Занят

— Арс, я занят. Арсений слышит эту фразу в сотый, наверное, если не в тысячный раз за день, и к горлу начинает подступать мерзкая тошнота — одновременно и от ситуации, и от неконтролируемой капризно-детской реакции. Он морщится, но понимающе кивает, прикрывая дверь Антонова кабинета, а после — едва не сползает по обратной стороне этой самой двери. Ему бы упасть на пол, бить кулаками по вылизанному паркету, да только открытый офис не располагает: сейчас он — Арсений Сергеевич, в лощеном черном костюме, всегда и все держащий под контролем. Поэтому — и только поэтому — он нервно поправляет галстук и уходит, не оборачиваясь, и только кивает Оксане, чтобы та заказала им такси. Если кто-то и сможет вытолкать Шастуна из офиса, то только она. Арсений, честно, не перестает удивляться. Когда они с Антоном собрались открыть свою фирму — два зеленых студента, работающих на энтузиазме, набивающие одну за одной все новые болезненные шишки, — он, по ощущениям, тащил все за двоих. Антон не был ленивым, но и не рвался в бой, называя это разумным энергосбережением. С тех пор проходит уже лет десять — они успевают начать отношения, завершить, оставшись друзьями, и вернуться друг к другу снова, потому что иначе — можно, конечно, но к чему усложнять себе жизнь? И остаются вместе уже (хочется верить, что) навсегда. Жизнь меняется — иногда быстрее, чем Арс успевает заметить. Их единственный и любимый ребенок разрастается до двух офисов и двух Питерских филиалов, число сотрудников возрастает почти до четырехзначного числа, а побитая жизнью однушка в Текстильщиках меняется сначала на двушку на Дмитровской, а после — на сияющие апартаменты в Сити. С ипотекой, да, и платить ее еще пару лет точно, даже если рвать жопу ежесекундно, но все-таки. Арсений в эту новую реальность входит с сияющими глазами и совершенно детским энтузиазмом. Вот только Антон меняется слишком. И это не всегда плохо — нет, он переживает, будто пытается возместить Арсу бессонные ночи, принимая на себя ряд сложнейших задач, и в общем выходит на амбразуру. Арс умиляется поначалу, после — напрягается, понимая, что здоровье тоже не вечное, и его даже не всегда можно купить. Он все чаще вырывает мобильник с рабочими чатами из Шастуновских рук — заботится. Теперь же к естественному беспокойству за Антона добавляется тоже естественный, но куда более эгоистичный и необязательный атрибут. У Арсения — дичайший недостаток секса. Смешно. Глупо. Нелепо. Так говорит себе Арс, потому что, ну, сколько людей живут именно так? Тихонько дрочат на желанное порно, фантазируют, безуспешно пытаются склеить кого-то симпатичного на одну ночь в баре, но боятся и сидят дома, продолжая мечтать. Неделями и месяцами не находят времени даже для поцелуев — у всех работа, семьи, дела и поездки на дачу к родителям по выходным. В конце концов, многие в принципе живут в одиночестве, не имея возможности даже посмотреть с кем-то сериал перед сном. Арсению в этом отношении повезло. Но как бы он ни пытался убедить себя в том, что все нормально, подсознание то и дело подкидывает уверенное «Это не окей, это — очко». Сначала включаются эротические сны, и Арс даже пару раз просыпается в лужице спермы, чего с ним не случалось лет с восемнадцати, после — тело начинает гореть от малейших прикосновений, и наконец он находит себя откровенно залипающим на орущего на совещании Шастуна, и это — уже клиника. Арсений ищет варианты. В первый месяц — носится за Антоном, но, раз за разом натыкаясь на отказы, смиряется и умолкает: сил на здравый диалог остается все меньше, а остатки гордости и здравого смысла не позволяют выть. Дальше — пытается сам включиться в работу, хотя, в общем, куда же еще сильнее. В какой-то момент он всерьез думает об измене, заходит даже на сайт с эскортом, где минут десять разглядывает накаченных, облитых маслом мужчин и парней помоложе, но — нет. Не его, не то и не так. Арсению, кроме Антона, никто не нужен, но прежде он не думал, что это вообще может быть проблемой. Он еще какое-то время шарится по офису, заглядывает в широкие окна, считая машины разного цвета. В голове — удивительная пустота, тишина и спокойствие. Будто теперь, когда решение принято, внутренний ураган наконец затихает, чтобы вновь разгореться. Арс уже не спрашивает себя, достаточно ли он отчаялся, чтобы вновь сделать шаг навстречу человеку, который несколько раз однозначно дал понять: занят. Он гадает, сможет ли при случае выдержать отказ. Должен, конечно, он же взрослый адекватный мужчина — но чертовски тяжело бывает протягивать всего себя на открытой ладони и ждать вердикта принимающей стороны. Есть же шанс, что Антон вновь ответит свое грубоватое «Не нужон». Оксана — не секретарь, менеджер и подруга в одном лице, а прямо-таки свет в оконце, — скидывает сообщение о том, что такси уже близко, и Арс легко представляет, как она заходит к Антону, выталкивает того из высокого кожаного кресла, захлопывает ежедневник и отправляет отдыхать. Да, плевать, что самые энтузиасты еще остаются в офисе — Шастуну нужно выдохнуть. Перед Оксаной Антон будто сдается, перестает притворяться железным, мать его, человеком, и соглашается сбавить темп, и Арсений благодарен чертовски, несмотря даже на детскую ревность. Сам он показательно не мчится в кабинет, — тот ассоциируется исключительно с холодным заиндевевшим Антоном, — а спускается сразу на парковку, где легко находит пафосную «Ауди» и скользит внутрь, вежливо кивнув водителю. Тот, видимо, привыкший — улыбается вежливо, отстраненно, но с разговорами не лезет, и Арсу хватает времени, чтобы осмотреть салон, прежде чем Шаст садится с другой стороны, на ходу ослабляя шелковый галстук. Лампы в салоне — яркие, даже слепящие, но это быстро становится неважным. Арсений кладет руку на подлокотник, который возвышается между ними — даже, черт возьми, не поднимешь, не уберешь литую конструкцию, но это может быть и плюсом. Мультимедийный экран обещает не меньше получаса пути — вполне достаточно для каждого из его планов, и Арс сползает ниже, расслабляясь, смотрит в окно, пытаясь не обращать внимания на Антона, погрязшего в тех же рабочих чатах. В планах Арсения — как раз его оттуда вытащить. Он выжидает минуту, две, пока водитель, мурлычащий себе под нос что-то джазовое, не выезжает на бульвар, где почти сразу встает в длиннющую пробку. Дорога на экране окрашивается желтым, почти сразу сменяясь на алый, и в любой другой день Арс бесился бы, рвал и метал — но не сегодня. Сейчас он достает из кармана мобильник — пальцы так по-подростковому дрожат, приятно покалывают у самых кончиков, — и открывает личный чат с Антоном. Последние сообщения там — про офис, покупки к ужину и планы на отпуск, до которого еще, черт возьми, полгода, и то, если удастся до тех пор не сбавлять обороты. Арс листает выше. Хочется тяжко вздохнуть: раньше они еще отправляли друг другу нюдсы вперемешку с мемами, делились снами и замеченными у метро щеночками, долго обсуждали ставки по ипотеке и возможность купить дом в Подмосковье, и что теперь? Арсений думает: кто-то должен это исправить. Хотя бы сделать робкий навстречу шаг. Он начинает издалека, присылает любимый подмигивающий смайлик с высунутым языком, а в голове хороводом — непрошеные, но такие полезные сейчас мысли. Это в целом делает живым: наконец-то Арс не сублимирует, не орет в стену, признаваясь в собственном бессилии и обреченно складывая лапки, а действует, а это, как известно, всегда лучше, чем ничего. Память на это заявление услужливо подкидывает несколько случаев, когда ничего не делать реально было бы лучше, но Арсений успешно игнорирует это. Что может сейчас пойти не так? Арсений зависает, наблюдая, как у сообщения появляются две голубые галочки, и кожей чувствует на себе взгляд Антона. Вновь взвешивает все «за» и «против». В первом столбце с преимуществами — наконец-то хороший (да хоть какой-то, господи) секс, во втором — ну, разве что кривой Антонов взгляд, и то — вряд ли. Остается лишь благодарить вселенную за здоровые отношения, где не боишься быть собой. Хотя почему вселенную, если можно хвалить самого себя? Арсений показательно не смотрит вбок, хотя Шаст так и продолжает прожигать его взглядом, и в конце концов тот сдается и отвечает так же, присылая два знака вопроса. Немногословно и красноречиво — вполне в стиле Антона. Арс машинально облизывает губы, думая, как бы лучше повернуть эту ситуацию. Все варианты внезапно кажутся не то глупыми, не то смешными, не то неловкими — либо все сразу, а это неправильно совершенно. А может, здесь и нет легкого пути — разве что поймать ту нотку куража и безрассудства, с которой он подходил к этому плану, или, масштабнее, с которой прожил всю свою жизнь. В конце концов, они с нуля подняли бизнес в мегаполисе, неужели это проще, чем предложить секс своему парню? «Поиграем?», — наконец отправляет он, и решение не смотреть на Антона оказывается даже кстати. Потому что через секунду, когда Шаст наивно отвечает «Дота или Фифа?», Арсу хочется рвать и метать, и он едва держится, чтобы не спросить, придурок Антон или прикидывается, но уже через секунду тот добавляет: «Или ты о другом?))». Арсений отправляет подмигивающий смайлик — да, мол, о другом, и, чтобы у Антона не оставалось сомнений, скидывает какую-то древнюю фотографию в зеркале в одних трусах. Антон молчит — секунду, другую, и Арсений отворачивается к окну, едва не впечатываясь в стекло носом, только бы не выдать собственного волнения. Сердце пулеметом, уже, черт возьми, колотится, хотя ничего еще не происходит — а может, именно поэтому, и давно забытый страх быть отверженным выжигает кровь. «У меня нет таких охуенных фото». Арс улыбается сообщению, принимая во внимание факт, что Антон как минимум считает его охуенным, а значит, с этим можно работать — и по-сучьи молчит почти минуту, наблюдая, как за окном медленно проплывает Чистопрудный бульвар. До конца маршрута — еще целая вечность, и они могли бы, наверное, заняться сексом здесь и сейчас, если бы не водитель, прозрачные стекла и собака, смотрящая на Арса в упор из соседней машины. Он никогда не мог трахаться при животных. «А я и не просил))», — пишет он, намеренно не продвигаясь дальше. Он так долго ждал знаков внимания, отчаянно собирался с мыслями, прежде чем сделать шаг, что теперь ждет равнозначного шага навстречу. В другой ситуации — и Арс это осознает — он действовал бы смелее, но не сейчас. Уже нет сил кричать в пустоту, и он думает, что — черт с ним. Если Антон поддержит — хорошо, нет — они поговорят по-взрослому и в другой обстановке, а не так, наспех и на эмоциях. Во всяком случае, один из них — на эмоциях. А после — его телефон взрывается вибрацией, и Арс удивленно открывает диалог, не в силах сдержать улыбку. «Я тоже заебался, Арс» «И соскучился тоже» «Заебался в смысле с работой» «А надо было с тобой» Арсений пытается вернуть на лицо безразличную маску, но уголки губ сами собой растягиваются до ушей, и в этот момент он больше похож на счастливого ребенка, наконец получившего желанную игрушку, чем на коварного соблазнителя. Потухший было взгляд вспыхивает вновь: если по ту сторону тоже искрит желание, значит, можно продолжать. «Пора исправлять?)», — спрашивает он, оставляя Антону последний шанс отмазаться — мол, не сегодня, завтра, послезавтра, на следующей неделе, после очередного сданного проекта. Вместо этого Шаст присылает такой же подмигивающий смайл и подписывает: «Здесь водитель», и Арс, подождав секунду, уточняет только: «И кому это когда мешало?». На самом деле, если ориентироваться на законы здравого смысла, именно это и могло бы им помешать. Такси все еще преступно медленно ползет по Бульварному кольцу, а время на мультимедийном экране лишь увеличивается всякий раз, когда Арсений кидает на него взгляд. Меж тем, воздух в салоне едва не плавится, как и сам Арсений, и остается загадкой, как водитель может совершенно их игнорировать. Мужчина насвистывает какую-то свою мелодию, лениво поглаживает руль и то и дело отвлекается на чат в телефоне — но с такой скоростью это не опасно, а у Арса нет настроения ворчать. Он вскидывает взгляд, смотрит наконец на Антона, надеясь, что удается изобразить смесь блядства и хитрости в нужных пропорциях — точно лис, провоцирующий так явно, что, будь они в порнофильме, в отзывах бы писали: переигрывает. Но сейчас это совершенно не важно, главное — Шастун смотрит на него так же пристально, прикусывает губу, ослабляет воротник. Арсений, напротив, держится за кончик своего галстука, тянет ниже, откидывает шею — бери, мол, не жалко. Антон добивает в чат: «Ну, можно и здесь». Арсений снова взвешивает все «за» и «против», но на первую чашу весов ложится накатывающее уже возбуждение, усыпляющее очевидную мораль. Он грустно думает, как мало ему нужно, чтобы вспыхнуть, точно сухая спичка — всего лишь несколько сообщений. С другой стороны, Антон — очевидно привлекательный мужчина, и в костюме он смотрится так, что можно умереть от сердечной недостаточности на месте. Аритмию Арс ловит точно — сердце колотится все быстрее, и кажется, будто стук передается даже соседу по сиденью. Он неосознанно — или все-таки да? — раздвигает ноги чуть шире, кладет одну ладонь на собственное бедро, представляя, что это Антон поглаживает его по ноге, опускаясь до колена и вновь скользя выше. Пальцы у Шастуна длиннее, и Арс помнит еще тяжесть десятка колец на одной руке, но сейчас ему достаточно кинуть на мужчину вопросительный взгляд: мол, что дальше? «Ага, блять, рядовой Попов прибыл и ждет указаний». Антон открывает было рот, но тут же достает мобильник, видимо, предпочитая общаться таким способом. Арсений сжимает телефон в ладони так сильно, что белеют костяшки пальцев. Надпись о том, что Шаст печатает, появляется, исчезает и вновь появляется, но в конце концов Арс читает лаконичное: «Чего ждешь?», а следом — «Особое приглашение нужно?))» «Какая наглость!» — тут же язвит Арсений, будто не напрашивался все это время именно на такой стиль общения. Фыркает якобы недовольно, смотрит на Антона — тот в ответ недвусмысленно кивает куда-то в район Арсова паха, и Арс в ответ хмурит брови, мол, фе, какое безрассудство, никогда не стал бы заниматься подобным. Шаст смотрит пристальнее, чуть наклоняет голову вбок. Чертова дуэль взглядов на жизнь. Телефон вибрирует снова. «Арсений» «Твою мать» «Ты ничего такого не хотел сказать?))» Арса, в целом, переебывает уже даже от скобочек. На долю секунды он падает в ощущение нереальности, будто все, что есть вокруг, включая машину, гребаный подлокотник, давящую шею удавку и самоеда в соседнем авто, вдруг исчезнет, сменившись туманной пустотой. Но мир стоит на месте, а Шастун так же скользит по нему взглядом, елозит на сиденье — светлая кожа, которой отделан салон, чуть поскрипывает, — и сам поправляет брюки недвусмысленным жестом. Арсений смотрит на него в упор, пытаясь понять, насколько тот серьезен, и Антонов взгляд оказывается тяжелым настолько, что ладонь Арса сама опускается на живот, ослабляя пояс джинсов, а пальцы цепляются за тугую пуговицу и скользят дальше, задевая кромку белья. Антон смотреть так и не прекращает — следит за чужой рукой, разве что не сворачивая шею, и то и дело поглядывает на водителя, отчаявшегося доехать быстро и погрязшего в чатах. Арс туда смотрит всего секунду, но быстро отворачивается. Одно дело — знать, что в салоне есть кто-то, кроме них, другое — видеть, как тот отправляет в чат ублюдские гифки с розами и плюшевыми медведями, а то и выцепить из потока сообщений что-нибудь чересчур личное. Нет, он сосредотачивается на том, что происходит на заднем сиденье, и у него, видимо, включается режим «гори все к чертям, гори», потому что Арсений больше не сомневается. Чуть сползает вниз, упираясь коленями в спинку водительского кресла, ловит Антонов взгляд, чтобы не отпускать уже до конца поездки, и гладит, гладит себя ладонями, не особенно торопясь. Ну, жалко будет закончить эту игру минут за двадцать, учитывая, что ехать им почти час. Тогда, глядишь, Шаст и перегорит, и домой оба придут уставшими и затраханными — не друг другом, а жизнью. Арсению же нужно раздразнить его и оставить в той точке, когда в квартиру вваливаешься, на ходу стягивая трусы и дрожащими руками расшнуровывая обувь. Арсений чуть опускает взгляд, смотрит из-под ресниц — и ловит в глазах Антона узнавание. О, он отлично знает этот блядский режим, и Арс знает, что он знает. Дальше — улыбка, едва заметная, одной стороной лица, похожая больше на ехидную ухмылку, и последний штрих — качнуть головой, откинув отросшую челку. У Антона кулаки сжимаются наверняка до лунок от ногтей на ладонях, и он неосознанно придвигается ближе, врезаясь бедром в подлокотник. А дальше — никак, и Арсению на мгновение кажется, что Шаст сейчас выломает его к хренам, но он лишь переводит взгляд на чужие ноги и чуть откидывается назад. Арс искренне делает вид, что только устраивает представление, хотя у самого не кровь — лава, выжигающая на венах маленькие, но болезненные ссадины. Он уводит руки выше, скользит ладонями по рубашке, чуть проникая под пуговицы, но не делая попыток их расстегнуть. Ткань кажется вдруг тонкой, полупрозрачной, и прикосновения ощущаются тем острее, чем пристальнее взгляд напротив. Водитель вдруг кидает взгляд в зеркало заднего вида, и Арс, опосредованно встречаясь с ним взглядом, едва сдерживается, чтоб не рассмеяться громко и нервно, но — держится. К тому же, мужчина быстро теряет к нему интерес, и Арсений продолжает путешествие по собственному телу: оглаживает ключицы, смыкая пальцы на шее, прямо у темной полоски галстука — на, мол, смотри. Так — можно, но не сейчас. Судя по тому, как Антон жмурится и встряхивает головой, демонстрация удается неплохо. Арсений считает до трех. Раз — ладони ползут к груди, цепляя соски под тонкой тканью. Телефон, лежащий до сих пор на бедре, скатывается на сиденье, и приходится отвлечься, чтобы положить его в выемку на подлокотнике. Антон на этот жест реагирует явно — тянет руку навстречу, касаясь своими пальцами — Арсовых, но лишь на секунду, прежде чем Попов вновь ускользает на свою часть сиденья. Два — обе руки ведут по телу ниже, вытаскивая край рубашки из-под пояса, пальцами чертят дорожку до коленей и обратно, а затылок сам собой упирается в сиденье, будто голова вдруг становится неподъемной. Три — он мысленно матерится, посылая все и всех к чертовой матери, и скользит пальцами сразу под край трусов, вскидывает бедра, чтобы ослабить натяжение ткани, поправляет член. Тот разве что не искрится, зато заинтересованно подергивается, упираясь в тяжелое хлопковое — зато удобно! — белье, и Арс оглаживает головку, едва сдерживаясь, чтобы не заорать в голос. С Антона взгляд сводить не хочется совершенно — благо, навык общения без слов прокачан у них настолько, что они могут обсудить содержание просмотренного накануне фильма, выбрать, какую пиццу заказать на ужин, и договориться встретиться через час в курилке, и все это — стоя по разные стороны офиса на двадцать пять человек. Вот и сейчас Арс одними губами приглашает присоединиться, Антон — качает головой и в ответ намекает, что Арсению нужно быть активнее, улыбаясь одновременно строго и ехидно. Что-то вроде «Ты, черт возьми, сделаешь это…» и «…тебе ведь не слабо?». Арсению не слабо. Он прикусывает губу — не чтобы соблазнить кого-то, а чтобы самому не заскулить, потому что обрывочная ласка, конечно, кажется недостаточной. Впрочем, Антон реагирует и на это — тяжелым выдохом и пальцами, комкающими ткань собственной рубашки. Арс расстегивает свои манжеты, чуть закатывает, чтоб не мешались, тем самым обнажая аристократически тонкие запястья, зная, что Шаст заметит и это. И поспешно, точно школьник на перемене, возвращается к члену. Смазка не нужна совершенно — на трусах, в точке, где ткань касалась головки, и так остается влажное пятно, и это — лишнее уведомление о том, насколько он возбужден. Арсений едва касается пальцами плотной капли смазки, тянет в рот, совершенно по-блядски облизывая пальцы — просто чтобы Антон заметил это тоже. Тот, вопреки всякой логике, сдвигается дальше, упирается боком в дверь, будто спасаясь от нечистой силы, и одними губами произносит: «Дьявол». Брюки у Антона широкие, свободные в области паха, так что ткань отчасти скрывает масштаб катастрофы, но Арсений самодовольно уверен — там тоже горит. И если он сам сдается искушению, начинает медленно, осторожно дрочить, приспустив джинсы почти до бедер, то Антону сложнее. Он может только смотреть, как высовывается головка, а длинные пальцы скользят ниже. Арс садится чуть боком, шире раздвигая ноги, открывая обзор, но у этого есть и минус — теперь водитель, если вздумает обернуться, наверняка заметит, чем именно они заняты. К черту. Все — к черту, ну, или к дьяволу, как окрестил его Шаст. Арсений тянет пальцы в рот, втягивает одну за одной фаланги, пока не упирается губами в самые костяшки. По салону разносится тихий «чпок», но Арсу он кажется оглушающим, и он боязливо косится на водителя, так и не выпуская пальцев изо рта. Ничего. Автомобиль наконец приходит в движение, и таксист перестраивается в крайний правый, попутно собирая возмущенные гудки соседей по полосе, — занят. И Арс этому благодарен. За годы совместной жизни, ведения бизнеса и бытовых разногласий, Арсений читает мысли Антона почти безошибочно, и сейчас там читается — «Тебе пиздец». Прямо-таки бегущая неоновая строка на лбу — не пропустишь, не ошибешься. Он вновь возвращается к члену, поглаживает уздечку, тщетно пытаясь дотянуться до самого основания, но просто сжимает пальцы плотным кольцом, толкаясь бедрами вверх. Телефон в пластиковой подставке вибрирует неожиданно, и Арс готов уже возмутиться, пока не замечает, что Антон набирает ему сообщение. «Не кончай» Арс приподнимает одну бровь и нехотя — да какого черта его оторвали? — набирает ответ: «Негигиенично?))», в глубине души зная, что дело совсем не в этом. Но кто мешает ему прикинуться дурачком? Впрочем, Шастун не ведется — откладывает мобильник, качает головой, мол, не выебывайся, пожалуйста, и Арсений, пользуясь временной неприкосновенностью, показывает ему язык. Полуобнаженный член так и торчит из-под резинки трусов, налитый кровью, покачиваясь на поворотах. Таксист приоткрывает окно, и теперь Арса обдувает прохладный воздух — треплет челку, охлаждает вспотевшую уже шею, и, когда легкий воздушный поток проходится по головке члена, он на мгновение думает, что кончит только от этого, так сильно он возбужден. Арсению бы поскорее домой, скинуть с себя всю одежду и радостно раздвинуть ноги, проложив взлетно-посадочную прямиком к заднице, чтобы Шаст наверняка не ошибся, но — увы. Они едут в такси, и время, хоть и сокращается, все еще предательски далеко от нуля. Арсу же доступного диапазона действий оказывается чертовски мало. Он лениво водит рукой по члену, умудряется дотянуться до яичек, но касается лишь кончиком пальца, дальше — неудобно. А учитывая Антоново «Не кончай», так и вовсе страшно пошевелиться, чтобы не нарушить команду. Машина как-то неожиданно становится не местом действия, сценой для одного актера, а гребаной тюрьмой. Арс как может переключается между эрогенными зонами, но только распаляет сам себя все сильнее, и если сначала ему хотелось поддразнить Шастуна, то теперь — срочно привлечь его к ответственности и сделать хоть что-то. Антон не помогает: смотрит во все глаза, того и гляди — прожжет дыру прямо на Арсовом члене, но это скорее усугубляет их незавидное положение. Когда водитель наконец сворачивает с Тверского бульвара, а движение в узких дворах становится посвободнее, Арсений готов благодарить создателей карт, прокладывающих неочевидный маршрут в обход самых ужасных пробок. Вспоминается период, когда они выбирали новое жилье — Антон тогда говорил, что нужно ближе к офису, Арс — что жизнь не кончается на работе, офисы приходят и уходят, а комфортное статусное жилье остается. Сейчас же он готов взять свои слова обратно, только бы оказаться дома через пять, черт возьми, секунд. Пальцы до боли смыкаются на коленях. Антон скидывает ему в Телеграм очередной смеющийся смайлик. Арсений вздыхает так громко, что, кажется, обернется не только таксист, но еще и водитель соседней «Мазды». К моменту, когда они подъезжают к дому, у Арса уже капитально едет крыша. Его спрашивают о том, как лучше проехать, куда свернуть и где парковаться, чтобы им было удобнее дойти, но хочется только, чтобы Шаст закинул его на плечо и дотащил до самой постели. И плевать на грязь, пот и общую усталость. Чтобы все и сразу, с порога, как в плохом порно, где колени не щелкают, а ноги в любой позе не затекают. Где в принципе люди пластиковые, как манекены, и выглядят всегда идеально. Вместо этого приходится собирать себя в кучу, тихо застегивать джинсы, поправлять съехавшую рубашку и дежурно улыбаться водителю, открывающему перед ним дверь. Арсений в этот момент ненавидит бизнес-класс — нет бы сбежать тихо, а теперь таксист наверняка видит и явный стояк в джинсах, и румянец, плавно перетекающий с щек на шею. Но если и так — мужчина тактично молчит, вежливо прощается, и Арс через секунду не помнит его лица. Коридоры в Сити — бесконечные. Лифты — огромные, сияющие, вычищенные до блеска. Такие хороши для сторис блогеров, но Арсению куда больше понравился бы старенький, обшарпанный, с желтоватым светом, без распиханных по углам камер. Они заходят в башню будто порознь и, поднимаясь, стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а воздух так и искрит, становясь в разы тяжелее. Коридор, другой — Арса шатает на повороте, точно пьяного, и хочется непременно изобрести телепорт, даром что осталось совсем недолго. Уже на пороге он тормозит, оборачивается, и Антон наконец касается — невесомо поглаживает пальцами запястье, приподнимая манжету, но уже через секунду цепляется увереннее. Кончики пальцев легко сходятся друг с другом, Шаст нажимает сильнее, останавливаясь только чтобы разуться, и Арс торопливо скидывает ботинки, наступая пятками на носки. — Да кому вообще нужна эта новенькая кожаная обувь? — усмехается Антон, наблюдая за этой картиной, но и сам не проявляет особой бережливости. — У нас же нет ипотеки, мы же миллионеры! — А ты душнила, — парирует Арс, и в кои-то веки это слово в их паре применяется не к нему. — И, и… Крохобор! — Я крохобор, а ты — та еще кроха, — фыркает Антон, становясь все веселее. — Вот такусенький. И — показывает расстояние между двух пальцев, максимум сантиметра три. Арсений закатывает глаза, но спорить не собирается — черт с тобой, называй, как угодно, давай только поскорее перейдем к делу. Теперь он действительно ощущает себя героем порнофильма: Шаст тащит его с напором, достойным маньяка, несущего жертву в темный подлесок, но Антон проводит его мимо спальни и затаскивает в просторную душевую. Ну да, куда без формальностей. Арс морально готовится к передышке. Серьезно, кто может сделать романтичным принятие душа? Это только в романтических комедиях герои натирают друг друга гелем с ароматом роз, а у них в наличии — только самые мужественные шампуни со вкусом токсичной маскулинности, и все это просто не может быть сексуальным. Душ как душ. Арсений думает так до тех пор, пока Шаст не вжимает его в белоснежную кафельную стену, придерживая запястья над головой. Хочется целоваться — неприлично сильно, как хотелось в последний раз, наверное, лет в шестнадцать, когда другие виды взаимодействий еще даже не были разблокированы. Хочется — до опухших губ и ноющих ссадинок от неаккуратных укусов в уголках. Но Антон будто специально избегает этого: прислоняется лбом ко лбу, прижимая Арсову голову к стене, хаотично водит руками по телу, в случайном порядке расстегивая чертовы пуговицы, и рубашка, кажется, даже потрескивает и наверняка где-то рвется, но — к черту. Потом разберутся. Когда тонкая ткань соскальзывает с плеч и падает на пол, Арсению меньше всего хочется проверять ее на предмет повреждений. К тому же, если кто-то и повреждается, то только сам Арс — головой. Его ведет уже совершенно неконтролируемо, и только и остается опадать кисейной барышней в Антоновы руки. В этом — свой кайф. Взрослый, серьезный, заебанный донельзя, он наконец доверяет хоть что-то другому человеку. Да что там, не «хоть что-то», а себя самого — не рыпается, когда Шаст просит держать руки сверху, и позволяет себя раздеть. Антон относится к нему бережно настолько, что хочется плакать, и Арс даже не иронизирует, мол, «Я же не хрустальная ваза» — просто растворяется в мягких прикосновениях, переступает через штанины джинсов, которые Шаст стягивает вместе с бельем, не ворчит, когда тот сам настраивает температуру воды. Не хочется ни занудничать, ни ворчать, ни спорить — да и Антон будто чувствует, выбирает все идеально и осторожно подталкивает его под душ, пока раздевается сам, видимо, чтоб не замерз. Если в этом мире есть что-то сексуальнее заботы, Арсений об этом еще не знает. Он лениво поглаживает себя по животу и плечам, наслаждаясь всем и сразу: тем, как Антон пытается снять с себя все, но путается в галстуке и тихо матерится, когда в молнию на брюках попадает ткань; тем, как ощущается собственное тело, вытряхнутое из неудобных тряпок; тем, где они в принципе находятся. Эта ванная — в целом отдельный кайф. Все, от панорамных окон до стеклянной душевой кабины, куда по ощущениям влезли бы четверо, и большой круглой ванной с функцией джакузи по центру. Черт, да он мог бы кончить только от архитектуры, но Антон его отвлекает: втискивается рядом, будто места в кабинке нет совсем, и прижимается сразу всем телом. У Арсения на ресницах оседают тяжелые капли, и он жмурится, не видит вообще, черт возьми, ничего, а Шастуну это будто на руку. Он тащит Арса в сторону, придерживая за бока, чтоб ненароком не ударить, и осторожно, но уверенно вдавливает лопатками в стену. Если Арсу до знакомства с Шастуном сказали бы, что любовь может перемешиваться с болью, он бы не поверил. Аббревиатура «БДСМ» была для него просто разделом на порнхабе, куда заходить-то хотелось не особо — а зачем, чтобы посмотреть на пятидесятилетних мужиков, целующих непомерно высокие каблуки латексной госпожи? А теперь, смотри-ка, машинально тянется вверх, подставляя плечи под легкие пощипывания, а когда Антонова ладонь ложится на шею, чуть сжимая чувствительные точки, — прикусывает губу. Арсений читал когда-то, что каждый фетиш, да что там, каждый секс в отдельности — для чего-то. Мол, у всего есть свои причины, и даже случайный взмах крыла бабочки может вызвать ураган на другой стороне планеты. Сейчас кажется, что конкретно этот секс — чтобы расслабиться. Арс только выхватывает взглядом висящий на кране раковины галстук, а после — окончательно закрывает глаза, тем более, что Шастун втягивает его под струи воды. Из крана льется почти кипяток, — чертов Шаст с его инопланетной терморегуляцией, — но все-таки не настолько, чтобы кричать, охать и выпрыгивать из-под душа. От тепла кожу чуть пощипывает, капли бьются по плечам крошечными молоточками, и все это смешивается с внутренним жаром, рождая совершенно новые ощущения. Антон руку с его шеи так и не убирает. Целует осторожно, чуть прикусывая верхнюю губу, и поцелуй получается с медным вкусом воды вперемешку с кровью — Арс успешно романтизирует тонкие сосуды. Струи тяжелят веки, перетекают с одного тела на другое, и это неожиданно кажется очень интимным. Арсений думает об этом секунду, другую, пока Шаст не сжимает пальцы сильнее, и Арсов рот автоматически открывается шире, вынуждая того закашляться горячей водой. — Все окей? Антон реагирует молниеносно, — русский супергерой или что-то в этом роде, — вытаскивает его из-под душа, прижимает к стене, но на этот раз нежно, заботливо. Деланная грубость исчезает: от этого контраста парадоксальным образом становится лишь острее. Арс приоткрывает один глаз, предварительно с силой вытерев ресницы ладонью, и улыбается как-то пьяно. — Отлично. Совсем немного в горло залило. Хочется съязвить, мол, ты что, настолько неженка — но забота не бывает лишней, и этот жест, то, как решительно и скоро Шаст остановился, едва заподозрив дискомфорт, заставляет поплыть лишь сильнее. Во всяком случае, он знает, что находится в надежных руках. В подтверждение своих слов Арс притягивает Антона к себе, бережливо тычется носом в ключицу, ведет выше, к краю уха, пробует языком влажную, но еще солоноватую от пота кожу. Хочет поцеловать — но силой заставляет себя дотянуться до полочки с гелем для душа, потому что, зная Антонову щепетильность, они действительно сначала помоются и только потом перейдут к чему-то, похожему на секс. Гель ароматный, пахнет кислой ягодой, — черникой? — и у Арсения даже нет сил язвить насчет ярко-лилового цвета, похожего на его детский набор из ветровки, курточки и скрипучих штанов на широких лямках. Интересно, кстати, куда потом делось это добро. — Торопишься куда-то? — хмыкает Шаст, когда Арс поливает его плечи гелем. Фиолетовые капли почти сразу стекают вниз, но Арсений успевает намылить плечи и ключицы, а когда его пальцы скользят ниже, к подмышкам, Антон взвизгивает и дергается так сильно, что едва не задевает рукой Арсовы ребра. — Я? Ни капли. Он отвечает в тон, улыбается — почти зеркально, и чертовски, издевательски медленно выглаживает каждый сантиметр чужого тела, пока Шастун сам не делает шаг вперед, тычется в бедро членом, как бы намекая на продолжение. Арсений глух и слеп. Его собственные яйца напоминают гранату, которой уже подожгли фитиль, и остается лишь замереть в ожидании взрыва, но на лице будто застывает восковая маска, и он хлопает кукольными ресницами с самым невинным видом — мол, не понимаю, о чем ты. — Попов-твою-мать! Антон сдается первым. Перенимает инициативу, вновь обхватывая тонкие запястья и заводя за спину. Он говорил как-то, что его привлекает эта мнимая хрупкость — изящное, но все-таки немаленькое тело взрослого мужчины, и по-детски маленький обхват запястий и щиколоток. Не человек — фарфоровая статуэтка. Арсений не замечал этого раньше, а может, не придавал особого значения, но теперь от касаний к этим зонам тает, зная, как сильно Антону нравится делать именно так. Арс послушно сводит руки за спиной, цепляет их друг за друга, хотя никто, в общем, и не просил. Шастун обтирается об него всем телом, ароматный гель скользит между телами, смывая пот и грязь. Арс согласен, что это, в общем, не полноценное мытье, но на большее обоих уже не хватает: Антон сам жмурится, теряя самообладание, требовательно обвивает Арсову талию руками, целует в плечо: Арс надеется только, что там уже нет геля, но, судя по тому, что Шаст не отстраняется, плюясь, все хорошо. В какой-то момент ему кажется, что все это — большая игра, и душ — лишь один из раундов. По сути, так и есть, и у Арсения просыпается давно забытый азарт: хочется сказать «Чур, не я» — и поспешно убежать в домик. Поэтому он подставляет губы под поцелуи вперемешку с укусами, позволяет вертеть себя так и эдак, то впуская под горячие струи, то почти выталкивая к стене, но не делает ни-че-го. И это «ничего», видимо, сводит Антона с ума. — Ха! — выдыхает Арс, когда Шастун все-таки сдается, опускает ладони ниже и скользит по его члену. — Ты… Арсений почти готов сказать «…слабак» или «…проиграл», но, кажется, проигрывает он сам: не может не толкнуться в заботливо подставленное кольцо пальцев, а значит, все его мнимое благоразумие катится ко всем чертям. — Руки, — только и говорит Антон, когда он решает все-таки проявить инициативу. Арс показывает ему язык, но все-таки возвращает ладони за спину, сплетает друг с другом так, что выворачиваются плечи и ноют костяшки пальцев. Он сам делает шаг к стене — только бы опереться да полноценно открыть рот, чтобы дышать шумно, глотая одновременно слюну и воздух. Антон ситуацией пользуется: скользит пальцами по зубам, цепляет десны. Арсению хочется поругаться на недостриженные острые уголки ногтей, но он забывает об этом быстрее, чем собирает буквы в слова. — Твое «Сначала помоемся» уже закончилось? — спрашивает он, когда рот на секунду оказывается свободным, а Шаст переходит к почесыванию затылка. — Я так не говорил. Антон тоже почти мурлычет — в голову лезет шутка о том, что он одновременно котенок и псина сутулая, но Арс решает не сбивать настрой. — Ты всегда до этого так говорил! — Арс, мы тут ради тебя, — спокойно говорит Антон. — Ты же брезгливый, потную письку облизывать это не твое. Арс закатывает глаза. Хочется по-детски надуть губки бантиком и свести бровки домиком, мол, да он первый на амбразуру, он был готов еще в офисе, и вообще! — но по факту Шаст прав. Секс с порога романтичен, только если оба помылись, прежде чем снова одеться и разыграть ролевую игру а-ля «Мы только пришли домой». — С меня уже не только пот смылся, с меня душ кожу сбивает! — полувозмущенно говорит он. Секс прямо в душе — тоже развлечение, классное лишь на экране, это они уже выяснили. Вода напрочь вымывает смазку, долго стоять, выпятив задницу, неудобно, а тело от опоры на жесткий кафель быстро начинает болеть. Арс помнит, как от первого раза в ванной у него на ребрах остались синяки от толчков в стену, на второй Антон едва не потянул лодыжку, споткнувшись об упавшее мыло, и оба единогласно решили воздержаться от дальнейших экспериментов. Сейчас яйца гудят, как самолетные двигатели на взлете, и Арс впервые за долгое время думает, что может либо кончить, не касаясь, либо забить на все неудобства и раздвинуть ноги здесь и сейчас, но Антон, точно почуяв его настроение, помогает выйти из душевой кабинки, бережно укутывает в длинное махровое полотенце. Воздух в помещении холодный, от приоткрытой двери идет сквозняк, и все это ненадолго снижает градус пиздеца. — Кто последний, тот лох! — радостно вскрикивает Арс и несется в сторону спальни с первой космической. — Попов! — Антон вытереться так и не успевает, и с него на паркет падают тяжелые капли. — Если ты себе что-нибудь сломаешь, я за тебя не отвечаю! — А у меня страховка есть! Арсений отрывается на полкоридора, проскальзывает на повороте и действительно чуть не врезается лбом в дверной косяк, но все-таки падает на кровать, неосторожно сминая мягкое плюшевое покрывало. Полотенце само собой съезжает почти до коленей, обнаженное тело обдувается потоками воздуха, но это и хорошо — помогает успокоиться и не начать трахать подушку, как озабоченный пес. — Попов! — снова кричит Шастун, и на этот раз его голос — преступно близко. Арс оборачивается, замечает его на пороге спальни. Голый, со стояком наперевес и пахнущий лесными ягодами, Антон выглядит одновременно нелепо и возбуждающе, но больше все-таки второе, потому что Арсений машинально сглатывает слюну. А может, его просто возбуждают нелепые вещи. — Ты — лох, — провозглашает он, примерно понимая, что дразниться осталось недолго. — Довыебываешься, — хмурится Шаст, тут же подтверждая эту догадку. Впрочем, даже грубое слово в Антоновых устах становится теплым, домашним, почти таким же уютным, как покрывало, в которое Арс заворачивается рулетиком, как делал еще в детском саду. — У тебя проснулся стыд? Антон улыбается вроде нежно, но глаза горят, как у хищника. Арс чувствует себя Беллой из Сумерек: на мгновение отворачивается, залипает на панорамные окна, в которых виднеются соседние башни, — кинк на вуайеризм входит в чат, — а Шаст уже подкрадывается сзади, тянет за покрывало, отчего Арсений так и скатывается к кроватному краю, а голые ступни свисают вниз. Шаст времени зря не теряет. Нависает сверху, упершись руками по обе стороны от Арсеньевского пояса, и плавно опускается ниже, скользит по наполовину скрытому телу. В какой-то момент Арсу кажется, что он вот-вот рухнет, раздавив его к черту, но Антон держится — целует в шею, прикусывает краешек уха и отдаляется вновь. — Чувствую себя спортивным снарядом, — комментирует Арсений, когда Антон оказывается достаточно далеко, чтобы он в принципе мог внятно говорить. — Типа, сначала отжимания, потом что? — Приседания. На член, — отзывается Шастун мрачно, но, не выдержав, смеется и теперь действительно чуть не падает, прибивая к кровати зажатое под ним тело. Арсу язвить уже и не хочется вовсе. Он позволяет размотать покрывало, вновь оставаясь обнаженным, и Антон то осыпает его поцелуями, то переходит на осторожные укусы, но так и не переходит грань настоящей боли. Арсений в этом плане брезгливый, что ли, и очень, очень нежный. Шаг влево, шаг вправо — и вот уже он не возбужден, а возмущен, поэтому им пришлось выверять все с точностью до миллиметра, выясняя необходимую и предельную силу удара, а теперь Антон автоматически держится в заданных рамках. В целом, учитывая численность тараканов в Арсеньевской голове, он бесконечно благодарен вселенной за Шастуна с его непробиваемым терпением, энтузиазмом и готовностью пробовать новое. «Даже если иногда он ведет себя как монах», — язвительно отзывается подсознание. Антон, кажется, не настроен на долгие предварительные ласки. Он тянется под кровать, выдвигая огромную черную коробку. Огромную — без преувеличений. Их секс-запасы за несколько лет разрастаются с одной упаковки смазки сначала до ящика в прикроватной тумбочке, потом — до двух ящиков, и вот теперь у них три чемодана, доверху набитых всякой всячиной, а в этой коробке — только самое необходимое и часто используемое. Шастун все чаще шутит, что Арс — хуев шопоголик, и Арсений складывается пополам от этого каламбура: хуев у них действительно более чем достаточно, причем всех цветов, форм и размеров, с разным функционалом — что-то с вибрацией, что-то с подогревом. Антон, поначалу ревновавший к игрушкам («Какого черта оно крутится? А песни этот хер петь не умеет?!»), учится интегрировать их в парный секс, и всем становится хорошо. Говорят они мало, но это тот тип молчания, когда всем уже все понятно, и опыт — сын ошибок трудных. Антон походя широко облизывает Арсову голень — ровно так, как ему нравится. Достает большую баночку смазки — ровно такой, какая ему нравится. Колпачок привычно приоткрыт, и вся банка липкая на ощупь, но Шаст резво слизывает сладкую жижу — на вкус она как первоклассный бельгийский шоколад, и Арс не уверен, что пробовал, собственно, шоколад вкуснее, но с другой стороны, эта банка и дороже любой «Милки» примерно в двенадцать раз. Антон тянется выше, осторожно целует Арса в низ живота, скользит языком по груди, и Арсово тело будто вспоминает, зачем они здесь. Он машинально прогибается в спине, упираясь крыльями-лопатками в самый кроватный край, и, откинув голову, наблюдает за тем, как разгорается за окном закат. Красиво — пиздец, но он не уверен, что Шаст не обидится, если они сейчас начнут вслух рассуждать о красоте природы, так что он подавляет желание немедленно сделать фотку для сторис. А после — на глаза опускается мягкая кожаная повязка, и закат, увы, пропадает. — Эй! — шутливо возмущается Арс. Он не то чтобы против — нет, ни в коем случае, но слишком уж неожиданно, но Антон все равно приподнимает повязку над одним глазом и спрашивает тихо: — Норм? — Норм, — в тон ему отвечает Арсений, и в спальне вновь воцаряется тишина. Хотя тишиной это можно назвать с натяжкой. Антон гремит чем-то в коробке, и Арс слышит, как позвякивают тоненькие цепочки, бьются друг об друга пластиковые упаковки разных игрушек и нежно шуршат шелковые чехлы. Увы, распознать, что именно его ждет, невозможно — Шаст умеет брать вещи бесшумно, и Арсений всякий раз не в курсе, что именно они используют, пока на член кольцо не натянут или пробка в зад не упрется. И этот элемент неожиданности, пожалуй, привлекает больше всего. Наручники ложатся на запястья почти невесомо. Сделанные под кожу, внутри — мягкий розовый мех (Антон говорит, что это как будто единорога ощипали на детском утреннике), и — ни одной цепи, а значит, ничто не звенит, выдавая их приближение. — Цепляйся, — говорит Шаст, и Арсений нащупывает его шею, держится крепко, точно коала, и позволяет себя переместить. Кровать с решетчатым изголовьем — еще одна их находка из раздела «Смирились, что мы извращенцы». Прутья достаточно жесткие, чтобы выдержать десять привязанных Арсениев из десяти, а их частота позволяет выбрать любую часть постели и любую позицию для фиксации. Вещь неочевидная, в смысле, уборщицы из клининга не хмыкают, когда убираются, да и редким гостям не приходит в голову, для чего предназначена мелкая сетка. Арсений же любит перед сном перебирать ее пальцами, постукивая по металлу кольцом-печаткой — успокаивает. Сейчас же его приматывают к этой решетке так, что слегка ноют запястья. Арс машинально шипит, когда наручник передавливает выпирающую косточку, и даже не приходится ничего говорить: Антон тут же ослабляет ремень, как-то хитро завязывает его между прутьев — Арс за все разы так и не понимает, как именно, но у него очень неудобный угол обзора, — и пару раз дергает на пробу. Все держится крепко. Арсений проверяет тоже, тянет запястье на себя, но — увы. — Уже хочешь вырваться? — полушутливо спрашивает Шастун, и Арс знает: если он захочет, то его развяжут в ту же секунду. Ну, может секунд через десять, учитывая, какой хитровыебанный там узел. Но он не хочет. — Нет, — честно отвечает он. Они договорились не лукавить в таких вопросах. Арсений поначалу хихикал, говорил что-то вроде «А может нет, а может да», и Антон всякий раз его отпускал, потому что, ну, а вдруг все-таки нет? Поэтому сейчас Арсов голос по-пионерски решительный и звонкий. — Хорошо. Голос Антона смягчается, ладони пускаются в путешествие по телу. Арсений откидывается на заботливо подложенную подушку, опирается на локти — шея открыта для прикосновений, но Шаст спешит ниже. Грудь, живот, бедра, колени… Он предусмотрительно пропускает пах, спускается ниже, задев Арсов член лишь краем предплечья, но Арсению этого хватает, чтобы дернуться. Нога упирается во что-то слегка влажное. — Черт, — комментирует Шаст. — Смазка разлилась немного. В целом, он мог бы ничего и не говорить. Арсений вновь чувствует сладкий шоколадный запах, и судя по тому, с какой скоростью аромат наполняет спальню, разлилось там отнюдь не немного. — Я не уверен, что мы это отстираем, — продолжает Антон. — Обсидианово похуй, — комментирует Арс. — Верни, пожалуйста, руки на базу. Шастун хмыкает, и Арс понимает: попал. Чертова Антонова привычка — делать все наперекор. Попросишь подрочить — он показательно начнет делать минет, попросишь ударить — будет кусать и выцеловывать на заднице целые иероглифы, но так и не занесет ладонь даже для легенького хлопка. Арсения это не то чтобы не устраивает, — не ему же одному выебываться, — но иногда, как сейчас, бесит до дрожи в пальцах, и остается лишь тихонько взвыть в ожидании ласки. Хоть какой-нибудь уже, сука, ласки. Видимо, у Шастуна включается режим противоречий, потому что руки он так и не возвращает, зато без предупреждения лижет Арсово бедро, колено, — здесь Арсению становится чуть щекотно, — и обрушивается на член, резко вбирая в рот головку. Арсений такого напора не ожидает — снова дергается, но член лишь толкается глубже, задевает острые клыки, отчего по телу проходит легкая дрожь, и возбуждение чуть спадает, но лишь на секунду, пока Антон снова не начинает двигаться. Арс вспоминает весь этот чертовски длинный день: дрочка в машине, ленивое обтирание друг о друга в душе, и вот теперь… Кажется, все нереализованное желание скапливается в одной точке где-то у нижнего края ребер, отчего становится тяжело дышать. Он не раз слышал мнение, мол, к чему эта показуха, ну, завязали тебе глаза — и что дальше? Но сейчас Арсений благодарен за это: без зрения остальные чувства будто обостряются, и есть ощущение, будто яркий свет, красивый закат и еще более красивый Антон рядом просто выжгли бы его мозг дотла, потому что впитать столько всего — невозможно. Арсений не видит — зато кожа пылает огнем от каждого, даже самого невинного касания, и где-то в груди вспыхивают крошечные фейерверки да петарды, какие он сам бросал в детстве с парнями за гаражами. Секунда — и Шаст старательно, почти со школьной тщательностью, заглатывает член до самого основания. Арс не то чтобы может похвастаться прямо исполинскими размерами, но все равно не может не оценить усердия: головкой он ощущает ребристый вход в гортань и по себе знает, как неудобно это ощущается. Впрочем, и рассуждать он может недолго. Когда Антон неуклюже облизывает член языком, так и не выпуская его изо рта, и пытается создать вакуум, — получается смешной причмокивающий звук, — Арс под повязкой жмурится и, кажется, тихо стонет, потому что Шастун отзывается хриплым смехом, и от этого становится совсем хорошо. А после — происходит что-то непонятное. Арсений чувствует, как Антоновы губы лениво проходятся по уздечке, вылизывают почти невесомо, и эта передышка кажется такой необходимой обоим, но уже через секунду Антон заглатывает почти полностью, и при этом — весь вибрирует, как чертова искусственная вагина. — Ай, блин… — бормочет он через секунду, отстраняясь и откашливаясь. — Да блин! Арсений не видит, что именно происходит, но такой Антон — смущенный, неуклюжий — вызывает неожиданный прилив умиления. Он дергается, подумав, что сейчас-то можно снять повязку, но получает легкий шлепок по бедру и успокаивается. — Что случилось? — спрашивает все-таки, когда тишина продолжается почти минуту, а кажется, будто вечность. Шастун не отвечает — но пыхтит. Арсу это знакомо: так бывает, когда он придумывает что-то грандиозное, а на проверку оказывается, что очередной лайфхак только усложняет жизнь. В последний раз это случилось, когда Антон вычитал, что можно не мыть посуду, а надевать на нее целлофановые пакеты, чтобы не пачкалась, но пакеты сползали, измазали все жиром и остались все в дырках от вилок, и это бесило куда сильнее, чем помыть две тарелки. — Я в инсте видел, типа, можно вибратор к горлу прижать, и тогда минет будет прикольнее. — Ну, он и был прикольнее. — Арсению пока понятнее не становится: нет, разгадка вибрирующего горла очевидна донельзя, и он даже жалеет, что не додумался сам, но в остальном… — Что пошло не так? — Больно — пиздец. Как будто все зубы просверлили одновременно, еще и в висках отдает, пиздец. У Арса на любой случай есть рациональные предложения. Вот и сейчас — тоже: а может, нужно поменьше скорость, пониже или повыше прикладывать, или не снизу, а сбоку, или, или, или… Но он держится, понимая, что лишнее занудство никому не поможет, а Антон может еще и выбеситься, если не получится и тогда. Поэтому он мысленно ставит заметку, чтобы позже попробовать самому, и пожимает плечами, хотя в такой позе это чертовски неудобно. — Ну… и ладно? — Он улыбается будто бы примирительно, даром что знает: Антон злится не на него. Судя по всему, тот приходит к такому же выводу, потому что в тишине вновь раздается тихий гул вибратора. Игрушка ложится аккурат под Арсовы яйца, и он, посмеиваясь, пытается угадать, какой именно девайс в деле — судя по всему, та новинка странной формы, над витриной с которой оба зависли, а купили чисто чтобы узнать, куда конкретно это применить. Вибратор скользит по члену, обнимает ствол тоненькими ножками, и этого чертовски мало, но все-таки хорошо. Арсений и сам толкается вперед, тщетно пытаясь поймать больше ласки, и не сразу понимает, что Антон его не касается. Нигде и никак. У него из ощущений — только потеплевший силикон, чуть липкая смазка и смятое плюшевое покрывало под задницей, еще — тяжесть в руках и упирающийся в изголовье затылок. Ни чужих рук, ни губ, ни языка. Это ощущается странно. В мире без зрения Арсений ориентируется кожей, и теперь, когда Шаст отдаляется, то становится будто невидимым. Ничего не слышно, и Арс подозревает, что это спланированная акция — Антону наверняка тяжело сдерживать возбужденно-тяжелое дыхание и не ронять все, что попадется под руку. А значит, есть какой-то план. Арсений во времени теряется. У него — нервно подрагивающие пальцы на ногах, чуть затекшие предплечья и сводящая с ума вибрация. Тоненькая, почти неощутимая — но, черт, не дающая заскучать. И это самое выматывающее — равномерное недостаточное воздействие, покачивающиеся силиконовые усики, от которых и кончить невозможно, и отвернуться и засопеть не получается. Хотя Арс робко подозревает, что еще минут двадцать — и он кончит не то что от этой игрушки, а вообще без рук. Тишина оказывается пыткой. Не настолько, чтобы орать и проситься наружу, — Арсений знает, что у него всегда есть такая опция, — но приходится прямо-таки прислушиваться к ощущениям, ловить искусственное одиночество, проживать его по-новому. Необычно, но все-таки хорошо — как бывает хорошо от болезненных шлепков или ударов тоненьким стеком по стопам. Ну, Арс давно в курсе, что его вкусы весьма специфичны. Антон объявляется неожиданно. Проходит минут, наверное, пять, — хотя Арс не особо доверяет себе по части отсчета времени, — и все это время Попов гадает, где и с какой стороны тот находится и как «вернется» в их секс. Поцелуем? Поглаживанием? Шлепком? В голову лезут все новые варианты, но угадать так и не получается, потому что в один момент вибратор исчезает, лишая Арса даже тех крох воздействия, член дергается, сам Арсений дергается тоже, слышит какой-то шорох, наконец-то — дыхание, вроде бы даже рядом, и на его шею ложится чужая ладонь. Прижимает несильно, вдавливая в подушку, но этого достаточно, чтобы Арс нервно сглотнул ставший вдруг дефицитным воздух. Рот сам собой приоткрывается, и он облизывает пересохшие губы, а после — в подбородок тычется чужой член, и Арсений чуть наклоняет голову, чтобы его лизнуть. Он, честно, уже готов возмутиться. Сосать, пока тебя придушивают — это кто и зачем придумал? Диапазон движений чертовски ограничен, легкие потихоньку тлеют от нехватки кислорода, но он машинально пытается заглотить член хотя бы наполовину, а Антон, напротив, отдаляется, позволяя лишь сомкнуть губы на самом конце. И только когда Шаст убирает ладонь от горла, переходя на осторожное почесывание за ухом, он толкается дальше, начиная грубо вытрахивать Арсов рот. Со стороны это выглядит, наверное, не очень. Арсений смотрел и порно, и обучающие, мать их, ролики, и везде люди, сосущие член, скорее нелепы, чем красивы. У него изо рта тянется тонкая паутинка слюны, губы сминаются в попытке прикрыть клыки и не оцарапать нежную кожу, повязка съезжает, а волосы больше похожи на воронье гнездо. Но внутри процесса об этом не думаешь — Арс просто медитативно покачивает головой, и разогнаться в его положении все равно не получается, так что Антон придерживает его затылок и толкается сам, регулируя скорость так, как ему удобно. С кем-то другим Арсений, возможно, обиделся бы — мол, его не берут в расчет, почти насилуют, рвано и грубо вбиваясь с такой амплитудой, что яйца едва не шлепают о подбородок. Но Шаст берет его руку, сплетает пальцы, после — укладывает ладонь на свое бедро, и Арс знает, что если что угодно пойдет не так, хватит одного сжатия, чтобы все закончилось. Шаста, впрочем, надолго и не хватает. Арсений не успевает устать, у него даже не затекает челюсть, когда Антон громко стонет и поспешно вытаскивает член из его рта, чтобы тот не подавился в неудобной позе. Стон получается настолько киношным, что Арс, если бы не знал наверняка, не поверил бы в его реалистичность. По груди растекается тонкий слой спермы: Антон шуршит, кажется, в поисках салфеток, но сдается и вылизывает все языком. Пару лет назад Арсений назвал бы это противным — сейчас готов умереть или как минимум расплыться умиленной лужицей. Расплыться умиленной лужицей, потому что с тебя слизывают сперму. Ага, да, ничего необычного. — Арс? А-а-а-рс? Он, видимо, слышит не сразу — все плавает в океане собственных ощущений, и Шастуну приходится тронуть его за щеку, чтобы привлечь внимание. — Да? Тихо, неуверенно. Настолько ему хорошо сейчас, настолько незначительными кажутся переживания о частоте и качестве секса. Арсений заранее понимает, что когда это закончится, а они снова будут только держаться за ручки, то на третью неделю взвоет и пойдет брать Антонов кабинет штурмом, но сейчас тот касается его с такой любовью, что о худшем и думать не хочется. Главное ведь — что происходит здесь и сейчас? — Я тебя сейчас отвяжу, чтобы рукам совсем не пришел пиздец, ладно? — будто спрашивает разрешения Шаст, и Арсений кивает. — Но это не значит, что тебе офигеть как все можно. Я оставлю наручники просто, окей? Здесь не затекло? Он проходится пальцами по запястьям, и Арсений кивает снова, но тут же, одумавшись, вертит головой в разные стороны и наконец дублирует текстом: — Не затекло. — Супер. — Антон возится, шуршит ремешками, придерживая перемычку между наручниками, и наконец осторожно опускает Арсовы руки на живот, и тот укладывает их на грудь, в глубине души уже ожидая шутку про Ленина в Мавзолее или что-то в этом духе. Лучше было бы, конечно, за голову, но предплечья действительно ноют, и им нужно отдохнуть. — Говори, если запланируешь кончить, ладно? Арс не сдерживается, фыркает. — Ага, запланирую. В этом месяце есть окошко по средам в восемнадцать тридцать, сразу после спортзала и ужина. Можно еще по субботам, но это если нет рабочих созвонов. Парадоксально, но Арсений буквально слышит, как Антон закатывает глаза. — Ты же понял? Он тихо вздыхает, будто смиряясь со своей участью. — Понял. Арс и сам не помнит, когда все так повернулось, но в какой-то момент «обычный» секс наскучил до одури, и казалось, будто они изучили друг друга вдоль и поперек, и весь спектр ощущений давно знаком и понятен. Он долго копался в интернете, читая то статьи, то целые блоги и даже книги, и медленно, по одной, подсовывал Антону идеи о самых разных приколах. И вот теперь он лежит, подставляя живот под поцелуи, и тихо матерится, когда Шастун по очереди всасывает в рот его яйца, пока самому Арсу нельзя даже коснуться его руками. Так сказать, пранк, вышедший из-под контроля. Первый раз наступает быстро. Арс вжимает запястья в грудь с такой силой, что, кажется, на коже остаются вмятины по форме рук, и, едва Антон отстраняется, упирается пятками в матрас — ноги уезжают, и он падает, за что получает легкий шлепок по бедру: мол, не дергайся. Не дергаться получается плохо: Арса мутит настолько, что он скулит, едва Шаст прикасается к разгоряченной головке члена, и сам уворачивается. — Уже? Арсений почти уверен, что Шастун в этот момент недоверчиво приподнимает бровь и уже готовится разразиться тупыми шутками — как известно, неподходящих моментов для юмора не бывает. Но Антон сдерживается, переходит ладонями на живот, наглаживает круги вокруг пупка — так Арсу в детстве делала мама, когда болело. Тогда помогало отлично, сейчас — не очень, и при мысли о том, что на горизонте маячит еще один сорванный оргазм, хочется кричать в подушку. Антон убирает руки минут через… десять? Двадцать? Арс, честно, не знает — может, проходит и вовсе минуты три-четыре, когда Шаст пропадает, а через мгновение по спальне с новой силой разносится карамельный запах. Это фиаско: чуть спавшее возбуждение возвращается вновь, стоит Арсу только учуять знакомый аромат. Чертова собака Павлова, только вместо еды — секс, которым эта смазка пахнет на двести процентов. Секунда, две — ничего не происходит. Арсений с болезненной тягой ждет новых прикосновений, но теплые руки не спешат возвращаться. Чувствительность повышается донельзя — все тело напрягается, будто иначе он мог бы пропустить появление Шастуна, и, когда наконец он чувствует, как тот чем-то проводит по его бедру, угадать невозможно: неопознанный предмет скользит по коже, оставляя липкий след, тонкий кончик доходит почти до колена, чтобы поспешно вернуться к ягодицам, пройтись между ними, вибрируя так сильно, что кожа слегка побаливает, и скользнуть внутрь. Смазки так много, что Арсению кажется, будто она стекает по внутренней стороне бедер, хотя сам кончик игрушки, подрагивающий внутри тела — тонкий, почти невесомый, и от мысли о том, что Шаст заботится о нем даже в таких мелочах, окончательно сносит крышу. Это возбуждает, пожалуй, сильнее физиологических причин — хотя, когда кончик вибратора резко толкается в простату под каким-то невообразимым углом, тут же выскальзывает и входит снова, вновь и вновь выбивая глухие стоны, у Арса в животе лопаются крошечные петарды. Чтобы отвлечься, он начинает считать. Раз — Шастун ласково целует его в живот, так и не касаясь члена, видимо, понимая, что тогда все закончится слишком быстро. Два — бережное поглаживание под коленом, от которого становится чуть щекотно, и Арс дергается, нечаянно насаживаясь на тоненькую ножку вибратора почти до конца, и, судя по всему, задевает Антона ногой. Три — Арс шипит, мысленно матерится и называет себя гребаным секс-марафонцем. Четыре… — Еб твою мать! — кричит он быстрее, чем успевает сообразить, что к чему, и это само по себе совершенно не романтично, но Шаст вытаскивает из него игрушку, целует в бедро и, тихо смеясь, посылает по коже потоки воздуха. — Серьезно, не касаясь? Арсений хочет съязвить, мол, даже если Антон отойдет в угол комнаты, он все равно вот-вот кончит, потому что терпеть дольше уже невозможно, но это, увы, неправда. Ему как раз нужно какое-нибудь — ну пожалуйста! — воздействие, и думается, что, если бы Шаст издевался над ним еще хотя бы минут десять, Арс взял бы кровать штурмом и надрочился бы вволю. Антон, видимо, понимает это тоже, потому что больше не ждет и не оттягивает момент. Грубо заглатывает головку, неосторожно царапает зубами нежную кожу, пытается сосать быстрее — получается так себе, и если бы Арс был ведущим интимных курсов, раскритиковал бы технику от и до, но сейчас — алмазно похуй. Только бы толкнуться вперед, опираясь на пятки и плечи, позволяя придержать себя за спину. Антон укладывает пальцы точно в ямочке на пояснице — с академической точностью, возможной только с давно знакомым и изученным наизусть партнером, и мычит что-то, что Арс принимает за «Можно», потому что с шумом кончает прямо на чужие пухлые губы. А после — мир перестает существовать. Арс дрожит всем телом, откидывается на кровать, путается ногами в плюшевом покрывале и наконец сворачивается в клубок, хотя связанные руки не добавляют процессу удобства. Похер. Ему бы только секунду передышки, глоток воздуха — только теперь он понимает, что глотка пересыхает напрочь, облизывается, но — тоже потом. К черту, все к черту. Исчезает работа, исчезают друзья, все мировые беды, о которых помнил фоново и тревожился, сам того не понимая. Исчезают страхи: как жить, чем платить, всегда ли будут деньги, всегда ли будет рядом Антон? Исчезают комплексы и загоны на тему того, что он — не то и не так. Арс жмурится, хотя под повязкой и так ни черта не видно, сплетает пальцы в замок и прикусывает фалангу мизинца. Тело болит. Колоссальная нагрузка, помноженная на фоновую усталость — они так и не добрались до привычного анального секса, но это было и не нужно. Куда важнее — эмоции, этот всплеск, после которого неизбежно приходит спокойствие. Возможность выстонать и выкричать вникуда всю скопившуюся боль, а с этим Шаст, как всегда, справляется на ура. За это Арсений его и любит. Хотя — далеко не только за это. — Жив? — наконец спрашивает Антон, выжидая ровно необходимое для Арса время, и это — тоже суперспособность, о которой не напишут в книгах. Арсений молчит. Только разворачивается, выпрямляя затекшие ноги, и выставляет вперед запястья — на, мол, развязывай. Шаст целует по очереди каждый палец, возится с тонкими ремешками, поглаживает запястья, украшенные едва заметными алыми полосами, и, закончив, наконец снимает с Арсения маску. Тот жмурится по-котячьи, прикрывает глаза ладонями — даром что солнце успело уже зайти. — Слишком ярко! — жалуется, точно ребенок, и Антон успокаивающе треплет его по волосам. — Знаю, но поделать ничего не могу. — Шаст тянется вниз, к углу кровати, и достает бутылку воды. — Пить будешь? Арса не хватает на возмущения о том, что он, вообще-то, пьет только воду без газа и только определенной марки. Он присасывается к бутылке так жадно, будто только вернулся из недельной экспедиции в пустыню, и наконец приоткрывает один глаз. — Слепой котенок, — тут же комментирует Антон. — А ты псина сутулая, — беззлобно отзывается Арс. — Я тебя тоже люблю. Арсений знает — знает, наверное, с такой стопроцентной уверенностью, сравнимой только с его верой в фундаментальные законы физики. Солнце каждый день встает и заходит за горизонт, у моря бывают приливы и отливы, а Антон его любит. Просто и понятно. Но он все равно щурится якобы недоверчиво, напрашиваясь на еще несколько добрых слов. Будто Антон не сказал бы и так. — Люблю, люблю, — повторяет тот, и слово замыкается по кругу, точно кольцо, которое Маяковский подарил Лиле Брик. Бесконечное «Л Ю Б». — Ты в порядке? Он привстает, снимает безнадежно смятое покрывало и накидывает на Арса сверху. Арсений благодарно кутается, хотя ему, в общем, не холодно совершенно — даже наоборот, кожа пылает, взрывается маленькими огоньками, но дрожь так и не проходит. — В порядке, — как зачарованный повторяет Арс. На большее сил не хватает. Сознание ломается, но это не снос, а скорее реконструкция, и он почти физически ощущает, как распадаются в пыль выстроенные между ними стены. Арсений готов плюнуть в лицо тому, кто скажет, что секс в отношениях не важен. Важен, и еще как, и у каждого секса так или иначе есть смысл: получить ли новые впечатления или просто стать ближе. Или — два в одном. Арсений жмурится довольно, наплевав на то, что кожа до сих пор липкая, а спальня пахнет, точно большой карамельно-шоколадный пирог. Не хочется думать о прозаичных вещах вроде стирки простыней, промывке игрушек и последующей их сушке на специальной полочке в ванной, и даже о том, что завтра — снова работа, чертов офис, и непонятно, когда они снова найдут друг на друга время. С губ почти срывается нелепая мольба, мол, не забывай о нас, пожалуйста, тоже, но Арс молчит. Смотрит только — во все глаза, и ощущает, как в нем волнами плещется тепло и благодарность, помноженные на любовь. И так сильно хочется верить, что взгляд Антона, в котором все те же чувства умножаются в сорок два раза, хоть что-то да значит. Арс поворачивается, льнет ближе, укладывая лохматую голову на Антоновы колени, задумчиво целует его в бедро, и тот машинально поглаживает его затылок, запутывая пряди еще сильнее. Арсению очень хочется верить, что оба все понимают без слов.