совершенно обычный, похожий на всех остальных. Такой же чернявый, как и все его братья, с отвратным хищным, несимпатичным лицом и идиотским разрезом глаз. И как он посмел думать, что может быть хоть немного красивым?       Поэтому на следующее утро он исчезает из дома на целый день, не предупредив никого. Ему плевать, если его исчезновения никто даже не заметит, но вот появление точно не останется без внимания. Наоя себя в этом убеждает уже по дороге домой, когда дёргает себя за обесцвеченные волосы, поправляет причёску и поджимает губы от предвкушения.       Женщина в салоне сказала, что он выглядит предельно очаровательно в новом образе и, несмотря на хмурый вид и глухое бурканье что-то про уродца и женщину, увлекла за собой в соседнее помещение. Там Наоя впервые почувствовал себя другим — более женственной версией себя, когда на светлую кожу лёг едва ощутимый слой тонального крема и пудры, когда лисий взгляд оказался подчеркнут ровными стрелками, а нижние веки — алыми тенями с мягким переходом в рыжеватый оттенок.       «Для смягчения», — улыбаясь ответила ему женщина и отдала мягкий приказ приоткрыть рот, чтобы завершить макияж.       Тинт красноватого оттенка подчеркнул его хищную улыбку, но в то же время и смягчил её, делая из него того, кого хотелось видеть перед собой ежедневно. Только сейчас сердце в груди гулко бьётся о клетку рёбер, судорожно сжимается от многозначительных взглядов братьев и вновь бросается вскачь, когда тренирующийся Тодзи замирает на месте.       — Я красивый? — без всяких прелюдий интересуется он и сжимает пальцы на пакетике с косметикой, которую приобрёл в ближайшем магазине. — Тодзи?       — Да, — хрипло отзывается тот и пялится на то, как накрашенные губы брата дёргаются: сначала в неверии, потом выпускают воздух из лёгких в беззвучном выдохе, а после и вовсе начинают подрагивать. Неужто он и впрямь впервые услышал в свой адрес похвалу? — Да, Наоя, ты красивый. А теперь дай мне закончить тренировку.       Наоя рядом с ним дёргается и разворачивается на пятках быстрее, чем Тодзи успевает сказать ему что-то ещё. Он стремительно бежит к дому, чтобы скрыться в своей комнате и вновь смотреть на себя в зеркале. Он красивый, и правда красивый. Непрошенная улыбка расчерчивает его лицо. Мог ли он надеяться на лучшее? Вряд ли.       Однако через полчаса со стороны окна доносится тихий шорох, и Наоя поворачивает голову в сторону. Взгляд тут же натыкается на переодевшегося в чистую одежду Тодзи, что аккуратно спускался с его письменного стола. Доски под его ступнями даже не скрипят, и мальчишка затихает, пока посетитель его обители не опускается одним плавным движением перед ним на корточки.       — Тодзи? — вопросительно вскинув брови, интересуется в никуда Наоя и замолкает, когда мозолистый палец касается его губ, ведёт по верхней и оттягивает нижнюю. Отпускает, разглядывает отпечаток тинта на коже и пробует его на язык. Тот с вишнёвым привкусом, и сам весь Наоя сейчас пахнет чем-то сладким — косметикой, шампунем и какими-то явно женскими духами. Мальчишке не идёт, но Тодзи тыкается носом в его бледную шею, запоминает запах и чувствует щекой, как быстро бьётся вена. — Что ты.?       — Закрой рот, Наоя, — глухо отвечает Тодзи и прикрывает глаза.       Его брат был настоящей занозой в заднице: болтливой, неугомонной, навязчивой и чертовски обидчивой. А вчера он его задел и спровоцировал всё… это. От прежнего Наои осталась разве что одежда и взгляд, которым он всегда смотрел на него снизу вверх. Странным, с легко читаемым восхищением и желанием быть рядом, словно он маленький щенок. Неужто и впрямь начал себя считать за собаку после всех слов своего отца, что называл Наою сучьим щенком и бил по лицу?       Только вот мальчишка и впрямь молчит, лишь удобнее подбирает под себя ноги и шумно дышит Тодзи в ухо, пока тот утопает в сладком запахе отвратного парфюма и мелкой дрожи обнявшего его за шею Наои. Наверняка, надумал себе чего-то и теперь надеется на то, что Тодзи останется рядом с ним навсегда, в случае чего заслонит собой и не даст пасть жертвой их клана. Тодзи не настолько добр.       — Ты останешься со мной? — страдальчески изгибая тонкие брови, спрашивает мальчишка, когда брат отстраняется от его шеи. Тодзи смотрит на него, смотрит прямо в глаза, и чувствует, как слабнут руки Наои, обнимающие его. — Значит, нет… А если я уйду с тобой?       — Ты не сможешь, — без капли сомнения в голосе отвечает ему Тодзи и ловит, как мальчишка опускает взгляд, потеряв последнюю надежду на шанс быть рядом с человеком, который значил для него чуть больше, чем ничего. — Ты знаешь, что должен быть с семьёй и следовать правилам. Ты не дефектный и не являешься обузой для клана.       Тодзи врёт, и Наоя это понимает. Он разбалованный маленький мальчик, которому не выжить за пределами клана. Хотя оставаться внутри него намного опаснее — это настоящая яма с ядовитыми змеями, а двоюродный брат бежит из этой ямы и рушит его маленький мир, где Тодзи признаёт его красоту, обнимает за плечи и спасает от целого мира, который почему-то всегда представал перед ним в виде отца.       — Я понимаю, —соглашается с какой-то болезненной покорностью Наоя и улыбается — изломанно, страдальчески и крайне болезненно. Тодзи его даже жаль, ведь в свои шестнадцать лет пацан поломан, как старая, никому не нужная кукла. Теперь и он, единственный, кто был с ним рядом, отказывается от него. Тодзи предпочитает свободу, а Наое хочется просто быть нужным. А он Тодзи не нужен никаким: ни прежним, ни таким, каким его сделала женщина в салоне. — Когда ты собираешься уйти?       — Скоро. — Тонкие кисти бледных рук складываются на коленях, и Наоя, наконец, справляется с собственными эмоциями. Тодзи дарит ему новую маску с глубокой трещиной в области рта. — Я собираюсь жениться и сменить фамилию.       Улыбка становится жёстче, даже уголки губ не дрожат, и Тодзи тянет к лицу брата руку, не успевая отдёрнуть её из-под хлёсткого удара изящными пальцами. Точнее, специально даёт ударить себя. Заслужил. Наоя перед ним больше не выглядит слабым и уязвлённым, скорее раздражённым.       — Я не скажу отцу о принятом тобой решении, брат, — жёстко звучит голос мальчишки и хлёсткая рука вновь укладывается на колено. — А теперь оставь меня.       Тодзи лишь коротко кивает и, не оглядываясь, исчезает в окне. Даже заботливо прикрывает за собой тёмные занавески, оставляя Наою наедине со своей болью.       Наоя не плачет, лишь вновь оказывается у зеркала, смотрит на своё улыбающееся лицо и хочет по нему ударить. И бьёт: зеркало рассыпается у его ног множеством осколков, мелкие кусочки впиваются в кожу и даже не болят. Не сильнее, чем его душа. Совсем скоро рядом оказывается прислуга, что принимается за молчаливую уборку и обработку мелких царапин молодого господина. Молодому господину хочется расплакаться и никогда не знать Тодзи.       Только он не плачет. Вместо этого тратит несколько часов на то, чтобы научиться рисовать стрелки, изучает слишком много обучающих видео, и к утру у него даже получается. Немного косые, разные по толщине, но зато нарисованные собственной рукой. Вишнёвый тинт летит без жалости и сомнений в помойку, лежит там минут двадцать, но в конечном итоге прячется в надёжное место — самый дальний угол стола.       Наутро Наоя встречает серьёзный взгляд отца собственным — с длинными стрелками практически до самых бровей, с яркими алыми тенями на нижних веках и подкрашенными ресницами.       — Такая же сучка, как и твоя мать, — усмехается Наобито и хватает сына за острый подбородок, чтобы оценивающе рассмотреть его. Как женщину, которой собирался присунуть и выбросить из постели. — Запомни, ты мне не сын, если ляжешь под мужика. Уяснил?       Наоя лишь согласно кивает и отводит взгляд в сторону. Ляжет под мужчину и перестанет быть отпрыском этого старпёра, что свёл его мать в могилу? Да он с радостью раздвинет ноги перед первым встречным и будет умолять трахнуть его в задницу, кончить внутрь. Он будет молить спустить ему прямо в рот, чтобы прийти к отцу и плюнуть сперму ему под ноги. Посмотри, папаша, теперь я настоящая шлюха, сделай меня таким же ничтожным, каким вы все считаете Тодзи. Улыбка невольно трогает его губы, и болезненная хватка на подбородке исчезает.       — Скройся с моих глаз, щенок.       И мальчишка почтительно кланяется прежде чем рвануть в сторону полигона, на котором неизменно до седьмого пота гонял себя его двоюродный брат. Однако вспоминает о их разговоре вчера и тормозит. Он не нужен ему, так зачем идти туда? Ноги несут Наою в спальню. Он собирается во всех подробностях изучить момент с тем, как ложиться под мужчин. Чтобы лечь и сбросить со своих плеч груз ответственности.

***

      Тодзи на его пороге появляется спустя полтора месяца. Точнее вновь забирается в его покои через окно и наблюдает за тем, как брат мечется по постели. С утра, он слышал, Наоя сослался на сильный жар и пропустил собрание, но на жар это было похоже мало. Скорее на агонию.       У Наои длинные ноги с ладными крепкими бёдрами, на удивление полными ляшками и узкими ступнями. Он лежит на животе, блаженно стонет в подушку и трахает себя в задницу: погружает длинные тонкие пальцы в блестящую от смазки дырку, тянет покрасневшие края в стороны и просовывает внутрь третий под тихий вздох. Слишком много, но это его не останавливает, ибо пацан вновь начинает двигать рукой. Он загоняет пальцы по самые костяшки, тянет их обратно, но почти тут же вставляет вновь. Тодзи откровенно зачарован видом такого кузена: развратного, покрасневшего и с такими предпочтениями в постели.       — Эй, — нарушает Тодзи первым неловкую тишину и готовится к воплям. Наоя крупно вздрагивает, смотрит на брата со смесью ужаса и тянет из себя пальцы, давая увидеть растянутую задницу ещё разок. Наоя стыдливо краснеет, натягивает на себя хакама и не смеет поднять взгляд. Вместо этого утирает влажные от смазки руки о бумажные салфетки. — Прости, что отвлек. Хотел попрощаться.       — Ты уходишь? — Наоя не говорит «уже», буквально проглатывает это слово и неверяще смотрит на Тодзи снизу вверх. Как и всегда. — То есть… Это всё?       — Да, Наоя, это всё. Не пытайся найти меня, понял? — Тодзи пристально вглядывается в ещё красноватое от смущения лицо и коротко усмехается. — Так, значит, ты гей?       — Что?! Нет! — Тут же взвивается мальчишка и подскакивает на месте. Он мнется, не зная, как объяснить ситуацию, и краснеет только сильнее. Ну а как можно понять ситуацию, когда кто-то глубоко имеет себя пальцами в зад и стонет от удовольствия? Только так. — Я хочу… Хочу лечь под мужчину, чтобы клан… нет, отец отказался от меня! Я хочу уйти с тобой!       — Ты — что? — переспрашивает Тодзи и смотрит на брата, как на последнего идиота. Отец бы не сказал ему ничего, продолжай Наоя развлекаться сам с собой, но за выходку, за секс с мужчиной он убьёт родного сына. А если не убьёт, то будет обращаться, как с последней скотиной — больной и бесполезной. — Не смей этого делать, понял? Кончай с выходками и займи место главы. Только так ты чего-то добьёшься. Понял?       — Но я не хочу, я хочу быть рядом с тобой, — скулит мальчишка и цепляется за руку Тодзи, как клещ. — Тодзи. Тодзи, трахни меня. Позволь мне пасть ещё ниже, чем ты. Отец мне точно не простит этого, если это будешь ты. И… Он вышвырнет нас вместе!       — Наоя, — обрывает брата Тодзи и хватает его за лицо. — Хватит. Я не сделаю этого, и не позволю тебе совершить такую ошибку.       — Но почему?       — Я скоро стану отцом.       — Что? — Наоя неверяще смотрит на брата и чувствует, как его начинает трясти. Возможно, только внутри, однако колени его подводят и он сползает на пол. Беспомощно и жалко. — Это правда?       — Да, а теперь возьми себя в руки. — Тодзи не хочется видеть кузена таким, но в его жалком состоянии виноват он. Снова. А потому опускается на корточки перед ним и тянет к себе. Тонкие губы под его сухие и неподатливые, горячие и мелко подрагивающие. Тодзи целует Наою без языка, почти целомудренно, но мальчишка в его руках трясётся и тихо скулит как побитая псина. — Не делай того, о чём впоследствии пожалеешь и…       — Убирайся! Уходи, наконец!       — Прощай, Наоя. И та помада была тебе к лицу.       Занавески тихо шелестят, и в эту ночь один из сыновей клана Зенин вновь остаётся наедине с самим собой — сломанным и оставленным всеми, с горящими от поцелуя губами и от слёз щеками. Пальцы Наои крупно дрожат, пока он судорожно выдвигает ящик письменного стола и тянется за нетронутой упаковкой тинта.       Мягкая кисточка дрожит, но наносит на губы яркий оттенок неровными слоем, и Наоя смотрит на себя пристально. Жалкий, весь в слезах и с потекшей по лицу косметикой, с по-блядски яркими губами, которые совсем недавно впервые в жизни кто-то поцеловал. Не кто-то. Тодзи. Тодзи, у которого скоро будет жена и ребёнок. А у Наои нет никого. Лишь безграничная боль и жалость к себе и своему жалкому существу. Теперь он не сможет лечь под первого встречного, потому что это не его двоюродный брат. Он не сможет совершить глупость и отречься от наследия клана Зенин пока не поздно. Он не может ничего.       Лишь получать злобные взгляды от Наобито, когда тот замечает алые губы и опухшие глаза сына. Замечает он и исчезновение Тодзи. Сложить два и два не так уж и сложно, а потому совсем скоро Наоя сидит в больничном крыле и поджимает разбитые губы. Он остался один, и напоминанием о Тодзи служат лишь свежие побои и яркий тинт на губах, что темнел от запекшейся крови у самого уголка губ, куда вчера его на прощание целовал Тодзи.