Когда приходит весна

4. Хексберг начал капризничать заранее: рейс переносили дважды из-за туманов. Олаф был хладнокровен: перед весенним изломом так бывало часто. Самые старшие и уже проходившие через конференцию студенты бестрепетно расселись на полу, подстелив куртки и уложив головы на чемоданы. Новички смотрели на них с подозрением и присоединяться не спешили, рассевшись на жёстких креслах зала ожидания. Вернер нервно мерил шагами пространство от шаддийного автомата до ларька с сувенирами, пока Олаф не попросил проводить нескольких студентов до ближайшего кафе. Отто сидел на спинке кресла и травил свои бесчисленные байки, с этой и той стороны границы: его брат учился в Северном университете Дриксен и исправно делился историями из студенческого быта. Было удивительно хорошо, впрочем, со студентами всегда было так, почти со всеми. Олаф не умел обращаться с детьми, но вот этот возраст, между подростком и взрослым, за годы изучил хорошо. И себя в нем помнил отчётливее, чем в детстве. Это помогало. Пискнул телефон. «Надеюсь, вы последовали совету и взяли термос и сэндвичи?» Олаф улыбнулся уголками губ: не просто взял, но ещё и студентам посоветовал. За последние пять лет знакомства предсказания задержек никогда не ошибались. «Мы пообедали три часа назад». «Через час распогодится, потерпите». Олаф прикинул время прилёта и покачал головой. Будет уже темно. В снимаемый для конференции пансион — немыслимая по меркам столичного университета роскошь — можно было заселиться в любое время, а вот найти до него транспорт, который смогут покрыть командировочные… Словно угадав его мысли, в чате появилось новое сообщение. «Вас встретить?» Олаф помедлил. «Нас двадцать. Боюсь, мы не поместимся в машину». «Олаф, не будьте занудой, да или нет?» Он смотрел в телефон так долго, что заметили даже студенты. — Что-то произошло? — негромко спросил Валентин. Олаф улыбнулся. — Вовсе нет. Просто задумался. — Профессор, иногда стоит решать не включая голову, — предложил Отто. Студенты тихо прыснули. Олаф только покачал головой. Но совету, внезапно для себя, последовал. «Да». Олаф ожидал увидеть на стоянке у аэропорта побитый жизнью и экстремальными дорогами внедорожник. Чего он не ожидал, так это стоящих на первой же от выхода из зоны прилёта подъездной дорожке двух микроавтобусов и во весь голос ругающегося на сотрудника аэропорта декана филологического факультета Марикьярской академии. — У вас следующий рейс через полчаса, парковка пустая, кому мы мешаем, по-вашему? Вам ещё раз бумагу о встрече делегации из Олларии под нос сунуть? Водители микроавтобусов нервно курили в стороне. На капоте того самого, ожидаемого внедорожника сидел напрочь лишенный чувства такта, самый упрямый человек в Талиге и доктор филологических наук Ротгер Вальдес. Сидел с ногами, подбрасывая в воздух тонкий, как лезвие, смартфон, и смотрел неотрывно на толпу студентов, робко жмущуюся к преподавателям. Телефон раз за разом возвращался точно в ладонь. Встретившись глазами с Олафом, Вальдес улыбнулся ещё шире. Повернулся к микроавтобусам. — Рамон, перестань давить человека авторитетом. Все на месте, грузимся и едем. И плавным движением соскочил на асфальт. — Ко мне пятеро, профессор, я надеюсь на вашу компанию. Кому не страшно, сумки можно ко мне в багажник, только я ремни потерял. Остальные — распределяйтесь по транспортам равномерно. Вернер, я скучал. Отто, драться будем или подождем до закрытия? Все это он выдал словно на одном дыхании. Рамон Альмейда фыркнул, бросив на него взгляд, отчётливо расшифровывающийся как «выпендрежник». Широкими шагами подошёл к делегации и протянул Олафу широкую ладонь. — Рад новой встрече, — взгляд у него был тяжёлый, но Олаф давно привык и к нему, и к крепкому рукопожатию. — С нетерпением жду дискуссий. — Взаимно. Рамон вежливо кивнул Отто, едва прищурившись, смерил Вернера взглядом и пошел занимать место рядом с водителем микроавтобуса. Отто тут же подхватил под локоть госпожу Луизу и погнал ближайших студентов вперёд, занимая второй транспорт почти полностью. Вернер замер. По уму преподаватели должны были рассесться равномерно, и перед заместителем Олафа встал непростой выбор: доктор Вальдес или доктор Альмейда. Решив, что лучше сесть подальше от второго в автобусе, чем тесниться во внедорожнике с первым, он поспешил увести оставшихся студентов. Рядом с Олафом остались словно приклеенный Руперт, сверлящий Вальдеса недовольным взглядом, и невозмутимый Валентин. Вальдес гостеприимно распахнул дверцу переднего сидения: — Профессор, прошу! Выбора не было. Выбора не было с того момента, когда Олаф ответил «да» в чате, и глупо было сейчас отказываться. Чемоданы всё-таки забросили в открытый багажник. Вопреки угрозе, Вальдес тут же закрыл его брезентом и принялся завязывать узлы, что-то фальшиво насвистывая. — Руперт, Валентин, садитесь на заднее, — вздохнул Олаф. — Ремней нет, так что держитесь. —… во всех смыслах, — тихо пробормотал Руперт, представлявший, что их ждёт. Впрочем, Олаф знал — в прошлый раз ему поездка понравилась. До выезда с территории аэропорта Вальдес вел себя прилично, не считая того, что руль держал одной рукой и на Олафа смотрел больше, чем на дорогу. —…академия решила нагрянуть в последний момент, мы уже прием заявок закрывали, а они спохватились. Что-то у них там отменилось, то ли литературный вечер, то ли молодежный слет стран Померанцевого моря в Фельпе… В общем, никто не ждал, а они явились. И хорошо, никто не умеет так давить авторитетом, как Рамон, ну вы видели… Поднялся шлагбаум, внедорожник лениво выехал, развернулся к выезду на трассу. — Ваши бывшие коллеги, профессор, все-таки успели прошмыгнуть до тумана, так что сможете сразу поздороваться, если ещё не уснули. Готлиб, упс, доцент Доннер, как глупо звучит, когда эта кошка уже защитится, выглядел неважно, так скривился при встрече, укачало наверное в автобусе… Руперт сидел, уткнувшись в окно и заранее упёршись ладонью в спинку переднего сидения. Валентин слушал бесконечный поток слов с вежливым интересом. —…я сначала хотел один махнуть, посадить ваших ребят на багажник, но подумал, замёрзнут же, чай не лето. Олаф смотрел на освещённую фарами дорогу и очень старался не улыбаться. Мало кто верил, но Отто часто говорил дельные вещи. Надо почаще его слушаться. Внедорожник повернул на трассу, Олаф на миг прикрыл глаза, положил руку на бардачок и упёрся ногами. До пансиона от аэропорта было два с половиной часа. Вальдес мог уложиться в один. Над Энтенизель снова поднялся туман, медленно заползающий на трассу. Вальдес влетел в него, не сбавляя хода, и Олаф понадеялся, что никакой олень, или что водится в этих местах, не решил перебежать дорогу под прикрытием ночи и тумана. Микроавтобусы остались далеко позади. Угнаться за бешеным гонщиком на дребезжащем внедорожнике им было не под силу. — Вы не опасаетесь получить штраф? — спросил Валентин, когда над ними пронеслась решетчатая арка. Он застыл, сжав губы, и почти незаметно со стороны вцепился в край сидения. — Ну кто-то же должен пополнять бюджет, почему не я? — весело отозвался Вальдес. — Как у вас ещё права не отобрали? — буркнул Руперт. — Полный комплект страховок, стаж безаварийного вождения пятнадцать лет, и я не забываю пристёгиваться! — весело отозвался Вальдес. — А ещё я обаятельный! «Ещё вы главная достопримечательность Хексберг, наравне с Морским собором, репликой Франциска Великого и адмиралтейством, — подумал Олаф. — И, наверное, лучший экскурсовод города». А ещё, казалось, Вальдес знает в городе, который хоть и уступает Олларии, но является крупным портом, абсолютно всех. Он мог наизусть перечислить названия кораблей, стоящих в гавани, поприветствовать по имени продавщицу в ночном супермаркете и поинтересоваться здоровьем внука у сидящего на скамейке дедушки. Он радостно развозил студентов по домам после поздней пары, устраивал турпоходы и регулярно принимал в доме приехавших с разных концов мира гостей. Как все это сочеталось с напряжённым расписанием, пятью монографиями, тремя путеводителями и регулярными статьями, понять было совершено невозможно. Олаф часто задавался вопросом, когда Вальдес спит. Надо было отдать ему должное, на такой скорости Вальдес не болтал. Олаф искоса посматривал на его свежее, несмотря на поздний час, лицо, мечтательную улыбку и внимательный прищур. Доктор Вальдес был той ещё головоломкой, и она не складывалась у Олафа уже пять лет. До того момента, как в Хексберг впервые решили провести специализированную международную конференцию, Олаф был знаком с ним только по публикациям и совсем редким встречам формата «вы послушаете из зала меня, я вас, потом мы зададим по паре вопросов и разойдемся, довольные друг другом». А потом в Метхентберге поставили нового ректора, и через год, полный дурацких компромиссов и попыток ужиться с Фридрихом, Олафа настоятельно попросили покинуть университет. Еле уговорив остальную кафедру не писать заявления и подумать о студентах, Олаф собрал чемодан, отдал риэлтору ключи от квартиры и сел на самолет до Олларии. Его там знали, предыдущий заведующий кафедры передал должность чуть ли не из рук в руки и с чистой совестью отправился растить розы. Вернер тогда чуть свою докторскую не съел и исходил тихим бешенством. Гражданской войны удалось избежать, но фоновая неприязнь между лингвистами и литературоведами оставалась. Олаф про себя признавал, что в тот первый год на конференцию просто сбежал, случайным образом выбрав нескольких дипломников. Ему нужно было перевести дух. И вот тогда он лицом к лицу столкнулся со сгустком кипящей энергии по имени Ротгер Вальдес. Он встретил их на пороге пансиона, внимательно посмотрел на бледных от волнения и восторга студентов, на осунувшегося и порядком за… утомившегося затянувшимся противостоянием Олафа и заявил: — Так, дети. Видите вон ту прекрасную эрэа? Это профессор Вейзель, ступайте к ней, она вас и накормит, и напоит, и спать уложит, прочитав лекцию про поэзию конца круга Скал. Шагом марш! Потом повернулся к Олафу и широко улыбнулся: — Мне кажется, вам срочно нужно к морю. И выпить. Олаф почему-то не возразил. Тогда и познакомился и с внедорожником, и с манерой вождения Вальдеса — кажется, у него после поездки по узкой, змеящейся дороге с «самым лучшим в этих местах видом на море!» добавилось седых волос. А еще с ведьмовкой, городскими легендами, тридцатью кораблями в бухте и печальным южанином Луиджи, который только перевелся в Хексберг и, кажется, находился в таком же непреходящем шоке от нового коллеги, что и Олаф. …в Оларию Олаф вернулся полным сил и боевого задора, а студенты — со старательно спрятанными фингалами после свальной драки дриксенцев и бергмаркцев после церемонии закрытия. Студенты были в восторге. Когда на следующий год пришло второе предложение, все направление замерло в предвкушении, а Олаф не сомневаясь начал составлять заявку на участие. Вовсе не из-за Вальдеса, конечно. Просто атмосфера негласного сражения между участниками и вольный дух Хексберга хорошо влияли на его подопечных. А еще там было море. Олаф безумно по нему скучал. Скорость Вальдес всегда набирал резко, практически с места, а вот тормозил мягко, так что Олаф и не заметил, когда из безумного полета сквозь туман поездка перешла в чинный и торжественный подъезд к крыльцу пансионата. — Приехали! — объявил Вальдес. — Студенты, на выход и разбирайте чемоданы. Профессор, прокатимся? Валентин вопросительно глянул на научного руководителя, а Руперт со вздохом вылез из внедорожника. Олаф выразительно посмотрел на часы. — Не сегодня. — Какой вы скучный, — как Вальдес умудрялся произносить эту фразу с восторгом, Олаф не понимал. Чемодан Олафа Вальдес подхватил сам и на отрез отказался отдавать до порога выделенной гостю комнаты. — На ужин вы безнадежно опоздали, но кухня приготовила контейнеры, их разнесут когда приедет ваш остальной выводок. Мне кажется, или в этом году гусят больше, чем в прошлом? Скоро вам деткам придется отводить отдельный день, а то и два, Олаф, сжальтесь, я столько не высижу! — Как вы свои пары проводите в таком случае? — Ну как, известно, ношусь по аудитории и машу руками! Заходите как-нибудь, вам понравится! Руперт поймал паузу в монологе, буркнул: «Доброй ночи», — и уволок Валентина в трехместный студенческий номер. Вальдес как и обещался, донес чемодан и остановился на пороге, не порываясь зайти. — Олаф, — сказал уже без извечных шутовских интонаций, — подумайте над моим предложением. — И сколько у меня времени для этого? — уже заходя в комнату обернулся тот. — Сколько потребуется, — отозвался Вальдес. — Я перестану бомбардировать вас письмами, если вы пообещаете мне держать в голове это приглашение. — Я уже писал вам — у меня студенты… — Забирайте ваших гусят с собой, я найду им места. Олаф покачал головой. И почему у Вальдеса в картине мира это так просто? У него вообще все просто. — Она вас задушит, — серьёзно сказал Вальдес. Оторвался от стены, к которой привалился плечом в начале беседы. Олаф прикрыл глаза. — Не драматизируйте. Вальдес качнулся вперед, словно собирался войти, но не сделал и шага. — Так вы обещаете? — Да, но это все равно не изменит моего решения. Вальдес кивнул и ушел так бесшумно, будто исчез. Будто был не человеком, а наваждением, на миг овеществившимся порывом ветра. Олаф скользнул пальцем по шраму. Кажется, последняя лекция по лирике первого столетия этого круга не прошла бесследно. Он повесил пиджак на спинку стула, посмотрел на дверь, вспоминая об обещанном ужине и еще не приехавших студентах. На Вернера полагаться себе дороже, но Отто «гусят», как прозвал его подопечных Вальдес, не бросит и разведет по гнездам. Олаф решительно запер дверь. День был длинным, а завтрашний обещал быть еще длинней. Нужно попробовать выспаться. 5. Торжественное открытие было поставлено на два, но по традиции началось в без пятнадцати три. Надо отдать должное организаторам, проблема была, как и всегда, не на их стороне, просто собрать в кучу сотню студентов, аспирантов и преподавателей, а потом заставить всех заткнуться было делом не пяти минут. Метхенбергский университет чуть не подрался с Бергмарским гуманитарным институтом за места, но их вовремя разогнали: Адольф Шнееталь и Ойген Ранштайнер обменялись вежливыми приветствиями и развели подопечных на разные стороны зала. Хексберцы, олларцы и марикьяре набились между ними. — Мы попкорн забыли, — шумно вздохнул смутно знакомый кэнналиец. Его приятель захихикал. Руперт смерил их ледяным взглядом, потом с деланным равнодушием обернулся к усевшимся рядом с метхенбергцами представителям других вузов Дриксен. Олаф накрыл его плечо ладонью, коротко ободряюще сжал. Шарлотты среди надменных Эйнрехтских филологов не было, и это скорее радовало. …они с Олафом продолжали вежливо раскланиваться на конференциях, но стоило встретиться с ее печальными, словно умоляющими о чем-то глазами, как у Олафа замирало и начинало болеть сердце. Он давно ее разлюбил, а интрижки с замужними дамами почитал ниже своего достоинства, поэтому игнорировал и внимательные взгляды, и случайные столкновения рук, и закушенные от обиды губы. Олаф был рад, что все сложилось так, как сложилось, и ворошить былое не хотел. «Она вас задушит». Тогда, двадцать пять лет назад это говорила Элиза. Они сидели за столиком маленького кафе рядом с университетом, и доктор Штарквинд смотрела на без пяти минут выпускника Кальдмеера задумчиво. Олаф помнил жёсткую линию ее губ и твердое: «Моя дочь трусиха, она не решилась сообщить вам о своей свадьбе лично». Он держал лицо, но отвечал односложно. «Поверьте, это ваша удача. Я знаю, как о вас отзываются ваши преподаватели, и уверенно могу прочить вам блестящую карьеру. О своей дочери подобного сказать я не могу. Она вас задушит и утянет в болото. Поэтому вам лучше не контактировать с ней более». Тогда Олаф думал, что Элиза просто хочет держать его на расстоянии, чтобы не разрушить выгодный брак дочери. Через семь лет, вернувшись в науку и первый раз столкнувшись с Шарлоттой, он усомнился в своем суждении. Три года назад, сидя рядом с рыдающим сыном Шарлотты и обнимая его за плечи, Олаф окончательно убедился: Элиза была честна с ним до по последнего слова. Открывающую речь в этом году читал Дитрих Лаузен. Он не был настолько невозмутим, как эрэа Вейзель, не настолько монотонен, как декан Таннер, и… И не устраивал из открытия балагана, как сделал в прошлом году Вальдес. Заставив аудиторию пару раз посмеяться, он уступил кафедру, заработав вполне искренние аплодисменты как от своих студентов, явно его любивших, так и от приезжих. Дальше было объявление расписания конференции и публичных лекций и напутственное слово от декана филологического факультета. Студентов отпустили гулять, а преподавателям ещё полагалось отработать обязательную программу в виде скромного фуршета. Все самое интересное только начиналось. — Профессор Кальдмеер, очень приятно снова вас видеть, — эрэа Вейзель церемонно подала руку. Олаф так же церемонно ее поцеловал. Это стало маленькой традицией, с самой первой конференции. Обычно Юлианна Вейзель здоровались с коллегами рукопожатиями, но Олаф как-то само собой поклонился неуловимо коснулся губами ее пальцев. В зале тогда повисло напряжённое молчание, только тихо хмыкнул пришедший с супругой господин Вейзель, ведущий специалист горнодобывающей промышленности. Скандала не вышло, завязалось вполне вежливое обсуждение этикета и его трансформации. — Как поживают ваш супруг и сын? — Благодарю, великолепно. Курт снова отбыл в командировку, точнее, его побывка дома закончилась. Я подумываю переехать к нему, благо в Бергмаркском университете мне будут рады. — Но для Хексберга это будет невосполнимая потеря. — Бросьте. Одна из моих аспиранток готова защитить кандидатскую, и я со спокойной душой передам студентов ее заботе… Заметив вежливо остановившегося поодаль Шнееталя, Юлианна коротко кивнула: «Увидимся», — и перешла к следующему знакомому. — Обниматься, думаю, не будем, — усмехнулся Адольф, пожимая ладонь Олафа, потом рассмеялся и хлопнул по плечу. — Выглядишь не так плохо, как мы опасались. — А где Готлиб? — Встретился с Отто, и теперь они на пару пикируются с Салиной. Тот держится достойно и явно не намерен звать на помощь. Зайдешь вечером к нам? — Мог и не спрашивать. Во-первых хочу узнать новости, во-вторых — обсудить с Готлибом его последнюю публикацию… Северный так и не собрался? — Пауль выдрал себе участие, он всегда был упрямым, с ним ещё человека три, и аспирант, как там бишь его… — Да не важно. Пауль собрался заниматься наукой и дальше? — Нет, решил, что лишняя языковая практика не лишняя. Он не теоретик, а практик. Я кстати удивлён, что Отто ещё держится. — Ему интересно, и есть достойные противники. Плюс студенты. Он умеет находить общий язык. Адольф усмехнулся в бороду, но ответить не успел — где-то в центре зала разгоралась… Оживлённая беседа, к которой начинали прислушиваться все присутствующие. —…не оценить красоту и логику конструкций! — Полно, доктор, я ещё помню курс исторической грамматики. Ваши тезисы разобьёт и первокурсник! — Мне удивительно видеть, что такой прославленный специалист не понимает простого факта: за десять лет наука способна уйти далеко вперёд! — О, объясните мне в таком случае, какой новый закон фонетики успели вывести, чтобы объяснить переход ŋ в å! Олаф тяжело вздохнул и взял со стола бокал с вином. Он надеялся, что столкновение произойдет не так скоро. В спор ввинтился насмешливый голос Готлиба, выразившего глубокое возмущение профанством Вальдеса, который не понимает глубины тезисов уважаемого фок Бермессера. После чего вежливо и благоговейно попросил упомянутого господина разъяснить словообразовательную цепочку древневаритского слова «сиять», которая оказалась выше его скромного соображения. — Спелись две акулы, — хмыкнул Адольф. — Альбатроса, — поправил Олаф. — И сейчас они заклюют несчастную чайку до начала диспута. — Пойдешь спасать? — Я оставил лингвистику семнадцать лет назад. К тому же, при спорности теории Вернера, он сумел ее доказать на научном совете и достигнуть приличного индекса цитирования. Перья потеряет, но отобьётся. — Хочешь сказать, он не совсем идиот? Олаф вздохнул. — Идиоты докторскую степень не получают. А вот плохие педагоги должность профессоров — да. К моему глубокому сожалению. Первый день, посвященный секциям семантики, лексикографии и исторической грамматики полностью подтвердил мнение Олафа о Вернере как преподавателе. — Идиот, — заключил Готлиб равнодушно, но зелёные глаза горели негодованием. — У девочки прекрасный материал и вполне пристойные выводы для третьего курса, но структура доклада! А от вопросов она напрочь теряется! Он вообще ее готовил? — Поймай докладчицу в перерыве и дай рецензию, — пожал плечами Адольф. Готлиб надменно поднял брови: — Ты предлагаешь мне делать чужую работу? — Если тебе больше нравится идея постоять в гордой позе, чем спасти потенциально неплохо ученого — твоё дело. Готлиб скучающе подпёр подбородок рукой, глядя на следующего докладчика без интереса: держался он хорошо, но тема была затёртая и оттого безопасная. Если Олаф что и понимал о бывшем коллеге, девочка не просто получит развёрнутую рецензию, но и ценные консультации по электронной почте. Готлиб любил способных студентов и сложные вызовы. Первая драка случилась в обеденном перерыве, на удивление завязалась она не между бергерами и дриксенцами, а между талигойцем и кэнналийцем. Тяжело дышащего и напоминающего сердитого бычка Феншо оттащил Олаф, сурово глянув на Отто — тот стоял среди зрителей и вмешиваться не торопился. Кэналлийца, который на открытии жалел об отсутствии попкорна, держал за шкирку Хулио Салина, и было заметно, как сильно драчун на него походит. — Что тут произошло? — ледяным голосом осведомился Олаф. Феншо дрогнул, поднял глаза на его лицо и тут же вперил взгляд в пол. — Этот… юноша оскорбил мою работу! — выпалил он. Олаф едва поднял бровь, как оппонент Феншо запальчиво крикнул: — Я сказал, что твой научный руководитель идиот, если выпустил тебя выступать с этим… Салина отвесил звучный подзатыльник племяннику. Коротко кивнул Олафу: — Приношу свои извинения, профессор. С нашим студентом будет проведена воспитательная работа. Олаф ответил таким же учтивым кивком. — Я поговорю с эром Феншо о приемлемых реакциях на подобную… критику. За сим и разошлись. Собравшаяся толпа безмолвствовала. В воздухе отчётливо потрескивали статическое электричество. За ужином к олларцам подсел Вальдес, подмигнул Руперту и спросил, как поживает его диплом. Тот моментально нахмурился. В прошлом году он представлял доклад, прямо связанный с темой его исследований. Руперт полагал, что сделает его основой для выпускной работы, о чем легкомысленно сообщил в присутствии Вальдеса благосклонной к вдохновенной молодёжи Юлианне. На следующий день Вальдес мучил его вопросами дольше положенного регламентом времени, стараясь как можно надёжнее разнести тезисы работы. Руперт отбивался, гордо вскинув подбородок, но оставшуюся конференцию ходил как в воду опущенный. — Моя работа идёт полным ходом, — ледяным тоном сообщил Руперт. — Я учел все ваши… комментарии и занимаюсь их подробным рассмотрением. Вальдес хлопнул в ладоши: — Я знал, что не зря трачу на вас время! Руперт вздернул подбородок, сверля его надменным взглядом. Вальдес рассмеялся. — У вас очень перспективная работа, — сказал с улыбкой. — Ее необходимо углублять. В споре рождается истина, слышали? Ваш руководитель должен был это повторять. Руперт поджал губы, бросил взгляд на Олафа. …по возвращении в Олларию Олаф заперся с Руппи на кафедре и две пары разбирал, как можно использовать все вопросы и придирки Вальдеса. «Вся наша работа — поиск истины. Все твои ошибки — это ступени к ним. Для того нам и нужны конференции — искать новые направления». Бросать тему Руперт передумал. Вальдес на пробу кинул несколько вопросов, Руперт принял вызов. Внимательно наблюдавший за ними Валентин в какой-то момент перехватил мяч, и обсуждение завязалось уже на троих. Олаф улыбнулся и переключился на остальных подопечных. До выступлений оставалось двое суток: ещё один день докладов, потом — посвященный круглому столу и открытым лекциям лингвистов. Олаф настойчиво советовал присутствовать и там, и там: литературоведам предстояло сдавать государственный экзамен по лингвистике, так что лишним не будет. Вальдеса и мальчиков Олаф потерял почти сразу, но не слишком волновался: зная дисциплинированность Валентина можно было быть уверенным, что в назначенное время отбоя оба студента будут в комнате, как бы ни увлеклись обсуждениями. Весенний вечер пах морем и влажной землёй. Олаф выбрался погулять по парку пансиона, и дышал полной грудью. В столице не было ни времени, ни достаточно симпатично Олафу места для таких прогулок. «Она тебя задушит». Олаф остановился, посмотрел на запад. Пансион стоял на террасе невысокой горы, и поверх низкорослых деревьев можно было увидеть темную гладь бухты, над которой возвышалась укутанная туманом гора, давшая имя и городу у ее основания, и заливу. …он понимал, что Вальдес прав: в столице было сложно дышать и серо жить. Но там была работа, дававшая смысл, и студенты, рассчитывающие на его помощь. И Олаф не знал, как разорвать привязанность к этим взрослым, но ещё детям. — Профессор, — недовольный голос Вернера за спиной вырвал Олафа из размышлений. Он обернулся. Его заместитель выглядел крайне раздраженным. — Ну как, вы довольны? — он поджал губы. — Эти остолопы, которых вы вынудили меня привезти, подорвали авторитет нашей кафедры! Как прикажете мне компенсировать этот провал? Олаф тяжело посмотрел в глаза Вернеру. В голосе его прорезались стальные ноты: — То, что ваши студенты не преуспели, в первую очередь наш педагогический провал. Вашей задачей было помочь им подготовиться к выступлению, и вы с ней не справились. Вернер звучно скрипнул зубами, прожигая Олафа яростным взглядом. — Не стройте из себя святого, — прошипел, как издыхающая гадюка. — Всем прекрасно понятно, зачем вы сюда на самом деле ездите. Олаф едва поднял бровь. — Вот как. Очень интересно. Вернер фыркнул. — Вы прекрасно знаете, о чем я! Ваш любовник не стесняется использовать официальные каналы для откровенного флирта, так и вы не стесняйтесь признать, что летаете сюда ради того, чтобы потрахаться. Олаф едва сдержался, что бы не улыбнуться в лицо Вернера. До такого восхитительного и пошлого абсурда тот никогда до того не опускался. — Тем более, раз уж вы повадились таскать в его постель и студентов, — ехидно усмехнулся Вернер, и от веселья не осталось и следа. Что. Он. Несёт. — Смотрю, фок Фельсенбург вам уже наскучил? Или просто подрос, и вы решили развлечься с более свежим Приддом? Мир словно размылся, взгляд сфокусировался на наглом лице Бермессера. В этот раз он заигрался. Олаф медленно сделал шаг вперёд. Он не изменился в лице и не стал сжимать кулаки заранее. Один короткий замах — и эта мразь будет корчиться на земле, как змея, которой и является. В плечи Олафа крепко вцепились четыре руки. — Профессор, мы вас искали, — голос Валентина звучал так, будто они столкнулись в коридоре после ужина. Руперт молчал сверля взглядом ехидно усмехающегося Вернера. Тот явно готовился добавить ещё какую-то мерзость, но тут перед Олафом словно из ниоткуда появился Вальдес, сверкнул через плечо беззаботной улыбкой. И от всей своей бергекьярской души зарядил Вернеру в челюсть. Тот пошатнулся, отступил на два шага и плюхнулся задницей на клумбу первоцветов. Вальдес встряхнул кистью. — Правду говорят, голова — кость, — заметил весело. Обернулся, подмигнул: — Студенты, запомните, как бил я, и не повторяйте. Хотите унизить — бейте в нос, вывести из строя — по яйцам… А теперь проводите вашего профессора в корпус. Ярость, ударившая в голову, уже схлынула. Олаф посмотрел на мотающего головой Бермессера, на хищную усмешку Вальдеса, и негромко попросил: — Не делайте глупостей. Он не стоит… — Он не стоит и вашего носка, профессор, — усмешка Вальдеса стала шире. — Эта скотина нарывалась и получит то, что заслужила, вот только меня на основании этой драки выпереть с работы он не сможет. Он прищурился, глядя в глаза Олафа. Тише и серьезнее добавил: — Я не буду избивать его в фарш, не бойтесь. Просто культурно объясню, в чем он был не прав. Он завтра даже на секцию придет своими ногами, обещаю. Идите. Тяжело дышащий Руппи, который явно с большим удовольствием присоединился бы к беседе, аккуратно толкнул Олафа прочь. Валентин потянул в том же направлении. Олаф счёл за лучшее подчиниться. У крыльца корпуса он остановился, потёр лоб. Заметил в тени ёлки, под закрытыми фанерой окнами санузла коренастую фигуру Отто. — Валентин, Руперт, спасибо за помощь и ступайте к себе. Мальчики переглянулись, но отпускать его плечи не торопились. Олаф вздохнул: — Педагогическая этика не позволяет мне некоторых вещей перед студентами. Я поднимусь через пять минут, если вы хотите со мной поговорить, подождите в рекреации. Они всё-таки отступили. Валентин прошествовал к дверям невозмутимо, как заводной солдатик, Руперт то и дело оборачивался. Олаф дождался их ухода и пошел к Отто. — Профессор, — тот широко улыбался, пряча руку за спиной. — А я тут воздухом хвойным дышу… — Будь добр, дай сигарету, — недослушал Олаф. Улыбка стекла с Отто. Он стремительно достал из кармана портсигар. Поднес Олафу огонь и сам затянулся, так, что его уже укоротившаяся втрое сигарета прогорела почти до фильтра. Отто ругнулся, потушил ее об подошву ботинка, сунул окурок в портсигар и достал следующую. — Что случилось? — спросил, тревожно следя за медленными затяжками Олафа. От табака голова становилась гулкой и пустой, а тело — тяжёлым. — Вернер почти развел меня на драку, — ответил Олаф ровно. — Полагаю, после этого он собирался в травмпункт, и, на основании освидетельствования побоев, поставить вопрос о моем отстранении от работы. Отто подавился дымом. — У него же не было бы свидетелей! — Кто-то из его студентов мог случайно прогуливаться по парку, — Олаф невесело усмехнулся. Если откровенно презирающий студенческие работы Вернер пообещает за показания отличную оценку, кто-то из четверых может и согласиться. — А в учебном совете есть люди, которые радостно уцепятся за идею скинуть меня с корабля. Штанцлер, возможно Алва, хотя эти двое вряд ли договорятся между собой… — Сссука, — процедил Отто. На лице у него была написана крайняя степень злости. — Отто, твое отчисление на руку мне не сыграет, — негромко напомнил Олаф. — Не лезь в драку. Тем более… Он не выдержал, обернулся на дорожку, ведущую к месту «разговора». Затянулся слишком резко, едва не закашлялся. —…Вернеру уже объяснили, в чем он был неправ. 6. Руперт и Валентин и впрямь его дождались, но не для разговора. Похоже, просто убедится, что он не пошел растаскивать Вальдеса и Бермессера, не исчез и не впал в тяжелую депрессию от несправедливых наветов. — И никаких слухов нигде не ходит! — кипятился Руперт. — В голове у этого… dummer Widder! Из университета сюда пятый год ездят, и ни один идиот подобного не ляпнул Валентин коротко кивнул. Внимательно посмотрел на Олафа: — Иногда говорят, что вы хотите сюда переехать, — говорит размеренно. — Что вас зовут преподавать в местном университете. — Зовут, — согласился Олаф, — но я пока не собираюсь соглашаться. Вспомнив вчерашний разговор с Вальдесом, спросил: — Если я уйду сюда, вы готовы перевестись следом? — Да, — не задумываясь отозвался Руперт. — Я бы хотел, — тактично ответил Валентин. Значит, его могут не отпустить. А Валентина оставлять на коллег не хотелось. Выпили чай, после чего Олаф отправил мальчиков спать, и сам пошел к себе. Скинул пиджак и рубашку на стул, оставшись в белой майке, прошел в ванную комнату. Отвернул холодную воду и умылся. Посмотрел в зеркало. На него смотрел усталый сорокапятилетний мужчина с отчетливыми морщинками у глаз и сединой в светлых волосах. С кончика носа и подбородка капала вода. Да, слухи про соблазнительных юных студенток не подойдут. Вернеру придется придумывать что-то новенькое. Или — Олаф поморщился — обратиться к Штанцлеру. Если они втянут в этого его студентов, он их просто убьет. В дверь номера постучали. Олаф торопливо вытер лицо и пошел открывать. На пороге стоял Вальдес. Олаф автоматически отступил в сторону, пропуская его внутрь. Вальдес поднял брови: — Мне можно войти? — Конечно. Олаф окинул быстрым взглядом: крови нет, как и видимых синяков, футболка даже не помялась, костяшки не сбиты. — Как поговорили? — всё-таки уточнил он, убирая со стула одежду. Пиджак, подумав, швырнул на кровать, рубашку надел, не застегивая. — Поговорили, — кротко отозвался Вальдес. Сказал непривычно серьезно: — Я должен попросить у вас прощения. «Создатель, за что?..» — Я не подумал о том, что настойчивые попытки переманить вас в мой университет могут вызвать подобные слухи. Олаф опустился на стул. — Ротгер, я более чем уверен: эти слухи Вернер выдумал сегодня, потому что был зол и хотел спровоцировать меня на драку. Да, как вы верно заметили, чтобы меня уволили, но… Губы Вальдеса дрожали. Знай его Олаф чуть хуже, ему бы стало дурно от мысли, что этот человек может заплакать. Но Олаф знал его. Поэтому понимал — Вальдес отчаянно пытался не расплыться в широкой довольной улыбке. — Что я такого сказал? — Олаф едва заметно усмехнулся. — Вы в первый раз назвали меня по имени, — он все-таки разулыбался, как мальчишка, выпросивший заветное мороженое. — Я считаю, это прогресс! Осталось добиться того, чтобы мы всё-таки перешли на ты. Олаф закрыл глаза. Но вот как, как у него получалось быть совершенно серьезным — он не притворялся, Олаф видел, — а потом моментально переключаться в эту вот невозможную шутовскую ипостась? И почему, Создатель, это так очаровывало?.. — У меня в чемодане осталась бутылка кэналлийского, — сказал он, открыв глаза. Вальдес выглядел удивленным. Олаф улыбнулся и добавил: — А на столе есть два стакана. Не самая подходящая посуда, но, мне кажется, сойдет. — Вы разрешаете мне порыться в вашем чемодане? — с восторгом уточнил Вальдес. — Это удивляет вас больше того, что я согласился выпить с вами на брудершафт? — иронично спросил Олаф. Но Вальдес только отмахнулся. — Перейти на ты, используя традицию начала Круга — это даже как-то ожидаемо, но допустить к вещам… Есть в этом что-то интимное, вы не находите? — Ротгер, — мягко сказал Олаф, и Вальдес словно бы вздрогнул… Нет, показалось. — У вас мало времени. Я могу передумать и на счёт чемодана, и на счёт выпить. — Понял, выполняю! Копаться в чемодане, чтобы достать вино, было вовсе не нужно. Да и было бы иначе, что там можно увидеть? Папку с планом лекции, зачитанную книгу в красной обложке без надписей, несколько сменных рубашек, пару брюк, носки и, о ужас, плавки? Олаф хмыкнул, откинулся на стуле, прикрыл глаза. Вечер выдался несколько более насыщенным, чем он предполагал. — Олаф, — Вальдес поставил рядом второй стул, сел лицом к спинке и протянул стакан. — У вас есть вкус к винам. — Думаю, вкус к винам есть у консультанта магазина, — улыбнулся в ответ. — Думаю, обойдемся без поцелуя? — переплетая локти, весело уточнил Вальдес. Олаф посмотрел в смеющиеся черные глаза. Чуть поднял бровь. — Как считаете нужным. Пьем? Вино было терпким и мягким, сладким как ликер — на вкус Олафа слишком сладким, — пилось как вода. Когда они опустили стаканы Вальдес… Ротгер хитро улыбнулся и, не расцепляя локтей, коротко коснулся губ Олафа своими. На миг это заставило Олафа замереть, прислушиваясь к тягучему и тяжёлому ощущению в груди. Ротгер внимательно за ним наблюдал. — Олаф, поехали на гору, — предложил внезапно. — В ночи? — Ночью там лучше всего. — Завтра все ещё конференция… — Ещё пять дней конференция! Лингвисты без вас как-нибудь перетопчутся. Олаф смотрел в черные… Да нет, вовсе не черные, у зрачка тонкий синий ободок, быть не может, не бывает таких глаз. Локти их все еще были сцеплены. Олаф медленно выдохнул. «Решать иногда стоит не включая голову». — Поехали. Ночью на Хексберг действительно было красиво. Ротгер безукоризненно угадал погоду: на чистом небе рассыпались мириады звезд, и Олаф, хоть и никогда не учил астрономию, моментально считывал созвездия. Ветер не то чтобы был, скорее обозначал себя легким дуновением, город сиял под ногами и отражался в темной воде. Море шептало о чем-то, тихо и глухо. Может быть, жаловалось, а может рассказывало о тех кораблях, что приняло в себя. И где-то далеко звенели серебряные колокольчики. Словно из сна. Ротгер прислушался тоже, тихо рассмеялся. На вопросительный взгляд Олафа ответил: — Кажется, сегодня мы тут не одни. Олаф только плечами пожал. Его совершенно не волновали другие компании, пока они не врубали магнитолы на полную громкость. Эта ночь должна быть такой, тихой, с шепотом волн, посвистом ветра, едва слышным дыханием спящих камней. И звездами. А колокольчики… Пусть будут. Они хорошо вплетались в общую мелодию. Ротгер расстелил плед на плоском камне, положил в центр свою фляжку и почти пустой пакет с какими-то купленными на заправке снеками. Олаф смотрел на море и медленно дышал полной грудью. — Ты, наверное, за всей этой беготней забыл, — Ротгер накинул ему на плечи второй плед. — Сегодня весенний Излом. Олаф улыбнулся невесть чему: — Хорошо, что не Зимний. Ротгер как-то странно вздохнул, и Олаф на миг почувствовал затылком теплое дыхание. Его ладони соскользнули с плеч, послышался смех: — Да уж, на Зимнем мы бы тут окоченели! А в круге Скал тут, говорят, моряки и зимой плясали в одних рубашках! Олаф улыбнулся: — Сложно замерзнуть, если плясать. — Да уж, — с мечтательной интонацией протянул Ротгер. Колокольчики словно стали ближе. — Но сегодня этим мы заниматься не будем. Олаф, ты там постоишь? Фляжку подать? Покачал головой в ответ. С трудом оторвал взгляд от воды, отошел к камню. Пили молча, но не было в этом и капли неловкости, наоборот — словно тишина рассказывала им больше слов. Ротгер вытянулся на камне и, глядя в небо, смотрел на звезды. — Почему вы взяли именно эту тему для лекции? — спросил он. — Всегда любил эту книгу, — отозвался Олаф. — С детства. Ротгер фыркнул. — У нее нет счастливого конца. И словно бы вообще никакого нет. Обрыв, многоточие. — У жизни тоже редко случается хороший финал, — мягко отозвался Олаф. — И обрыв на полуслове — это не всегда плохо. Он оторвал взгляд от неба, посмотрел на вершину горы, над которой стояло созвездие Северной короны. — Она учила меня жизни, какой она может быть: счастливой и страшной, несправедливой и милосердной, полной боли и улыбок… И никогда не угадаешь, когда одно сменит другое. — Олаф, скажите… — Ротгер запнулся, заметив, что по привычке обратился на вы. — Ты никогда не придумывал для этой книги счастливый финал? Олаф усмехнулся, закрыл глаза. — В детстве, наверное. Но свой ответ дала история. Каждый герой получил свой финал. Тот, который был его судьбой. — К кошкам судьбу, — неожиданно зло отрезал Ротгер. Резко сел, растер лицо. Выдохнул: — Простите, Олаф, куда-то не туда пошла беседа. — Все хорошо. И Ротгер, — он дождался, пока на него поднимут глаза, улыбнулся, — мы уже перешли на ты. Смеяться Ротгеру шло куда больше. — В такую ночь нужно пить и петь, — через какое-то время сказал Вальдес, глядя на море, — Пить мы пьем, а петь я не умею. — Вы, — Олаф улыбнулся, глядя на его профиль, четко вырисовывающийся на фоне звездного неба, — можете читать стихи. — Ну да, я же специалист по лирике, — фыркнул Ротгер. — Ты сам напросился, учти. Запрокинул голову, закрыл глаза. — Скажите же, зачем вы мне приснились? Вы не похожи, право ж, на того, Кто просто так впустую стал бы силы Растрачивать на это ремесло. Зачем я вижу вас, когда нет мочи Среди друзей смеяться и подруг, Когда улыбка отлипать не хочет От намертво в неё примёрзших губ? Зачем, когда навалится усталость, И беспросветной кажется судьба — Я вижу вас (а вы мне только в радость) И снова доживаю до утра? А дни идут, отчаяньем грозя: Зачем мне вас забыть никак нельзя?* Он читал негромко, размеренно и ровно, но с каждой строчкой всё ускорялся темп, и казалось, губы кривятся в той самой горькой усмешке. Замолчав, Ротгер потянулся к фляжке. — Скажите, — Олаф замолчал, поняв, что сбился на вы, в начале той же фразы, что до этого Ротгер. Сглотнул — в горле внезапно пересохло, и голос звучал хрипло, — ты специально начал этот венок не сначала? Ротгер широко улыбнулся: — Просто выбрал любимый сонет, — но смеха, который был на лице, в голосе не звучало и в помине. — Мне всегда нравился ключ, — мягко сказал Олаф. Вот теперь Ротгер рассмеялся. Так, как Олаф от него никогда не ждал — горько и холодно. — Ключ и последние сонеты всегда казались мне слишком оптимистичными, — бросил насмешливо. — Я помню эту главу в твоей монографии, — Олаф улыбнулся уголками губ. Помедлив, все же спросил: — Мне кажется, или тему о мотивах памяти и предвосхищения ты выбрал из-за этого венка? Ротгер фыркнул, снова вытянулся на камне, заложил руки за голову. — О чем еще могут говорить два литературоведа на Излом, кроме как о темах своих работ… — протянул насмешливо, сморщив нос. — Ты, конечно, угадал. Безумно полюбил его на четвертом круге, когда мы дошли до последнего столетия этого круга. И безумно же злился на последние два сонета — всплыл из бездн сентиментализм… Тут недоговоренность была бы больше к месту, чем в «Девяти ветрах Хексбергской бухты»… Олаф наклонился, упершись ладонью в камень рядом с головой Ротгера. В черных глазах отражались звёзды. Серебряные колокольчики звучали все ближе, и Олаф отчетливо понимал, что так смеются здешние ветра. — "Я ждал вас так, как птицы ждут весны", — сказал негромко, — "Я знаю вас, как люди знают сны"*. Звезды на миг исчезли за черными ресницами. И вспыхнули снова, много ярче, когда Олаф склонился ниже. И поцеловал.