Соцветие звёзд

Взмах гребнем в последний раз разъединяет длинные пряди блестящих от полуденного солнца волос, бережные пальцы ловким движеньем завязывают ленту. — Вот и готово, — голос Цисси доносится смутным окликом, словно откуда-то издали. Андромеда поднимается с мягкой бархатной ткани, обивающей мебель, и ступает вперед, устремляя рассеянный взгляд мимо зеркальных поверхностей. Цисси обнимает её сбоку, любуясь отражением, довольно смеётся: — Ему понравится. Ему бы понравилось, если б она вовсе ни во что не наряжалась. — Вы будете красивой парой, — продолжает сестра. — Ты можешь поверить в происходящее? Почти невеста... — А что там с Люциусом? — она перебивает слишком поспешно, слишком резко для того, чтоб упустить это из виду. Её милая, чуткая Нарцисса выглядит слегка встревоженной. — Я надеюсь, что всё сложится хорошо. Он сделает меня счастливой, обязательно. *** Она тоже будет счастливой. Может стать, если скажет "да". По правде, ей даже нет необходимости давать согласие, достаточно просто не выражать сопротивлений. Оставаться неподвижной, когда он до боли сжимает ей запястья, когда он обхватывает ее безвольное тело, и его поцелуи жгут кожу, словно оставляемые ожоги холодного пламени. Нет причин беспокоиться о будущем, которое предопределено. Но если она станет женой Лестрейнджа, она навсегда окажется застывшей в его руках, заточенной в этом отталкивающем мире. Это не было непринятием предначертанной судьбы, это было её главным страхом. Страх, который она не могла подавить, но с которым решила бороться столько, сколько потребуется. Возможно, до конца её дней. *** Тед Тонкс был утешением во всем. Он являлся для неё обретенным желаемым светом — чай с мёдом, нежные стебли цветов, положенных у подушки, невесомые прикосновения к плечам, словно легкий ветерок или лечебный компресс. Он стал тем найденным решением и свершившимся выбором. Ведь если Сириус мог противостоять Вальбурге, то почему тогда и она не может. Потому лишь, что ещё не успела осознать, что в этом противостоянии нет выигрывающей стороны. *** Отвержение получилось невыразимо болезненным. Замершая на месте Цисси с исказившимся лицом, молочно-бледная рука, отстегнувшая с воротника брошь, незаметно вложенную в ладонь сестры. Уже не способно казаться тем, как в детстве они обменивались своими незатейливыми украшениями. Это был прощальный, обрывающий всё жест. Как выжженный на гобелене образ, как отнятая часть её существования. Жаль, что вместе со всем остальным её память невозможно было выжечь никаким огнём. *** Они с Сириусом остались вдвоём. Вместе против всех остальных, навсегда изгнанные из родного дома. Он приходил к ним с Тедом, и сидел допоздна, невозмутимо повествуя о всё новых невероятных происшествиях своей повседневности. Благодаря ему она могла примириться со случившимся. Однажды он спросил у неё: — Ты когда-нибудь жалела? — Ни на мгновение, — она склоняет голову, чтоб он не увидел, как её глаза заволокло слезами. В голове звучит властный голос Лестрейнджа, всегда обращающийся непререкаемым тоном: "Меда, не уходи ещё", — не позволяя дотронуться до двери, Рабастан притягивал её к себе, будто неживую фарфоровую куклу. — Я рад, что так получилось, — Сириус ободряюще улыбается. — Я тоже. Тед знал, как унимать горечь. Он знал названия небесных тел и полевых растений, и показывал их, когда вел её меж лесных деревьев. Он за руку уводил её от незримой войны. *** Андромеда ни разу не надевала брошь сестры. Для той не находилось места на платье возле тонкой белой шали, близко с сердцем, и она всегда лежала в закрытой шкатулке. Иногда дрожащие пальцы гладили крышку, открывали и снова прятали обратно, пряча от тоскливого взора. От Блэков ничего не осталось. Ничего не осталось от неё самой. Муж и дочь покинули этот мир, и её на земле удерживала только крошечная ладошка Тедди. Она должна продолжать жить. Теперь должна была.