Когда приходит весна

1. Телефон жалобно дернулся, выбрасывая на экран оповещение от почтового приложения. Олаф, не закрывая книги, покосился на него, улыбнулся уголком губ и перелистнул страницу. Он успел сделать три выписки, прежде чем телефон дернулся еще раз. О, теперь телеграмм. В окошко уведомления помещалось только: «Профессор, вы меня игнор…» — Все так, — тихо ответил Олаф и снова углубился в чтение. Черновик статьи сам себя не закончит, а сидеть над столь короткой работой больше трех недель Олаф не любил. Потом нужно будет внести исправления в план лекций, на следующей паре у третьего курса придется кратко повторить данные сегодня правила склонения. Ничего, те кто успел проскочить в бутылочное горлышко, закрепят, пропустившие — услышат хотя бы изложение ключевых моментов. …если Алва еще раз выкинет фокус с запиранием двери в смежные аудитории, придется обратиться в ректорат и настоятельно попросить бюро расписаний никогда не ставить им с Кальдмеером пары рядом, раз уж убрать Алву из преподавательского состава ректорату не хватает духа. Сам Олаф считал, что таким, как Алва, не помешает ремень и курс по педагогической этике, но в данном случае не в коня корм. Снова тренькнул телефон. Короткое «ОЛАФ!» было достаточно выразительным. Он отложил книгу, педантично заложив ее закладкой. Ответил: «Все верно, доктор Вальдес, я вас игнорирую. Не вижу причин отвечать на пятое за месяц идентичное письмо. К тому же экземпляров монографии Гюнтера Адлера по раннему варитскому эпосу в Талиге пять экземпляров, и один мне одолжили только на шесть дней. Всего доброго». Отложил телефон и вернулся к чтению. Дверь кафедры отворилась, впуская сначала запах парфюма, а затем уже заместителя завкафедры. Олаф вздохнул и обернулся к аспиранту: — Отто, будьте любезны, откройте окно на проветривание. — Вы опять выстудите кабинет, — недовольно скривился Вернер, бросая тонкие бархатные перчатки на стол. — Прошу прощения, в духоте у меня начинает болеть голова, — невозмутимо отозвался Олаф. За последние пять лет к холодной войне на кафедре агмо-варитской филологии привыкли, кажется, все. — Как прошла ваша лекция? — вежливо до приторности спросил Вернер. — Вполне пристойно, — отозвался Олаф. — Я слышал, Алва сегодня-таки соизволил явится на пару, — Вернер с притворным сочувствием покачал головой. — Не самое лучшее соседство, когда пытаешься вбить в каменные головы хоть немного знаний. — Для вбивания лучше всего подходит молоток. А преподавателю стоит найти другие методы, — равнодушно заметил Олаф. Отложил книгу и взялся за план лекций. Читать под привычный обмен любезностями было затруднительно, а мелкая организационная работа не требовала такого полного сосредоточения на источнике. Перенося списки тем, Олаф сложил два и два. В бюро расписаний с коробкой конфет Вернер месяц назад ходил не только для того, чтобы отбить у Отто удобные послеобеденные пары. Ладно, Олаф найдет, чем ответить — на следующем же ученом совете. Свои положенные статьи Вернер все еще не предоставил, хотя ему оплатить публикацию не стоило ничего. Олаф подозревал, что они ещё не написаны. Неплохо будет поторопить Вернера. — Профессор, — на кафедру заглянула юная секретарша деканата. — Вам приглашение пришло. Олаф мягко улыбнулся. — Проходите, не стойте на пороге. Робкое медноволосое существо просочилось внутрь, отчаянно пряча глаза. Заочное обучение, подработка, второй месяц всего в этом бедламе, и как выдерживает. За ее спиной Олаф отчетливо различил дисциплинированно замершего в коридоре Руперта, ожидающего, когда его пригласит научный руководитель. Юная секретарша зябко повела плечами. Олаф обменялся с Отто взглядами, после чего тот закрыл окно и включил кондиционер на обогрев. Вернер едва слышно засопел. — Вот, — девушка положила перед Олафом конверт. Адресовался он, конечно, не лично профессору Кальдмееру, а кафедре, но стоило взглянуть на адрес отправителя, как все становилось предельно очевидно. Уже полгода как очевидно всему университету, и в частности ректорату. Именно поэтому если Олаф попросит убрать Алву подальше от его аудиторий — Алву уберут. Олаф вскрыл конверт, пробежал глазами официальные строчки. Хмыкнул. В этом году объявились раньше. Отлично. — Вернер, ознакомьтесь, вам должно быть интересно, — он протянул письмо через стол. Улыбнулся девушке. — Спасибо, я занесу ответ… Он бросил взгляд на календарь, прикидывая, к какому времени кафедра успеет оповестить всех нужных ему студентов. —…через неделю. Если вас не затруднит, сообщите молодому человеку, который ждет под дверью, что он может зайти через шесть минут. Секретарша улыбнулась и исчезла бесшумно, как и вошла. Вернер смотрел на письмо с таким видом, словно ему вручили дохлую форель. — Насколько я знаю, у вас сейчас три дипломника, — мягко сказал Олаф. — Было бы неплохо дать им шанс показать себя. — Вы намерены опять согласится на этот… балаган? — возмутился Вернер. — Почему бы и нет, — тонко улыбнулся Олаф. — Опыт публичных выступлений для студентов, особенно перед защитой дипломов, очень важен. К тому же, это возможность показать коллегам результат работы нашего университета. Вернер выдавил улыбку. — Я поговорю со своими студентами, — кисло пробормотал он. Дверь скрипнула снова — это дисциплинированно вошел Фельсенбург. Встретился взглядами с Вернером и одарил его холодной вежливой улыбкой и легким поклоном. Уже и без того взвинченный Вернер ответил пренебрежительным взглядом и решительно вышел прочь, оттерев Руперта плечом. «Надо будет сделать ему замечание», — отметил Олаф и улыбнулся своему студенту. — Проходи. Как сегодня прошла пара у эра Алвы? — Он поставил нам дату экзамена, — ровно отозвался Руперт, присаживаясь рядом. — И на этот раз даже не попал на уже занятый день. Со второй попытки. Олаф очень тихо вздохнул. Демонстрировать перед студентами свое отношение к коллегам он считал по меньшей мере неуместным. И неэтичным. — Прежде чем мы приступим к обсуждению твоей работы, я хотел бы обсудить тему доклада на данное мероприятие, — Олаф положил перед Рупертом письмо. Лицо того едва заметно вытянулось. «Международная конференция «Актуальные вопросы агмо-варитской филологии». Национальный исследовательский Хексбергский государственный университет». Попрощавшись с Рупертом, Олаф снова взял письмо и пристально посмотрел на регламент. Помимо обычных в таком случае секций там значились также два круглых стола: лингвистический, «Вопрос взаимопроникновения лексических и грамматических норм талиг и дриксен под влиянием Изломных войн, и их влияние на языковые процессы Круга Ветра», и литературоведческий, «Отражение Изломных войн в литературе Круга Ветра». Под новый Излом эпох про прошлый вспоминали все чаще, и это не удивительно — в моменты переломов закладывались самые серьезные изменения в культурах и языках на весь будущий Круг. Олаф всегда больше интересовался Изломом эпох на Круг Скал, но и эта конференция могла стать… интересной. Нужно будет подготовить студентов, чтобы на обсуждении они не сидели, набрав в рот воды и слушая аспирантов, а включались в дискуссию. Пригодится, даже если научную деятельность они продолжать не будут. Опасение перед чужим, еще не доказанным, авторитетом — худший бич юности. В своих учениках Олаф был полностью уверен. — Отто, тебе стоит тоже ознакомиться, — Олаф протянул письмо раскачивающемуся на стуле аспиранту. — Не говорите, что вы хотите взять меня с собой? — он округлил глаза. — В прошлом году вы обещали… — Я надеюсь, что за год ты вырос и научился лучше держать себя в руках, — Олаф чуть заметно улыбнулся. — В конце концов, вы с Вернером уже больше семестра не орали друг на друга в коридорах, и мой заместитель перестал бомбардировать меня служебными записками с требованием твоего отчисления. Отто приглушенно заржал, но письмо взял. Пробежался глазами по регламенту и заржал еще отчетливее. Олаф оставил его веселиться и вернулся к плану лекций. Телефон снова тренькнул. На этот раз Олаф открыл сообщение немедля. «Ты уже получил вызов?» «Да. И даже прикинул список студентов. Обговорю темы работ и вышлю согласие на следующей неделе». «Доннер повесил регламент на дверь и кидает в него дротики. Чуть не попал в глаз Йозефу, но у того хорошая реакция». «Смотрю, у него боевой настрой. Северный будет думать?» «Как обычно, долго и обстоятельно. Разве что молодежь решит проветриться и выбьет финансирование». «Удачи им». «Можжевеловку брать?» «Бери. С меня Отто и Бермессер». «Ты смог вытащить эту тряпку на диспуты?» «Вытащу. У нас учебный совет скоро, ему нужно чем-то оправдываться за задержку статей». «Хексбергцы будут тебя на руках носить. Там, кстати открытые лекции еще торчат. Будешь готовить?» «Отправлю заявку вместе со списком участников». «Смотрю, ты готов к бою». «Всегда, Адольф. И вам желаю. Торка нам спуску не даст». «Главное, ежегодную драку студентов успеть растащить до ее начала». «Ты все еще веришь в сказки?» «Я надеюсь на лучшее. Впрочем, в Хексберг, на международном слете, да под обсуждение Изломных войн… Кажется, одной бутылки будет мало». «Я возьму кэнналийское. Увидимся». Всю вторую половину дня Олаф попеременно принимал у студентов отработки, разбирал корреспонденцию кафедры и проводил консультации у подопечных. Где-то в перерывах сумел дочитать главу из Адлера и наметить основные тезисы, и которые поддерживал, и на счет которых хотел подискутировать. Отпустив последнего на сегодня студента, пролистал свои конспекты, прикидывая, какую тему заявить на открытую лекцию. Что-то специфичное из его работ может быть непонятно младшим курсам, если их пригонят слушать приезжего профессора в качестве отработки, что-то более популярное будет скучно для старших. Значит, нужно что-то в меру увлекательное и заставляющее включить голову. Отложив бумаги, потер старый шрам на щеке. Посмотрел на часы. Снова десять. Пока доберется до дома, будет полночь. Завтра вставать к первой паре, то есть в шесть. Хорошо хоть так и не собрался завести собаку. Ночевать на кафедре было не положено, да и просто не вписывалось в образ респектабельного профессора с солидным списком публикаций. Маленький домик за магистральной кольцевой, со светлым кабинетом и книжными полками до потолка — вписывался. Олаф не видел между ними никакой существенной разницы. Умывшись в туалете и прикинув, что свежую рубашку можно будет забрать из машины еще до прихода уборщиц, он решительно вернулся на кафедру, погасил верхний свет и устроился на коротком диванчике в углу кабинета, включив сто лет назад поставленную на полке рядом настольную лампу. Открыл Адлера и принялся читать. Через полтора часа пискнул телефон. «Вас ждать в гости?» — гласило сообщение. Олаф в очередной раз спросил себя, зачем тогда дал свой личный номер, но почему-то все-таки ответил. «Да». «Вы как обычно немногословны». «А вы все так же настойчивы. Уверяю вас, даже после чаши ведьмовки на ваше предложение я отвечу так же, как и всегда до этого». «Да будет вам! Медом вам в той Олларии намазано, что ли?» «Тут мои студенты». «Вы набираете их каждый год. Такими темпами они никогда не закончатся». «Таков замысел. Скажите, Марикьярская академия гуманитарных наук собирается посетить ваше мероприятие?» «Нет, там варитская кафедра полудохлая». Зато кафедра теории литературоведения мощная, как ее заведующий. Олаф задумчиво потер шрам. Нет, смысла что-то вытрясать из этого источника нет никакого. Не расколется. «С нетерпением буду ждать лекции от госпожи Вейзель». «О, ей будет крайне приятно вас видеть! А чем вы нас порадуете в этот раз?» Олаф улыбнулся, посмотрел на стол, где лежал черновик плана. «Пока не решил». «Тогда буду с нетерпением ждать вашей заявки! И Олаф… Ложились бы вы спать. У вас же там уже полночь близится». Олаф дважды перечитал последнее сообщение, хмурясь все сильнее. Коротко коснулся занывшей груди. Отложил телефон, не став придумывать ответ. Запрокинул голову к украшенному облупившейся — надо бы выбить из ректората ремонт — лепниной потолку. И, вздохнув, выключил свет. 2. Консультации Валентина Олаф ждал почти с нетерпением. С одной стороны, первокурсников он никогда еще не брал на международные конференции, позволял им для начала опробовать силы на местных. С другой, юноша разбирался в материале лучше своих сверстников. В этом году введение в литературоведение выпало вести Олафу, и на первом же семинаре Валентин явил исключительную начитанность и ясный ум. На второй Олаф попросил его задержаться и предложил писать у него курсовую, а потом и дипломную. Валентин с полминуты внимательно смотрел Олафу в глаза и ровно заметил: — Я не так хорошо знаю дриксенский, чтобы читать произведения в оригинале. Олаф улыбнулся уголками губ. — На первом курсе хватит переводов. Если вам будет интересно, когда вы станете читать увереннее, сможете взять сравнительный анализ первоисточника и адаптации. Валентин кивнул. — Буду рад работать с вами. — Взаимно. Потом уже Олаф выяснил, что «не так хорошо» в устах Валентина значит «не идеально». Руперт, для которого дриксен был родным, и который на втором курса морщился от чужого произношения и дремал на парах, закончив очередную контрольную досрочно, смотрел на Валентина как на выходца и разговаривал очень уважительно. На дриксен, вполне очевидно радуясь достойному собеседнику. Введение к курсовой Валентин сдал еще две недели назад. И вот эта поразительная образованность, непрошибаемое самообладание и предельный перфекционизм — все это вкупе заставляло Олафа волноваться за мальчика. Так не ведут себя семнадцатилетние подростки, они не держатся как хорошо вышколенные служащие посольств, среди которых секретаря нельзя отличить от шпиона. Вчерашние дети не должны стремиться брать непосильные для своего возраста вершины. Они и не стремятся, если не росли в суровой холодной хватке безжалостной родительской любви. Той самой, которая выражается в бескомпромиссном: «Я знаю, как тебе будет лучше». В довлеющем: «Ты должен быть лучшим, тогда ты будешь успешен и счастлив». Такие дети редко вырастают счастливыми. Поэтому в Хексберг Валентин обязан был поехать. Для родителей есть официальное письмо с подписью ректора, с весомыми формулировками «за превосходные успехи в учебе», «отмечая особый талант к научной деятельности», «право выступить на международной конференции» и тому подобное, и тому подобное. Олаф составлял его целый вечер, и под конец у него стучало в висках. Последний раз он писал подобное для Руппи. Тот сбежал со второго курса Государственного политехнического института Эйнрехта, бросив все, как только получил перевод на первый попавшийся факультет ОГУ. Олаф был знаком с его бабушкой, профессором физико-математического факультета, и в тот год, пока Руперт лихорадочно закрывал катастрофических размеров академическую разницу, Олаф тратил вечера на корректную, предельно вежливую ругань с госпожой Штарквинд. Тогда не победил — обе стороны выдохлись и пошли на мировую, и Руперт наконец кроме стипендии, пусть и повышенной по настоянию Олафа, получил содержание из дома. После чего притащил Олафу бутылку дорогущего кэналлийского и в первый раз за год — а может, и за всю свою жизнь — расплакался. Олаф надеялся, что у родителей Валентина нет знакомых среди ученых с филологическим профилем, и ни одна живая душа не расскажет им, что на самом деле есть Хексбергская международная конференция по вопросам агмо-варисткой филологии. Олаф встал, подошел к окну и улыбнулся низкому зимнему небу. Она была именно тем, что необходимо Валентину. Она была самобытной, энергичной, отчаянной… …жизнью. Валентин постучался в двери кафедры ровно в назначенное время. Олаф, пытающийся доказать Вернеру необходимость написания для конференции самостоятельных докладов, а не «взять последнюю главу из курсовой и кое-как вывалить на аудиторию», моментально пресек диалог и поднялся. Улыбнулся Вернеру: — Прошу прощения, у меня занятие. — По расписанию вы свободны еще две пары, — зло прищурился его заместитель. — Есть такая вещь как консультации, Вернер. Взял подготовленную заранее папку и вышел. На кафедре сегодня спокойно пообщаться не получится. Но это не повод что-либо переносить. — Добрый день, — кивнул он Валентину, который, хоть и слышал из-за тонких деревянных дверей примерно все, что кричал Вернер, оставался совершенно невозмутим. — Идемте со мной. Взяв на посту ключ от первой попавшейся маленькой аудитории, Олаф отправился туда. Запер за Валентином дверь, чтобы неуемные научные сотрудники его кафедры не ходили с паломничеством по наскоро выдуманным Вернером поводам, и сел напротив Валентина. — Я хотел ознакомить вас с данным положением, — он вытащил из папки уже порядком потрепанное письмо. Валентин стремительно пробежался глазами по тексту, брови чуть заметно дрогнули. Это он нахмурился. — Я студент первого курса и вряд ли обладаю необходимыми компетенциями… — начал он, но Олаф не дослушал. — Вы обладаете. Более того, вы превосходите некоторых третьекурсников по объему знаний, и многих четверокурсников — по дисциплинированности. Вы сможете подготовить доклад для выступления, и даже поучаствовать в круглых столах без дополнительной подготовки. Можете со мной не согласиться, но просто поверьте: я совершенно в вас не сомневаюсь. Он достал конверт: — Это письмо от ректората для ваших родителей. Вы несовершеннолетний, и мне требуется получить от них разрешение на поездку. Если они захотят со мной побеседовать… — Письма и моего слова вполне хватит, — бесцветно отозвался Валентин. — В таком случае несколько организационных вопросов. В работе над курсовой вы ушли много дальше, чем рассчитано по плану, поэтому в ней мы сделаем паузу и сосредоточимся на вашем докладе. Я подготовил список тем для своих студентов, но… Олаф сделал паузу, дождался, пока Валентин посмотрит ему в глаза и твердо сказал: — От вас я хочу получить сформулированную вами самостоятельно. Я хочу, чтобы вы подумали, о чем вам будет интересно узнавать и рассказывать, какая тема вызовет наибольшие дискуссии, в которых вы, возможно, столкнетесь с тезисами, на которые не сможете ответить сходу. В которой будете ошибаться — и, поверьте моему опыту, ошибки будут лучшим материалом для ваших последующих работ. Я хочу от вас, Валентин, чтобы вы сами выбрали вызов, на который хотите ответить. Повисла пауза. Олаф почти услышал отчетливый хруст льда, когда уголки глаз Валентина дернулись, намечая улыбку. — Я подумаю, профессор. Думали вместе, все две пары: Олаф специально освободил это окно ото всех дел и убедился, что после консультации у Валентина нет занятий. По большей части молчали: Валентин сосредоточенно смотрел в лист и время от времени ронял короткие фразы: интересные ему произведения, тропы, сферы анализа, временной период и тематический ряд. Все это они выписывали. Потом Валентин снова едва свел брови, обвел в несколько строк. Олаф улыбнулся, когда тот уверенно написал внизу листа: «Трансформация хронотопа войны в первые два столетия Круга Ветров». Имя Валентина встало в списке участников конференции последним, когда он принес подписанное родителями разрешение на поездку и устное сообщение, что командировочные от университета ему не понадобятся. Последний раз просмотрев список участников конференции от ОГУ, Олаф остался доволен. К делегации подключились еще кафедра общего языкознания и кафедра истории зарубежной литературы. Оставалось только вписать тему открытой лекции. Олаф пару раз постучал по клавише пробела, раздумывая, уверен ли он в том, что собирается сделать. Это Хексберг. Если там будет Марикьярская академия, может быть… Интересно. Весьма. Улыбнувшись, Олаф решительно заполнил последнюю строку. «Моральные дилеммы, поднимаемые в романе-эпопее «Девять ветров Хексбергской бухты» Файл отправился на печать — для формального ответа от ректората, — и на электронную почту секретариата Хексбергского университета. Олаф поднялся и пошел за шадди в буфет корпуса. Через полчаса на его телефон упало сообщение все с того же, не записанного в книге контактов номера. Олаф ожидал чего угодно, от заявления «Вы псих» до многословного выражения восхищения и ожидания возможности страстно поспорить по окончании выступления. Но никак не короткого: «Буду ждать». Олаф задумчиво смотрел на сообщение, пока не обнаружил, что шадди в стаканчике закончился. Нахмурился, решительно бросил телефон в карман, а стаканчик в мусорное ведро, и пошел на пару. Оставалось пережить зимнюю сессию и дождаться Весеннего излома. 3. Свою статью Олаф отправил в журнал накануне первого экзамена. Он считал это доброй традицией: прежде, чем спрашивать с учеников, сдать свой маленький зачёт. Со второго курса на пересдачу языка ушло пятеро. Олаф отметил основные ошибки в письменном задании и назначил дату групповой консультации. Чуть ли не плачущую — ох уж этот синдром отличницы! — Селину поручил ассистировавшему Отто. Тот утащил девушку на кафедру, в отпаивать ромашковым чаем, заранее принесенным Олафом. Тот был уверен: через десять минут девушка будет хохотать над историей про пять раз проваленный экзамен по исторической грамматике. В то время Отто только-только до конца освоил современный талиг, и взял преподавательницу измором, а не знанием. Сессия традиционно была горячим временем. Олаф отменил все консультации, кроме предэкзаменационных. Руппи носился со своим докладом по сравнению распространенных тропов ранних варитских и агмских эпосов, а Валентина пришлось отловить в коридоре и настоятельно попросить остановиться в наборе источников. Все шло заведенным чередом. Единственной фальшивой нотой оказалось четвертое число. У Олафа оставалась последняя на время сессии пересдача, общая для всех курсов, специально для заваливших первую, и он как раз занялся планом лекций на следующий семестр и подбором замен для преподавателей, уезжающих на конференцию, благо таких было только трое на кафедре. И тут в кабинет без стука влетел Руппи, чего за ним отродясь не водилось, злой как тысяча закатных кошек. Алва поставил ему тройку на экзамене, а на заявление, что он не объективен, заявил: «Да, и что?» Передачу он назначить отказался. Олаф передал трясущегося от бессильной ярости Руперта на безотказного Отто с его тысячей и одной занимательной историей, и пошел… Нет, не к Алве, это было бесполезно. И даже не к Катарине. К Дораку. С просьбой — пока устной — о пересдаче комиссии. Дорак вежливо пообещал решить вопрос. …через день Алва остановил Руперта в коридоре, спросил, какую оценку тот считает справедливой, исправил «удовлетворительно» на «хорошо». На сем кафедры разошлись с миром. За две недели до вылета устроили пробный прогон докладов. Первым заявился Руппи: он вообще всегда стремился в первые пятерки, чтобы быстро и стремительно расставить точки над и. Олаф четвертый год старался научить его хладнокровию, и Руппи поднаторел его изображать — но внутри оставался все тем же порывистым и горячим, как Южный ветер, юношей. Валентин ждал своей очереди, застыв ледяной статуей, очень внимательно слушал товарищей и задавал точные, выверенные вопросы. Дважды они давали старт бурным дискуссиям, и докладчик садился за стол встрепанным и с горящими глазами. Олаф очень рекомендовал воздержаться от существенных переработок докладов, ограничиться только уточнением тезисов, и отдельно повторял, что литературоведение во многом наука интерпретаций, и свое видение стоит сохранять и дорабатывать. Сам Валентин читал доклад в числе последних, ровно и спокойно, почти без выражения, но Олаф видел, как видел все время его работы: эта тема важна ему, она чем-то отзывается. Естественно, Изломные войны занимали в литературе начала круга особое место, и Валентин сосредоточился на них. Коротко обрисовал отражение в литературе мятежей в Талиге и Дриксен, выявил общие закономерности в хронотопе, но подробнее всего остановился на сражениях за Марагону и Гельбе, проследив параллели и различия в описаниях, данных произведениями обеих стран-участниц, а так же весьма удачно обозначив связи с литературой круга Скал. Третий курс смотрел на него во все глаза, четвертый уже на середине доклада начал перешептываться, аккуратно, не мешая докладчику. Руппи сверкал глазами и еле досидел до конца, а потом ринулся в бой. Закусились за образы стихий насмерть: Валентин холодно парировал атаки, но щеки его едва заметно порозовели. Олаф не вмешивался до конца отведённого на обсуждение времени и хлопнул в ладоши, останавливая баталию. Заметил, что доклад нужно сократить на три минуты и посоветовал выделить и убрать менее важные тезисы. По глазам что Руппи, что Валентина было понятно: как только они выйдут за порог, дискуссия продолжится, не то в библиотеке, не то в ближайшем кафе. Все шло отлично.