Ты мне снился

Тсуна знает это место. Он не раз приходил сюда с мольбертом и упаковкой цветных карандашей подмышкой, чтобы полностью погрузиться в работу. Здесь тихо, можно сказать, пустынно, потому что люди проходят редко, предпочитая не забираться так глубоко в парк. Вокруг сплошная зелень, слышно лишь пение редких пташек и шелест листвы в весеннем ветре. Почему именно в весеннем? Так вокруг все слишком яркое, молодое, только распустившееся, цветущее… Окружающее его великолепие Тсуна мог описывать вечно, подбирая все новые эпитеты, но сейчас ему не до этого. Он сидит на траве, согнув ноги в коленях и водрузив на них свой любимый альбом с твердой корочкой, «походный», как он его называл. В руке лишь простой карандаш, но это не имеет особого значения, ведь он давно научился создавать картины даже самым обычным твердым грифелем. Движения кисти руки под прямым углом к листу – точные тонкие линии ложатся одна к одной, складываясь в ровную градуировку. Более сильное нажатие и последующая легкая ретушь – контур пока незаконченного изображения. Быстрые хаотичные линии – в будущем они станут пышными деревьями. Непонятное сероватое пятно в скором времени превратится в яркую точку Луны, чье отражение плавает на водяной ряби выглядывающего из уголка листа озера. Тсуна полностью погружен в работу, прислушиваясь к щебету птиц. Его всегда вдохновляла такая умиротворяющая атмосфера, когда можно дышать полной грудью и знать, что тебя не потревожат неосторожным хлопком двери. Ничто не помешает закончить очередную работу, предположительно – шедевр, который завтрашним днем будет порван в клочья, ибо «безобразие полнейшее». Так часто бывало, и не у него одного. Но пока, в самом процессе, он своей работой доволен, корректируя и дополняя разными мелкими деталями. Он не ощущает чужого присутствия или же делает вид, что не замечает стороннего бесшумного наблюдателя. За Тсуной приглядывают, не нарушая покоя художника, а когда юноша поводит плечами, зябко передернувшись, ему на плечи накидывают теплый пиджак, нагретый чужим телом. - Спасибо, - Тсуна улыбается, не отрываясь от своего занятия. Он знает, что сейчас будет – с ним рядом сядут и заглянут в альбом, любопытничая. - Не стоит благодарности, - приятный низкий голос, отливающий нотками бархата. Тсунаеши поднимает взгляд от покрытого карандашными штрихами листа и смотрит на сидящего рядом молодого мужчину. Рассеянно моргнув, юноша пытается вспомнить, кто же этот красавец, но никак не может. Словно он никогда его и не знал, и видит сейчас впервые. Но тогда откуда это ощущение тепла и спокойствия? - Что на этот раз рисуешь? – мужчина опирается подбородком о его плечо. Сразу становится уютно и как-то по-домашнему. - Не смотри, пока не закончено, - Тсуна отворачивается так, чтобы альбома не было видно, косо поглядывая на незнакомца. Тот прекрасен, словно сказочный принц из детских сказок. Напоминает какого-нибудь правителя заснеженных далей, где ледяные скульптуры цвета его глаз, холодно-серые, с отблесками стали. Где дворец из черного мрамора, как его встрепанные волосы. Где убранство залов выполнено во всех оттенках цвета слоновой кости, как его матовая кожа. Этот незнакомый/знакомый брюнет волшебен, точно из яркого, слишком правдоподобного сна. Это никак не может быть сном, потому что Тсуна чувствует тепло его ладоней у себя на поясе, жар дыхания, направленный в основание шеи, тяжесть чужого тела, прижимающегося со спины. Таких правдоподобных снов не бывает, но Тсуна уверен, что не знает этого мужчину. - Красиво, - брюнет задумчиво проводит пальцем по законченному рисунку. На подушечке остается блестящее карандашное пятнышко, которое он растирает пальцами. Тсуна задумчиво смотрит на замершего на дыбах единорога и кивает. - Завтра мне разонравится, но пока соглашусь, красиво, - юноша подносит карандаш к губам, задумчиво посасывая самый кончик. За ним неотрывно наблюдают мутные, сероватые льдины глаз. – Завтра… универ… Черт, у меня же зачетная работа завтра!.. Тсуна подскакивает на кровати, чудом не свалившись на пол. На электронных часах без десяти шесть, он умудрился проснуться на десять минут раньше будильника. В его случае, это больше похоже на чудо, нежели на правду. Сонно протерев глаза и сладко зевнув, Савада обнаруживает в своей постели немного помятый альбом с незаконченным изображением молодого статного единорога. Покачав головой, Тсуна расправил листок, убирая альбом и карандаш, обнаруженный под филейной частью, на тумбочку. Видеть сон, где он дорисовывает зачетную работу, которую, похоже, завалил – это уже клиника, сдвиг по фазе на любимом занятии. Но, если припомнить, то снилось ему не только рисование… Кое-как юноша доплелся до ванной, стараясь припомнить сон в тончайших деталях. Его любимое местечко в глубине парка, рисунок на коленях, красивый незнакомец рядом… Какого черта в его сне забыл такой шикарный парень, Тсуна плохо себе представлял, но списал это явление на слишком богатое воображение. Хотя, такое чувство спокойствия он впервые ощутил на своей шкуре, так же как и расплывающееся по венам счастье. С тем мужчиной было уютно, он чувствовал себя абсолютно защищенным, словно его укрыли в неприступной крепости. Как он там его во сне назвал? Снежный принц?.. Тогда почему с ним было так тепло? Наскоро приняв прохладный бодрящий душ, Тсуна уже не так уныло прошел на кухню, замотавшись в большое махровое полотенце. В житье одному были, конечно, неоспоримые плюсы, но вот с пропитанием порой возникали проблемы. Нет, за несколько лет Тсуна научился вполне сносно готовить, но все же чего-то ему не хватало. Чаще всего – внимательности, ибо у него постоянно что-нибудь да пригорало или же сгорало напрочь. Все же его типичная неуклюжесть распространялась везде. Что ж, он привык к этому. А еще жить одному – это, как правило, одиноко. Не с кем поговорить вечерами, поделиться событиями прошедшего дня, получить критику о новом рисунке. Тсуна привык жить один. Привык разговаривать с нарисованными маленькими человечками, полушепотом пересказывая им все. Одиночество окутало его плотной пеленой лет с шестнадцати, когда он уехал из-под родительской опеки. У него были друзья, с людьми он сходился легко и быстро в силу своего мягкого характера, порой мог растормошить даже ярых нелюдимов. Но безоговорочно он не доверял никому. Савада давно уже вырос из того возраста детской наивности, когда готов раскрыть «самый важный секрет» чуть ли не первому встречному. Слишком часто в повседневности он сталкивался с предательством, обманами и постоянной ложью. Сам Тсуна врать не умел, да и не горел желанием учиться. Простому среднестатистическому парню как он это не нужно. Так, по крайней мере, думал сам Тсуна. Дорога в университет была еще скучнее, чем существование в гордом одиночестве в квартире. Спасала только музыка в наушниках и блокнот на коленях. Однообразный пейзаж за окном уже порядком надоел за три года учебы, каждый день он тут ездит. Первое время ему доставляло удовольствие смотреть в окно, мысленно подпевая звучащим в наушниках современным исполнителям. Как художник, он с легкостью подмечал малейшие изменения в окружающем пространстве, а как будущий дизайнер мог быстро определить, к лучшему изменилось или же к худшему. Но потом вид за окном приелся, и он все чаще погружался в свой собственный мир, скользя притупленным карандашом по бумаге и создавая легкие наброски чего-то, что обычно не подвергалось завершению, являясь просто способом убить время. И таких блокнотов накопилась уже приличная стопочка… Тсуна нехотя выползает из автобуса, поправляя вылетающий наушник и стараясь на ходу запихать в сумку блокнот. Тот активно упирался в краешек молнии, порядком выбешивая тихо фырчащего шатена. Все как обычно. Мало ему непонятных снов, так еще и день обещает быть, как всегда, неудачным. Ну, у него по-другому и не бывает. Недаром же прозвали Никчемным Тсуной, хотя в последний год он постепенно начал кое-как, с переменным успехом, избавляться от этого прилепившегося намертво прозвища. Стоит только осторожно переступить узкую металлическую планку ворот, как тут надо становиться предельно осторожным. Того и гляди с ног сшибут, а он и так не больно устойчиво на ногах держится – блокнот так и не желает запихиваться, да шнурок на кроссовке опасно болтается. До начала пары еще предостаточно времени, так что можно особо и не спешить, лишний раз поосторожничав. Но, как видимо, не судьба. Его оглушает вопль, в спину упираются чьи-то руки и его валят на мощеную дорожку. Как правило, в таких ситуациях Тсуна никогда не успевал вовремя среагировать, поэтому падал со всей эпичностью. Чудом не пропахав носом землю, но отбив все колени и руки, Тсунаеши кое-как разворачивается, спихивая с себя ворчащего однокурсника. - Энма, ты как обычно, - Савада потирает ушибленные колени, сердито смотря на приятеля. - Чья бы корова мычала, - пробурчал Козато, собирая разлетевшиеся листки. У него всегда была дурная привычка – не разоряться на блокноты и рисовать всевозможные наброски на обычных тетрадных листках, вырванных из не до конца исписанных общих тетрадей. С его типичной неуклюжестью, эта привычка играла с Энмой не самую приятную шутку. - Ой, ой, ой, какие мы нежные, - фыркнул Тсунаеши, помогая приятелю, беззастенчиво разглядывая наброски. В отличие от него, Энма предпочитал рисовать не что-нибудь отвлеченное, типа пейзажей и каких-нибудь мифических животных, а вполне конкретные проекты будущих комнат, гостиных, ванных и прочего. Вот уж действительно фанат своей будущей работы. - Не язви, я не с той ноги встал, - Козато устало потирает лоб, благодарно кивая на протянутую стопочку помятых листков. – О, Тсуна, а это твое, - парень дотянулся до валяющегося в стороне блокнота и быстро просмотрел начатые рисунки. – И почему ты никогда ничего не заканчиваешь? - Лень, ты же знаешь, - мило улыбнулся Савада. - И ты очень давно не рисовал портреты. Что это на тебя нашло? – друг конкретно завис на одном из рисунков, поворачивая блокнот во все стороны и разглядывая тонкую сеть карандашных линий. - О чем ты? – Тсуна удивленно моргнул. В своем блокноте он знал каждый незаконченный рисунок, но портретов что-то не припоминал. - Вот об этом, - Энма развернул к нему блокнот. Это был самый последний рисунок, начатый сегодня в автобусе. Похоже, Тсунаеши снова погрузился в свои мысли и не контролировал руки, которые машинально выводили легкие контуры красивого лица. Такого знакомого, но одновременно ускользающего… - Кто этот парень? - Я его не знаю, - пожал плечами Тсуна, наконец-то получая возможность запихнуть несчастный блокнот в сумку. – Может, просто нахлынуло. А может… Да, он похож на него… Хотя, сложно судить, тут ведь всего лишь набросок… - Тсуна? – Энма не понимал ни слова из сбивчивого бормотания друга. Они осторожно, не спеша шли к зданию университета, боясь споткнуться, а Тсуна все бурчал, бурчал и бурчал. - Да мне сегодня странный сон приснился, где я был с этим парнем, - Савада ткнул пальцем в сумку, намекая на изображение в блокноте. – Я видел его впервые в жизни, но с ним рядом очень спокойно и уютно. - Как со мной? – хихикнул Энма, на ходу потягиваясь. В его случае, делать два дела это весьма экстремально – в любой момент можно споткнуться и пропахать носом землю. - Издеваешься?! Да с тобой одни проблемы! – праведно возмутился Тсунаеши, косо посматривая на приятеля. – Говорю же, с ним очень спокойно! - Ладно-ладно, я шучу, - помахал рукой Козато. – Во всяком случае, если судить по тому наброску, то он слишком… нереальный. Таких людей не бывает. Необычный он. - Энма, а ты себя в зеркало давно видел? – прищурился Савада, намекая на необычный цвет волос приятеля – ярко-красный. Причем, насколько он знал, Козато в жизни не красился. Как объяснял сам парень – его родители явно не то употребляли, раз он таким уродился. - Я не об этом, - фыркнул юноша, поправляя сползающую с плеча сумку. – Он слишком идеальный. Даже на простом наброске это заметно. Ты снова перечитал фэнтези с эльфами, вот тебе и снится всякое. - Да ну тебя, - обиженно насупился Тсуна. – Больше не буду ничего тебе рассказывать. - Не обижайся, - Энма состроил щенячьи глазки. – Это ведь просто сон, так что не стоит на этом замудряться. - Ну да, конечно, - сделав вид, что согласился, хмыкнул Савада. Говорить приятелю, что красивый брюнет, чьи черты лица он уже помнит очень смутно, никак не идет у него из головы, шатен не стал. - Хорош дуться, у нас зачет впереди, - красноволосый повис на шее друга, совсем позабыв, чем это чревато. В результате, Тсуна не удержал равновесие, и они вместе свалились в ближайшие кусты. Привыкшие к этой парочке неудачников студенты проходили мимо, с насмешливыми улыбками вслушиваясь в приглушенную ругань. - Энма, какого черта ты творишь?! - Ну Тсуна, прости!.. *** День закончился не так уж и плохо, как мог. Савада все-таки умудрился закончить зачетную работу, мысленно восхваляя деканат за то, что задержали преподавателя аж на двадцать минут. Получив заслуженное «отлично», Тсуна с чистой совестью сполз под парту и просопел остаток пары. Дома он подсчитал количество новых синяков, проклиная на чем свет стоит за неуклюжесть и себя, и Энму. И вот сошлись же они, две неуклюжие никчемности… Он долго валялся на диване в гостиной, разглядывая стоящие в рядок у окна мольберты. На одном сушилась конкурсная работа – вечерний пейзаж с красивым видом на море. На втором постепенно, со скрипом продвигался проект библиотеки, который Тсуна готов был прямо сейчас порвать и выкинуть, но был вынужден по два часа в день крутить линейку во все стороны, параллельно продумывая мелкие детали и цветовые вариации. Третий же мольберт пустовал. С несколько минут пролежав в глубокой задумчивости, Тсунаеши все же встал с нагретого местечка и достал из большой папки плотный лист формата А3, привычными движениями прикрепляя его на мольберт. Из заветного пенала извлекается тонко заточенный карандаш с твердым грифелем, чтобы начальные линии были едва заметны и легко стирались. Он все еще не уверен, что из этого что-то выйдет, но попробовать стоит. Может, хоть так размытый образ брюнета из сна покинет его голову.