Когда приходит весна

ЭПИЛОГ После конференции время взяло разгон и полетело не то что астраповой лошадью — селем с горы. Олаф, старавшийся держаться в стороне от всех факультетских интриг все пять лет, со всей очевидностью понял, что больше так продолжаться не может. Вернер, положение которого пошатнулось после ученого совета, был готов вцепится зубами в кресло, а лучше — Олафу в глотку, но подступиться еще не мог. То-то и оно, что еще. На соседних кафедрах тоже медленно зрело что-то, пахнущее большими неприятностями. Олаф просто продолжал работать — и время от времени ночевать на запертой кафедре. Наблюдал и ждал. Когда дверь кафедры открылась без стука, Олаф поднял глаза, чтобы поприветствовать коллегу. Но за порог с уверенностью человека, который не привык слушать чужих возражений, шагнул немолодой мужчина в отглаженном темно-фиолетовом костюме. С пренебрежением окинул взглядом кафедру. — Чем могу помочь? — холодно спросил Олаф. Мужчина прохладно посмотрел на него, а поднявший голову от работы Валентин заметно побледнел. Поднялся. — Профессор, разрешите представить… — Значит, это и есть твой профессор, — скучающе прервал его мужчина, не отводя от Олафа взгляда. Тот и не подумал вставать. — Заведующий кафедрой Олаф Кальдмеер, — представился сухо. — А вы? Мужчина опасно прищурился, не торопясь отвечать снял перчатки. — Вальтер Придд, — бросил небрежно. — Давно хотел с вами познакомится. Со всей очевидностью соврал: то, как напрягся Валентин, ясно свидетельствовало, о намерении отца нанести визит он не имел никакого понятия. — Очень приятно, — Олаф опустил взгляд к своим заметкам, — вы не могли бы подождать окончания консультации? Краем глаза заметил, как судорожно сжались кулаки за спиной Валентина. Повисла ледяная тишина. — Я крайне занятой человек, — в голосе визитера появилась легкая угроза. — И я бы хотел… — У меня крайне напряженное расписание, эр Придд, — прервал его Олаф. — Я хотел бы закончить разговор с вашим сыном, потом у меня будет десять минут перед лекцией, которые я с удовольствием посвящу вам. Взгляда он так и не поднял, но тихий возмущенный вздох услышал. — Валентин, подожди меня за дверью, — распорядился Вальтер Придд. Вот теперь Олаф на него посмотрел, как обычно смотрел на Штанцлера во время собраний деканата. Придд взгляд выдержал, и знакомо поджатые губы не обещали ничего хорошего. Вздрогнувший Валентин вздернул подбородок — как перед докладом. Собираясь в бой. — Нет. Придд бросил на него короткий недовольный взгляд. — С каких пор ты оспариваешь мои указания? Олаф медленно выдохнул. Придд не поднимал голоса, не менялся в лице, но тем не менее его тон, его уверенность в своей власти над ребенком — это напоминало Олафу его отца. — Профессор не отпускал меня с консультации, — отрезал Валентин. Его грудь заметно ходила, хотя голос и не дрожал. Его стоило попросить выйти, но он хотел присутствовать, ему было это важно, и Олаф не стал препятствовать. — Хорошо, — Олаф облокотился на стол, устало прикрыл глаза и потер шрам. — О чем вы хотели поговорить, эр Придд? Тот все-таки от сына ледяной взгляд, бросил отрывисто: — Вот об этом. Олаф приподнял бровь, ожидая расшифровки. — Вы плохо влияете на моего сына. Он не будет писать у вас работу, — постановил Придд не терпящим возражений тоном. — И в дальнейшем я бы хотел, чтобы вы… — Вопросы, касающиеся своей учебы, Валентин может решать сам, — Олаф встретил тяжелый взгляд Придда, и ничто в его лице не дрогнуло. — Пока он не выражал недовольства… — Я его отец. И я… — Я не собираюсь отказываться от своей темы и научного руководителя, — Валентин упрямо сжал губы, прищурился. — Что бы вы ни хотели сказать мне на этот счет. — О твоей дерзости мы поговорим дома, — у старшего Придда заиграли желваки. — А теперь, будь добр… — Не буду, — Олафу показалось, он слышит громкий треск, с каким по весне вскрываются реки, ломая ледяной панцирь. — Вы пришли решать мою судьбу, и я имею право голоса в этом вопросе. Повторюсь, я не намерен… Снова открылась дверь. Олаф торопливо махнул рукой, веля замершему Отто ждать снаружи. Тот понятливо кивнул, вышел и, кажется, рявкнул на кого-то из студентов, маявшихся у кафедры. Молодец, хотелось избежать слухов об этой семейной сцене. — Господа, прошу, присядьте, и обсудим… Кажется, в этом разговоре ни одну реплику не удастся довести до конца. — Я не намерен ничего обсуждать, — процедил Вальтер. — Я ставлю вас в известность, что в качестве преподавателя моего сына вы меня не устраиваете. Я надеюсь, вы меня услышали, иначе… — Отец! — голос Валентина взлетел, звеня от ярости. — Ты не посмеешь опуститься до угроз. — Не смей повышать на меня голос. — Посмею, — отчеканил Валентин. — Посмею, равно как и проигнорировать твой совет. Я остаюсь на этой кафедре, под руководством профессора. Если тебя это не устраивает, это… Мне очень жаль. Глаза Придда-старшего опасно прищурились. — Смею напомнить, что ты все еще мой сын, и живешь в моем доме. Твоя обязанность… — Я не обязан тебе подчиняться, — Валентин упрямо сжимал кулаки. — Я совершеннолетний, и сам отвечаю за свою жизнь. Если тебя это не устраивает, я больше не переступлю порог твоего дома. — Ты меня позоришь, — прошипел Придд-старший. — Ты сам пришел в университет с этим разговором. И я не вижу причин его не поддержать. Олаф смотрел на Валентина. У мальчика покраснели скулы, дрожали ресницы, побелели губы и костяшки пальцев. Хотелось отослать его, закончить разговор с Приддом-старшим, выставить того за порог университета, а потом отпаивать Валентина чаем, посадив рядом Отто — помимо своих ста тысяч баек аспирант был хорош как сочувствующий слушатель. Вторую часть программы можно будет выполнить, вполне. Что до первой… Олаф помнил себя, как сложно и невозможно страшно вставать против собственного отца. Но, чтобы вырваться, не дать себя задушить, это противостояние нужно принять. И завершить самому. Взгляд Придда старшего обжигал, как может обжигать лед: — Я полагаю, следует поблагодарить вас за этот безобразный спектакль. Ваше попустительство нарушению дисциплины… Валентин хотел было снова прервать отца, но Олаф успел первым: — Если желаете, благодарите. Но лучше бы соизволили поговорить со своим сыном не как с капризным ребенком, а как с взрослым человеком. — Он не взрослый, — обрубил Придд-старший. — Он не способен предвидеть последствия своих поступков, достойно за них отвечать и даже элементарно позаботиться о себе. Губы Валентина дрогнули, а красные пятна на щеках стали похожи на следы пощечин. Отчасти ими они и были. Олаф невольно подался вперед, но мальчик снова вздернул подбородок и отчеканил: — Эр Придд, я прошу вас покинуть кабинет и не мешать моей учебе. Смею вас уверить, я больше не буду доставлять вам дискомфорт ни своим поведением, ни своим присутствием. И я больше не позволю вам вмешиваться в мою жизнь. Глаза Придда-старшего едва заметно расширились — лишь на мгновение за надменной маской показалось удивление и даже растерянность. — И как ты планируешь жить? — осведомился он холодно. — Я напомню, что у тебя нет собственного дома и работы. Твои расходы финансирую я, а общежитие, если ты намерен до этого опуститься, тебе попросту не положено. — У меня есть стипендия, — Валентин сцепил руки за спиной. — И у меня есть брат, хоть ты и постарался забыть о его существовании. Мою карту, уверен, ты сможешь заблокировать сам. Придд-старший опасно прищурился. — Мальчишка… — Мне исполнилось восемнадцать, — Валентин сжал зубы. — Я достаточно взрослый, чтобы не терпеть этого обращения. И я больше его не позволю. А теперь покиньте университет, не вынуждая меня обратиться к охране корпуса. Кажется, на миг Придд-старший был готов ответить: “Ты не посмеешь”. Но все-таки разглядел в лице сына: посмеет. Поэтому просто смерил его презрительным взглядом, обернулся к Олафу: — Вы ответите за это, обещаю. Олаф только улыбнулся в ответ. Когда дверь за нежеланным гостем закрылась, Валентин покачнулся. Олаф встал, осторожно поймал его за плечи. Кивнул снова сунувшемуся на кафедру Отто, взглядом указал на чайник. — Все закончилось, — сказал успокаивающе, усаживая Валентина на стул. Он дышал, словно только что вынырнул из полыньи, смотрел в никуда и едва ощутимо дрожал. — Ты молодец. — Я… правильно поступил? — спросил сипло. — Ты сделал то, что хотел сделать? — Олаф дождался скованного кивка. — Тогда ты сам знаешь ответ на этот вопрос. Валентин моргнул. Еще раз. Ресницы слиплись. Олаф опустился рядом с ним на одно колено, аккуратно обнял, позволяя уткнуться в свое плечо. Валентин судорожно стиснул его рукава, шумно вздохнул, пряча лицо. И Олаф сказал то, что в свое время хотел бы услышать. То, чего некому было сказать: — Ты можешь плакать. Я с тобой.