Когда приходит весна

11. Руппи смотрел перед собой так, словно ему предстояло сражение, из которого можно выйти или победителем, или мертвым. Олаф ободряюще сжал его плечо. — Ты замечательно подготовился. Постарайся расслабиться, и пусть все идет как идет. Руперт напряженно кивнул. — Ты выглядишь так, словно собрался в пасть к барсу залезть, — рассмеялся Ротгер, заработав сердитый взгляд. — Ой, да не бойся ты так, не загрызу. — Я не боюсь, — надменно сказал Руперт, поджав губы. — Тогда иди и утри мне нос, — Ротгер толкнул его плечом. — Я в тебя верю и заранее предвкушаю проигрыш. Руперт фыркнул, смерил его недоверчивым взглядом и отправился к кафедре: открывать секцию древней литературы предстояло ему. Доклад Валентина был назначен на следующий день, и он просто напряженно следил за старшим товарищем — или уже можно сказать «другом»? Олаф улыбнулся. На год или на десять, но это важно — быть рядом с человеком, который тебя поймет. А мальчики, судя по всему, поняли. Руперт глубоко вздохнул, дождался, пока его объявят, обвел взглядом зал — и начал рассказывать, уверенно и четко, заглядывая в лист лишь изредка, вспоминая следующий тезис или уточняя цитату. Ротгер слушал с улыбкой, только наклонялся вперед все больше, пока не облокотился на колени и не начал постукивать пальцем по губам, неотрывно глядя на Руперта и экран за ним. Казалось, взорви в этот момент в помещении салют, Руперт не собьется с взятого размеренного ритма, а Ротгер продолжит слушать, не обращая внимания на мелочи. И это было отлично. Олаф, казалось, за время подготовки сам затвердил доклад наизусть, и одобрительно кивал в редких паузах. Валентин сидел на ряд впереди, все так же безукоризненно держа спину; лица было не видно, но сомкнутые на коленях в замок пальцы все и так прекрасно говорили. Руперт договорил, тяжело сглотнул — горло же наверняка пересохло, а воду на кафедру опять не поставили — и твердо объявил: — Вопросы. Словно мечом о щит ударил. Вопросы были, и те, на которые Руперт отвечал мгновенно, и те, над которыми задумывался. То и дело он косился на Ротгера, настороженно, как хищник, чующий охотника. Но тот молчал, только улыбался, откинувшись на стуле, сверкал хитрющими глазами. Это, кажется, нервировало Руперта еще сильнее. — Рецензия, Олаф, — шепнул Ротгер, — я хочу этого парня на рецензирование. И к нам на магистратуру, но ты же отпустишь. — Сам с ним поговори, — Олаф качнул головой, глядя, как Руперт возвращается к своему месту, и как едва заметно наклоняется к нему Валентин, роняет что-то короткое и неслышное. — Я его за ошейник к дверям кафедры не привязывал. — Ага, ты его сразу к себе привязал, — фыркнул Ротгер. — Ты отличный наставник, и у этого свои минусы. Но Леворукий, как вы с ним проработали эту тему!.. — Ему интересно. А еще он очень не хотел тебе проигрывать. — И не проиграл, — Ротгер прищурился с предвкушением. — У меня есть вопросы, но на их обсуждение отведенного времени бы не хватило. Так что на обеде я твоего ученика наглым образом утащу. В кусты. И съем. И доем после ужина то, что останется. — Я вам в кусты занесу что-нибудь более питательное, чем пища для ума. Тш, следующий. Угрозу про кусты Ротгер не выполнил, просто на обеденном перерыве упал за стол рядом с Рупертом, взмахнул вилкой: — Так вот, молодой человек, по поводу сравнения кеннингов… Руперт подавился соком, зажал нос рукой, посмотрел на Ротгера дикими глазами. Потом прищурился, послушал еще минуту — и рванулся в бой. Олаф вздохнул и установил регламент: один вещает минуту, пока второй ест, потом меняются ролями. За секундомером вызвался проследить невозмутимо нарезающий отбивную Валентин. Олаф оставил их со спокойной душой и пересел к двум другим студентам: один уже выступил и мрачно смотрел в тарелку, размышляя о чем-то, вторая нервно крутила вилку в предвкушении своего доклада. На научного руководителя оба посмотрели с тайной надеждой. Нужно было помогать. С ужина Ротгер свою добычу все-таки уволок, и Олаф, тяжко вздохнул, пошел просить добрых бергерских кухарок отложить две порции в отдельные контейнеры. Пока они, пересмеиваясь, выполняли просьбу, обежал взглядом обеденный зал. Нахмурился. — Извините, можно три контейнера? Женщины засмеялись, добродушно и как-то ласково. Вот интересно, в этот пансион набрали таких веселых и великодушных от природы, или долго воспитывали? Или это Ротгер, пользуясь своим бьющим по площади обаянием, подробно рассказал, кому таскал обеды, и тем обеспечил Олафу добрую репутацию? Впрочем, не так важно. Куда сильнее Олафа беспокоило, что Валентин для порядка посидел над тарелкой, а потом встал и тихо удалился, не притронувшись даже к соку. Олаф не считал себя обязанным следить за аппетитом воспитанников, но в этом случае… Он все еще помнил и защиту первой курсовой, и первый доклад. Когда он постучал в комнату, еще полминуты висела настороженная тишина, потом дверь едва приоткрылась. — Профессор? — Валентин моргнул, отступил от двери. — Входите. Он казался растерянным. Визита он не ждал: пиджак он уже снял, а рубашку даже расстегнул на две пуговицы. При мысли, что вот так для мальчика «свободная, небрежная форма одежды», Олафу становилось не по себе. Костюмы шли Валентину, их явно выбирали со всем тщанием и не скупясь. Но в итоге на месте восемнадцатилетнего юноши Олафу виделись невозмутимые пожилые дипломаты. Отличались только глаза, живые, внимательные, и в данный миг настороженные. Олаф опустил на стол пакет с контейнерами, выставил два. — Я принес вас с Рупертом ужин. — Благодарю, но я… — Валентин почти незаметно споткнулся, выбирая слова, — был в столовой. — Я видел, — кивнул Олаф. — И то, что у тебя нет аппетита, тоже. Но завтра тебе понадобятся силы. Валентин опустил глаза, коротко кивнул, потянулся к контейнеру. Создатель, он же в себя все силой положит, потому что… Потому что так правильно. — Валентин, — Олаф аккуратно накрыл его руку ладонью, прерывая движение. — Давай сядем. Ненадолго. Тот посмотрел с едва заметным удивлением, кивнул так же механически. Сев рядом с ним на кровати, Олаф прощелкивал в голове всевозможные варианты начала беседы, и не мог найти подходящего. Поэтому начал как получилось:  — Ты ведь понимаешь, что не обязан следовать всему, что тебе говорят? — Конечно, — Валентин чуть свёл брови. — Но ваше замечание разумно, и я не вижу причин спорить… — Но ты не хочешь есть, — мягко заметил Олаф. — Я помню, как меня мутило накануне первого выступления, и казалось, что я все забуду и не свяжу двух слов. Вряд ли тебя одолевают такие беспокойства… Он сделал паузу, внимательно наблюдая за учеником: тот уронил глаза, чинно сложил руки на коленях. — Я не окажу себе услугу, если пропущу ужин, — сказал негромко. — Мое самочувствие лишь последствие моей… мнительности. — Совершив над собой насилие, ты тем более не окажешь себе услуги, — Олаф с усилием сохранил ровный тон голоса. — Вы бы не предложили мне чего-то, что принесет мне вред, — Валентин сказал это чуть слышно, но твердо. Сплел пальцы в замок. Это было… это было внезапно и почти страшно — такое безграничное послушание и… доверие. — Да, я не стал бы, — мягко согласился Олаф. — Но я могу ошибаться в оценке твоих потребностей. Я не Создатель, чтобы знать все. Поэтому очень важно, чтобы сам оценивал свое состояние — никто не знает этого лучше, чем ты. Оценивал — и не боялся о нем говорить. Вот теперь растерянность во взгляде Валентина была вполне очевидной. Олаф продолжал мягко улыбаться, хотя больше всего ему хотелось стиснуть зубы. Он почти слышал: «Не капризничай, ты ещё не устал», «Не вставай из-за стола, пока не доешь, твоему организму нужна энергия», «Надень перчатки, ты замёрз», «Не важно, что тебе нравится синий, тебе больше пойдет цвет морской волны». И ещё бесконечное количество подобных фраз. — Ничего страшного не случится, если ты сегодня только выпьешь сок, или съешь ломоть хлеба, или обойдешься водой, — старательно невозмутимо сказал Олаф. — Завтра на кухне может найтись то, от чего тебе не будет тошно. А даже если и нет, всегда можно попросить доктора Вальдеса и съездить до ближайшего магазина. Он не откажет. Вздохнув чуть слышно, Олаф аккуратно накрыл напряжённые руки Валентина ладонью. — Волноваться перед публичным выступлением — не мнительность, это естественно. В первый, второй, десятый раз. Ты выходишь к людям, которых не знаешь, и не предполагаешь, как пройдет обсуждение. Конечно, наш мозг в первую очередь представляет худшие варианты. Конечно, возможность ошибиться пугает, когда-то для наших предков ошибка могла означать смерть. Это давно не так, но память нам осталась. И конечно, от всего этого плохо и хочется сбежать. Этого не нужно стесняться. Об этом не стыдно говорить. Олаф перевел дух. Валентин молчал, казалось, и не дышал вовсе. — Я волнуюсь, профессор, — сказал негромко после долгой паузы. — Что не смогу выступить достаточно хорошо. Что вся проделанная работа была ошибочной. Что я… что я подведу вас. Олаф сильнее сжал его ладони. — Ты не можешь меня подвести. Если твоя работа ошибочна — хотя я могу тебя уверить это не так, — то подвёл тебя я. Это моя задача — направлять тебя. А ты не должен ничего и никому — разве что, самому себе. Валентин зажмурилась, отчётливо вздохнул. — Спасибо, — он едва встряхнул головой, поднял взгляд, собранный и спокойный. — Сок мне не помешает. И, профессор, я боюсь, что не смогу заснуть. Можно ли с этим как-то справиться? — Горячий ромашковый чай, — улыбнулся Олаф, — если не поможет, зайдешь, дам таблетку меланина. А главное, когда вернётся Руперт, вели ему не ругаться в полный голос и не пытаться тебе жаловаться. Разрешаю даже бросить в него подушкой. Уголки губ Валентина дрогнули, намечая улыбку. Олаф перевел дух. Чая с ромашкой хватило, и утром Валентин выглядел напряженным, но вполне выспавшимся. На омлет он посмотрел с лёгким сомнением, сэндвичи и шадди проигнорировал. Олаф с удовлетворением от хорошо сделанной работы смотрел, как он пробует молочную кашу, негромко переговаривается с Рупертом и Йозефом, медленно пьет йогурт. Волнуется все ещё, можно что угодно ставить. И всё-таки… и всё-таки. …кажется, верхняя пуговица рубашки расстегнута. — Будет интересно понаблюдать, что из него вырастет, — негромко заметил Ротгер, не глядя вырисовывая спирали вилкой по тарелке. — Руперт у тебя буря и натиск, ему нужны вызовы. А второй… Я ещё не раскусил. — Он сам ещё не разобрался, — тихо отозвался Олаф. — Ему ещё предстоит разобраться со своих отношениях с миром. — Подняться из глубин… — пробормотал Ротгер и звонко рассмеялся. — Это будет славно, я уверен. Выступал Валентин последним в дообеденном блоке. Как и на пробных докладах, слушал внимательно, вступал в обсуждения, но скорее из упрямства и чувства должного. Отправляясь к кафедре, взял с собой бутылку воды, наученный опытом Руперта, и подаренный каждому участнику конференции блокнот. Положил его рядом с текстом доклада, поправил выглядывающую из кармана пиджака ручку, обвел невозмутимым взглядом зал. Выдохнул и заговорил. Как и следовало ожидать, он не сбивался, даже не оговаривался, только дважды брал короткую паузу — сделать глоток, — каждый раз в нужных моментах, после конца смыслового блока. Закончив доклад, склонил голову, словно в поклоне: — Благодарю за внимание. Буду рад вашим вопросам. И достал ручку. Он делал заметки, после каждой реплики из зала, не торопился с ответом, обдумывая формулировку, и пару раз честно признавал: «Я не рассматривал вопрос с этой стороны». Не терял самообладания, хотя Олаф понимал — внутри он не настолько спокоен, но воспитанную за многие годы привычку держать лицо сейчас Валентин сейчас использовал осознанно и полно. Ротгер плавно поднял руку, наградил докладчика сияющей улыбкой. — Вы особенно подчеркнули значимость образов стихий в формировании хронотопа войны. Мне хотелось бы узнать ваше мнение, почему они заняли такое важное место? Олаф хмыкнул. В каждом круге литература, обращаясь к изломным годам, вольно или нет использовала символику абвенианства. Она прочно вошла в культурный код народов Кэртианы. Но Валентин, взяв мгновение паузы, ответил совсем не так, как предполагал Олаф. — Я не уверен, но… — это было уже поразительно, с перфекционизмом Валентина начать так! — В литературе последнего круга стихии выступают слепой, безжалостной, но при этом исконной и родственной человеку силой. Они словно отражают эмоции и устремления людей: их гнев, отчаяние, жажду справедливости и победы. При этом их образ очевидно противопоставляется образу скверны, человеческому помешательству, жажде власти и уничтожения, противной человеческой природе, искажающей ее. Эта оппозиция словно подчеркивает извечное противостояние двух сторон конфликта, и двух начал войны. Первое — жажда власти и господства, порождающее насилие, и второе — противление ему, защита своих интересов, отчаянное желание отстоять то, что считаешь правильным. И, что важно отметить, два этих начала находятся в противоборстве, но в равной мере находят воплощение в образах каждой из воюющих сторон. Валентин перевел дыхание, сжал губы, неотрывно глядя на Ротгера. Тот медленно кивнул, принимая ответ. — Я надеюсь, вы разовьете эту тему в дальнейших исследованиях. — Но позвольте, — Хулио Салина едва заметно подался вперед. — Зачастую именно стихийные силы выполняют миротворческую роль… Валентин кивнул, стремительно делая пометку в блокноте, и подхватил мысль, не столько оспаривая ее, сколько поворачивая немного другим углом. Он не дискутировал. Он беседовал, охотно принимал чужие тезисы, но не торопился с ними соглашаться. Обкатывал, словно волны брошенный камень. Ротгер молчал, и словно вовсе не слушал, погруженный в свои мысли. Олаф коротко коснулся его ладони, и он вздрогнул. Поднял темный, задумчивый взгляд. — У тебя очень хороший ученик, — сказал отрешенно. — Он многое если не понимает, то чувствует. Откинувшись на спинку стула, Ротгер криво улыбнулся. — И не только в литературе. 12. Своей лекции Олаф ждал с меньшим трепетом, чем его студенты — докладов, но ощущение предстоящего экзамена было вполне отчетливым. Оно бодрило — в последний раз Олаф переживал его перед защитой кандидатской — и удивляло. Роман Октавии Давенпорт вызывал много дискуссий, но его значимость не недооценивали. Ее работы — «Эрнани Последний», «Ласточка и ворон» — считались основоположниками жанра исторических романов в современном понимании… Олаф вздохнул и допил шадди. Оглядел сонных студентов. Обычно он начинал думать фразами из своих речей и докладов только если нервничал достаточно сильно, чтобы сомневаться в них. Но говорить в Хексберг, перед лицом марикьярской и дриксенской делегаций о романе, который в первые годы после издания оскорбил и один народ, и другой… Это было необъяснимо, нелогично волнительно. Множество ученых анализировали «Девять ветров Хексбергской бухты», за постулатами лекции стоят авторитетные источники… И все же. Все же. …почему это так важно? — Вам следует меньше думать, — заметил Ротгер, садясь напротив. Хмыкнул опустившийся рядом с Олафом Готлиб: — Ты попробовал и теперь всем советуешь? Ответом ему была ласковая, как шелковая удавка, улыбка. — Я верю в преподавательский опыт профессора, — сладким голосом пропел Ротгер. — Уверен, он может провести лекцию не просыпаясь. — Никогда не пробовал, — улыбнулся Олаф в кружку. — Не прибедняйся, — Адольф поставил поднос. — А как же первая пара в утро после защиты твоей кандидатской? Мы тогда… — Адольф, пожалей мою репутацию, — слабо попросил Олаф. — Да, а то ведь люди могут подумать, что профессор живой человек, — вздохнул Готлиб. И довольно улыбнулся, поймав взгляд Олафа. — Правда, что такого в факте похмелья? Олаф встретился глазами с Адольфом. Мгновение они молчали, потом Олаф все же не сдержал улыбку, а друг и вовсе расхохотался. Ротгер и Готлиб смотрели заинтересованно и хищно. Все, теперь не слезут. Ну и кошки с ними. Главное, прилипчивые фразы из лекции вылетели из головы. Не о чем волноваться, не сейчас и не здесь. Олаф закрывал лекционный день. Первым, «разогревать народ», вышел Ротгер, бодро рассказал о трансформации образа моря в лирике агмов, чередуя пронзительные рассказы о драме отрезанного от любимой стихии народа и их тоске с ироничными и колкими замечаниями. Следом — невозмутимый и поначалу слегка надменный Хулио Салина вещал о различиях талигских и дриксенских авантюрных романов, глядя над головами студентов. Впрочем, еще до перерыва он не то увлекся, не то расслабился, в глазах появился блеск, и стало понятно, как очаровательно он умеет улыбаться и как мастерски держит внимание слушателей. Олаф краем глаза видел, как недобро щурится Отто, недовольно постукивая ногой по полу. В прошлом году они подрались в саду пансиона, но так и не признались, что на них нашло, даже под давлением возмущения Альмейды и неодобрения Олафа. Хотелось верить, что в этом году молодые люди ограничатся словесными дуэлями. В перерыве Хулио, вернув на лицо выражение надменного превосходства, подошел к Олафу и, скрестив руки за спиной, спросил, не откажется ли профессор от предложения быть рецензентом его диссертации. Слышавший это Отто отчетливо скрипнул зубами, и Олаф не смог сдержать улыбку, соглашаясь и прикидывая, сколько Отто понадобится на то, чтобы подготовиться к защите своей работы. Его аспирант ненавидел отставать. За всеми наблюдениями и разговорами для волнения не осталось места. Встав за кафедру, Олаф привычно склонил голову, прикрыл глаза, дожидаясь, пока слушатели рассядутся и уровень шума слегка понизится. Потом обвел глазами лица — заинтересованные, настороженный, скучающие и воодушевленные. Очень разные. И заговорил. Следующие полтора часа ничем не отличались от множества таких же, проведенных в аудиториях двух вузов. В чем-то Ротгер был прав: опыт решал очень многое. Практически все. Когда Олаф закончил отвечать на вопросы заинтересовавшихся темой студентов, к кафедре подошел Ротгер, оперся на нее локтями и улыбнулся как сотня закатных кошек сразу — Профессор, я приглашаю вас на послекционную дискуссию! — И где она будет проводится? Олаф логично ожидал, что им выделят кабинет. Ошибся. — В отеле «Закатная тварь», — рассмеялся Ротгер. — Приватным кругом ценителей, который не согласен дискутировать об этом всем на трезвую голову! Олаф посмотрел на аудиторию. — Круг включает только преподавателей? — Круг включает тех, кого позовут, — хмыкнул Ротгер. — Так что можете приглашать, если мальчики не смутятся компании преподавателей. — Эти не смутятся, — уверенно ответил Олаф. Мимо пролетела стайка активно перешептывающихся девиц с порозовевшими щеками. Несколько покосились на Олафа, толкнули локтями товарок, но те покраснели ещё больше и, опустив глаза, поспешили к выходу. Ротгер закатил глаза, уронив голову на кафедру. — Это твои? — улыбнулся Олаф. Очень хотелось погладить рассыпавшиеся черные волосы, но не на людях же. Ротгер зафыркал. — Эти? Эти нет, это с исторического. Мои там, — он взмахнул рукой на галерку, где сидело ещё пять что-то сосредоточенно строчащих и переговариваются дев. — Не думал, что историкам будет интересно… — с вежливым удивлением начал Олаф, но Ротгер только сильнее зафыркал, явно удерживая смех. — Что? — Это, Олаф, не совсем историки, — голос Ротгера подрагивал. — Это фандом. И лучше тебе не знать, ради чего они пришли тебя слушать. Пошли ловить твоих оруженосцев, и по коням! — Вы уверены, что в ваш дом не перенесли закрытие конференции? — окинув заполненную машинами подъездную дорожку, уточнил Олаф. — Не все так плохо, уверяю вас! — Ротгер мягко затормозил, блокируя выезд всем гостям. — Никаких неприятных лиц, все сплошь располагающие. С заднего сидения с сомнением посмотрел Валентин, Руперт фыркнул. — Сейчас сами убедитесь! — рассмеялся Ротгер, первым выскакивая из машины. Но в доме скептический настрой студентов только усилился. — Нам точно стоит туда заходить? — прислушиваясь к неразборчивым, но крайне громким голосам, уточнил Валентин. — Ну, вы можете и на кухне посидеть, — Ротгер пожал плечами. — Профессор, позволите ваше пальто?.. Руперт с Валентином переглянулись, упрямо зашагали следом за Олафом. Ротгер довольно покосился на них через плечо, распахнул дверь в гостиную. —…отдельно за этику кровной мести, но сейчас поясните за символ! — С какого этапа существования абвенианства? Начать с того, кто были четверо… — О, вас бы познакомить с нашим преподавателем истории религии, он бы оценил! Формулирую для баранов: откуда в историческом романе начала второго столетия круга Ветра вылез классический образ жреца Анэма со всеми его атрибутами? Давенпорт была истовой олларианкой… —…которая подняла щит льва ордена Славы, и это в век упадка старой веры. Если посмотрите на роман глазами, а не тем, что вы обычно используете, то найдете множество абвенианских символов, да, в том числе уже упомятую… Олаф тихо переступил порог, встал за спинкой кресла, в котором восседала Юлиана. Точно посередь гостиной стояли и с энтузиазмом переругивались Отто и Хулио Салина. Рядом, на столике, устроился Альберто, покачивающий ногой и с восторгом следящий за дискуссией. — Сколько они так? — тихо уточнил Олаф. — Минут семь, — сообщила Юлиана, качнула головой. — Годы идут, а они не растут. — До сорока лет они все мальчики, — улыбнулась с соседнего кресла Луиза. — И главное следить, чтобы не подрались. — Ставки уже делали? — воодушевленно уточнил Ротгер, плюхнувшись на подлокотник Юлианы. — Вы совершенно невозможный мальчишка, — вздохнула она. — Два к одному, — сообщил Дитрих, — с учётом разрыва в научных степенях. — Когда это мешало Бюнцу! Руперт и Валентин примкнули к удивленному и восторженному Йозефу, замершему у камина; через несколько секунд рядом материализовались Альберто с приятелем, украдкой, что-то тихо сказали, заговорщически сверкая глазами. Судя по надменному взгляду Валентина и выразительно пузырящемуся пиджаку незнакомого кэналлийца, суть предложения была в сепарации от преподавателей. Руперт встретил внимательный взгляд Олафа, тот медленно кивнул и отвернулся. — Прекращайте, — лениво прикрикнул на спорщиков Рамон. — Все уже в сборе, продолжите спектакль наедине. Отто фыркнул, как сердитый кот. Хулио пренебрежительно смерил его взглядом. — Вы хотели что-то обсудить, профессор Альмейда? — Олаф улыбнулся уголками губ. — Прежде всего я хотел выпить в приятной компании, — Рамон почтительно кивнул, но выражение лица было насмешливым. — Хотя не могу не отметить, что в своей лекции вы предлагаете несколько заезженных трактовок. И все-таки я бы поспорил с тем, что эрэа Данвенпорт обозначает личные мотивы героев как причины войны. — Я все же формулировал иначе. Война — слепой механизм, его запускают невидимые нам властители. Но личные мотивы каждого из героев льют воду на это колесо, усугубляя ситуацию… — Мужчины, — вздыхает Юлиана, — все им про войну. А то, что этот роман — ода дружбе, способной связывать через границы и предубеждения, вечно забывают. Луиза, милая, налейте мне вина, и расскажите лучше, как успехи ваших старших? Перед круглым столом Олафа поймал Вернер — буквально, за рукав. — Разрешите поинтересоваться, где вы были? — прошипел зло. — Налаживал научные связи, — отрезал Олаф, высвобождая пиджак из его пальцев. — Вас что-то не устраивает? — То, что пока вы прохлаждались, я присматривал за всей той толпой, что вы на кой-то ляд потащили в Хексберг! — Наши студенты — достаточно умные и взрослые ребята, хвала Создателю, — Луиза подошла к Вернеру со спины, заставив того вздрогнуть. — Но мы с профессором крайне признательны вам за ответственный подход к работе. Спорить с ней Вернер не решился. Еще раз пронзил Олафа злобным взглядом и удалился. Луиза покачала головой и улыбнулась Олафу. — Не понимаю двух вещей: что эр Бермессер забыл в университете, и как вы его терпите? — Выгнать я его не могу, — Олаф пожал плечами. — А на первую часть вопроса ответа не знаю. — Не обязательно кого-то выгонять. Можно сделать так, чтобы человек ушел сам, — веско заметила Луиза. — Не люблю травить людей. — Ну что вы. Помимо кнута всегда можно найти пряник. И с осознанием своего достоинства проследовала в главный зал конференции. Олаф проводил ее задумчивым взглядом. — Ну что, мы в очередной раз пережили эти полторы недели, — Адольф выставил на стол бутылку можжевеловой. Подмигнул Олафу и передал звякнувший пакет. — Это вам, профессор. Гуманитарная помощь с родины. — Контрабанда! — с восторгом выдохнул Ротгер. — А казались такими приличными людьми, уважаемыми учеными! — Как ты просочился-то? — Готлиб облокотился на стол. — Такой вот я, всюду пролезаю, — хохочет Ротгер. — Теперь вам от меня не избавиться, гости дорогие. Но я принес откупные! — Рыба-прилипала, — сморщился Готлиб, но на выставленное вино и ведьмовку покосился с одобрением. — Вот чего ты к своим марикьярцам не пошел? — Их я вижу куда как чаще и не только по работе, а вы в Метхенберг меня все никак не зовете, — Ротгер театрально смахнул слезу. — Как будто тебя нужно звать, прима. Адольф мгновение смотрел на сцепившихся языками, потом перевел внимательный взгляд на Олафа. Хотел было что-то спросить, но потом вздохнул, хмыкнул, качнув головой. Разлил для начала вино. — Рад за тебя, — сказал тихо, подавая стакан. Олаф едва приподнял бровь. — Что все устроилось, — пространно пояснил Адольф. — Когда тебя… когда ты уехал, я волновался. Верил, конечно, что ты не пропадешь, такие не пропадают, но все равно приятно получить подтверждение. — Так выпьем же за то, чтобы у нас всех была устроенная жизнь! — рассмеялся Ротгер, поднимая стакан. — У вас ухо на затылке, доктор Вальдес? — Ага, и не только ухо, и не только на затылке! Пьем? — А куда Отто потерялся? — после первого тоста уточнил Готлиб. — Опять какой-нибудь научный диспут, — Ротгер покачивался на стуле, поставив его на задние ножки. — Думаю, в этот раз обойдется без рукоприкладства, хотя как знать… Ничего, Рамона мы в случае чего издалека услышим. Официальное закрытие конференции прошло уже часа два как. Преподаватели успели вежливо побеседовать на официальном фуршете, таком же скромном, как открывающий, и разнять ежегодную драку. …традиционно все началось со «случайно» столкнувшихся грудью дриксенца и бергмаркца. Олаф подозревал, что студенты каждой из сторон тянули жребий, выбирая инициаторов еще до старта конференции. Уже через минуту в коридоре радостно толкались все представители агмский и варитских народов, через две в кучу с громким «Наших бьют!» влетели хексбергцы, за ними, естественно марикьярцы: морское братство, освященное веками, не пропьешь. Через три с недовольным «трое на одного, бесчестно!» в толпу ввинтились талигцы, на стороне варитов, что тут же было встречено громовым «предатели!» На это холодно ответил надменный голос: «Мы поступаем как истинные люди Чести», — и драка была на несколько минут остановленна гомерическим хохотом всех вовлеченных. Кулаками, как водится, никто не махал: пихались локтями, толкались, махали притащенными из комнат подушками. Девушки из задних рядов кидались мятыми листами своих докладов и специально привезенными поролоновыми шариками, над головами противника подрывали хлопушки. Творился подлинный, ничем не сдерживаемый бардак. Минут пятнадцать преподаватели делали вид, что ничего не слышат, осторожно наблюдая за действом с пролета лестницы. Ойген Райнштайнер скрестил руки на груди, и можно было услышать, как тикает в его голове секундомер. Ротгер и Отто держали пари на победителя, Дитрих разбивал. Вернер удалился в свою комнату, жалуясь на головную боль от этого безобразия, Готлиб доброжелательно посоветовал ему перед сном законопатить все щели полотенцами, чтобы шум не мешал. Олаф просто наблюдал, улыбаясь. Когда ведьмовка закончилась наполовину, Адольф задумчиво щелкнул пальцами по кромке стакана. Вздохнул. — Надо пойти и принять душ. И откопать активированный уголь. У нас самолет в восемь, Олаф, представляешь? С пересадкой в Эйнрехте. Секретарь деканата очень нас любит. — Да брось, — Готлиб закинул руки за голову. — В самолете поспим, дома доспим. А студенты двужильные, что им будет. Может, кто еще от нас сбежит в Эйнрехте… — Я им сбегу! — грозно нахмурился Адольф. Все-таки встал, хлопнул Олафа по плечу. — Ты к нам все-таки заглядывай. А то сидишь в своей Олларии, как в болоте… — Засосало, — меланхолично поддакнул Ротгер. — Нужен металлический трос и тягач. — Можно обойтись двумя бутылками можжевеловой и твоим внедорожником, — пожал плечами Готлиб. — Идея! Поможешь? — Обращайся. Уже на пороге Готлиб обернулся, коротко глянул на балансирующего на стуле Ротгера. Усмехнулся. — Не убейся раньше времени, — и добавил уже для Олафа: — Хорошей ночи. — Кажется, я тебя дискредитировал, — протянул Ротгер, глядя на бесшумно закрывшуюся дверь. — Я переживу, — Олаф посмотрел на часы. От ночи оставалось еще пять часов. Ротгер хрипло выдохнул в шею, потерся носом о влажный висок. — Люблю тебя, — шепнул с отчаянный нежностью. Олаф повернул голову, легко поцеловал кончик носа. — Ты теперь всегда будешь мне говорить? — улыбнулся. — Ага, — Ротгер довольно рассмеялся, поймал его ладонь, прижался губами просвечивающим на запястье венкам. — За все жизни разом. — За все?.. — переспросил Олаф рассеянно, обводя пальцами ухо. Ротгер тряхнул головой, приподнялся на локте. Встретился глазами с Олафом, подмигнул. — Ты связался с самым известным психом в окрестностях, — провел ладонью по груди, от сердца к ключицам. — У которого случаются приступы бреда. Не сожалеешь? — Если ты так ставишь вопрос… — Олаф нахмурился, изучая его лицо, выждал пару мгновений, — думаю, я смогу с этим жить. Ротгер уткнулся ему в шею, сдавленно смеясь. — Я почти купился! Олаф зарылся носом в его волосы. — Я не буду сожалеть. Никогда. Даже если тебе в полнолуние чудится, что превратился в тюленя, или у тебя страсть бегать голым по саду, или ты пляшешь на горе со всеми девятью ведьмами из легенд, или ты наизусть затвердил список кораблей Хексбергской битвы и выкрикивашь их во сне… Нет того, что заставит меня сожалеть. — Полтора раза, — сонно пробормотал Ротгер. — Что? — Угадал один с половиной раз, — он поднял голову, коротко поцеловал. — Спи. У вас завтра самолёт в рань несусветную. — В полдень. — Я так и сказал. Уже засыпая, Олаф слышал, как Ротгер шепчет: — Я мог бы снова сказать, что тебе не следует возвращаться, и ты снова не послушаешь. Как я это в тебе ненавижу… Спросить, что значит «снова», Олаф не смог. А может, это пригрезилось. Стало началом сна. Над горой, давшей имя городу, плясали ведьмы, рвали облака, волны шептали истории о дальних землях, о кораблях и маяках… Олаф смотрел на ветер и слушал волны, и дышал, спокойно и ровно, знал, что спит, спит то, чем он является, и тело было тяжёлым, не пошевелиться, да и не нужно, когда так удобно лежишь многие круги, и море целует твои ноги, а ведьмы — смеются, рассыпаются серебряными колокольчиками… «…вам не следует возвращаться! Слышите?» …ветер разбивается о скалы, дробится эхом. «Я вернусь».