Где бы ты ни был, назад не смотри

Je t'avais dit: «Ne regarde pas en arrière!»

Le passé qui te suit te fait la guerre…

***

Кажется, что он никогда в жизни столько не бездельничал. Даже после исчезновения титанов и своей отставки, будучи едва ли не затворником в доме Браунов в течение пары лет, он занимался хоть чем-то, что могло бы отвлечь от мучительно скучной рутины на гражданке. Сначала это было волонтёрство в лагерях беженцев, и позже, после всех этих бесконечных судебных разбирательств с Марли, он хоть как-то убивал время. Бесцельно, правда, но всё же получалось. А что теперь? Леви уже две недели в больнице, и его терпение на исходе. Это не какой-то вшивенький военный госпиталь, а большая частная организация в центре города, одна из первых восстановленных после Дрожи на средства иностранных филантропов. Здесь нельзя просто встать и уйти. Нельзя перечить докторам, нельзя на них орать. Тут вообще много чего нельзя, и его это бесит. По сути, больше всего Леви бесят две вещи. Первая: обязательная специальная диета, в которой полностью исключается употребление чёрного чая. Второе: так называемый постоянный покой, когда Леви, по мнению врачей, должен лежать и отдыхать. К концу второй недели держаться при таком графике отставному капитану Аккерману становится всё нестерпимее. А ведь поначалу не было настолько паршиво. До своей выписки Верена всё время, как только выпадала возможность, проводила в его палате. Им не обязательно было вести светские беседы. Она могла вслух читать ему газету, или наоборот. Могла рисовать, сидя у окна, а Леви лежал на койке, ощущая тёплый летний ветер и прислушиваясь к музыке из граммофона в чужой палате. По его скромному мнению, так музыка звучит куда приятнее, чем по радио. Но Верену выписали уже почти пять дней назад, и ей пока не до визитов. Леви знает, что Оньянкопон, в качестве свидетеля покушения на него и Микьелин, выступает в суде, и Верена должна будет (если уж они хотят окончательно разобраться с Иерихоном) давать показания тоже. Это непросто, это выматывает морально и физически, потому что ей пришлось убить человека. Пока они там ведут дебаты, попутно ссылаясь на известные события и йегеристов с их радикальными убеждениями, Леви вынужден по настоятельным рекомендациям докторов «отлёживать бока» и узнавать все новости из газет или болтовни медсестёр. Последние несколько дней проходят почти невыносимо. Ему до невозможного хочется сделать перерыв в лекарствах и диете, которыми его пытаются привести в порядок, хотя он и сам знает, что в порядке. Он здоров, головокружение прошло, он даже может спокойно ходить с тростью. Но белые халаты непреклонны, и Леви обязан провести здесь ещё пару-тройку дней. Чтобы обойтись без скандалов и чьих-нибудь сломанных пенсне, он терпеливо лечится, втихаря от персонала по ночам делая упражнения. Отжимается по нескольку раз или качает пресс, чтобы поддерживать форму. Ему кажется, что он поправился на больничных харчах, о чём незамедлительно сообщает Оньянкопону, когда тому удаётся выкроить денёк на посещение между слушаниями. Сняв шляпу, приятель оглядывает сидящего на краю постели Леви, одетого всё в ту же больничную пижаму, и шутливо замечает: — А знаешь, ты прав! Откормили тебя, будь здоров!.. Ладно-ладно, я ж не всерьёз. Но ты уже гораздо лучше выглядишь, значит, диета пошла на пользу. Как твоя нога? Леви бормочет что-то про лекарства, пост-операционную терапию и особые упражнения, и что всё это затянется на много недель, если он хочет ходить на своих двух, как прежде. А потом он отмахивается и спрашивает: — Как там Верена? Я не видел её со дня выписки. Эти тихони из медперсонала ничего мне не говорят. — Она была… в порядке, честно… — Была? Оньянкопон потирает подбородок, делая такое лицо, словно не хочет продолжать тему, но вмиг потемневший взгляд собеседника словно подталкивает. Иначе нельзя. — На третий день слушания разбирали убийство Фонлихтена. Ну, знаешь, как это бывает. Только на этот раз обсуждали каждую минуту… нет… секунду той ночи, — говорит он и пожимает плечами. — Я готовил её к этому. Проговаривал с ней все варианты и вопросы. Но, Леви… Когда дело доходит до фотоснимков с места преступления, тут у многих могут сдать нервы. — Ну и? Что было? — Она расстроилась… Нет-нет! Не делай такое лицо! Она хорошо справилась… просто немного устала. Я сразу же отвёз её в гостиницу. Аккерман вздыхает и опускает голову. Сгорбившись, он сидит и смотрит в пол какое-то время, а затем ударяет кулаком изувеченной руки по койке. — Гадство! Чёрт бы их всех… Дерьмо! — Да, я понимаю, но без этого не было бы честного расследования, Леви! — А то я не знаю! — чуть не сплёвывает он и, выругавшись ещё пару раз, берёт себя в руки. Сколько раз он был на военных судах на Парадизе? А сколько раз он наблюдал за тем, как ломались разведчики, давая показания? И были слёзы, были истерики и даже нервные срывы. А теперь такие же судьи (а то и хуже) и вся комиссия, занимающаяся делом Фонлихтена, допрашивают девушку с неустойчивой психикой, которая ещё недавно пыталась покончить с собой и буквально в тот же день убила человека, а ведь это стоило ей множества бессонных ночей. Леви знает. Они говорили об этом. Немного, но всё же говорили. Она не убийца, в отличие от него, она не может с непроницаемым лицом рассуждать о самообороне и о том, кто прав, а кто нет. Нажав в ту ночь на спусковой крючок, она потеряла ещё одну невинную часть себя. И всё, что Леви мог предложить ей взамен, это рассказ о его собственном первом убийстве. Много лет назад он тоже защищал себя, но довольно скоро свыкся с мыслью о том, что это лишь один из способов выжить в месте, где либо ты съедаешь, либо съедают тебя. Он был закалённым маленьким бандитом, тогда он уже понимал разницу… И он быстро распрощался со своей детской невинностью, потому что оплакивать её попросту не было времени. — Тебе тоже придётся выступить. Последнее заседание в пятницу, через три дня, — отвлекает его спокойный голос Оньянкопона. — Как только тебя выпишут, останется совсем немного, и дело в шляпе. — Ты уверен? — Леви поднимает голову и смотрит на него в упор. — Точно ли всё закончится? — Ну, в этом деле самые сильные улики и свидетели на нашей стороне. Мало, кто поверит фанатикам Фонлихтена, учитывая деятельность их почившего лидера и покушение на капитана Аккермана. — Надеюсь, так и будет. Надеюсь, этих уродов закроют далеко и надолго. Они оставляют эту тему до лучшего времени, и Оньянкопон напоминает, что в день выписки сам заберёт Леви из больницы. Затем передаёт очередной презент от Фалько и Габи — подвеска с брошью на ворот рубашки. У броши красивый цвет — что-то вроде тёмного нефрита. Леви недолго рассматривает её на ладони и просит передать благодарности ребятам. Внезапная мысль, что этот цвет напоминает ему её глаза, заставляет губы Леви растянуться в усмешке. Хитрая-хитрая сваха Габи Браун и здесь свой шанс не упустила… Перед уходом Оньянкопон, пытаясь разрядить обстановку, замечает, что Леви не мешает подстричься, как только он снова выйдет в свет. Видите ли, совсем оброс, стал такой лохматый, что даже непривычно. Затем, галантно склонив голову и надев шляпу, он уходит, когда солнце уже садится, и рыжеватый цвет неба сменяется на розовый градиент. Это ночью он засыпает намного позже, потому что выходит на балкон и оттуда долго наблюдает звёзды. Но ведь это городское небо, от него нет мурашек и глупых меланхоличных идей. С мыслью о том, что здесь ему ловить нечего, Леви ковыляет назад, к постели, раздевается, и, уже лёжа, подложив руки под голову, думает, думает… Там, из дома на холме, где поблизости в невыровненных после Дрожи Земли полях гуляет ветер, а вокруг словно нет ни единой души, звёзды выглядят по-иному. Нет… Они чувствуются иначе. Смотрит ли она сегодня из окна гостиницы на них? Тянет ли её вернуться домой так же, как его? — Как представлю, сколько там пыли без нас накопилось… — бормочет он со вздохом недовольно, закрыв глаза. Вскоре он засыпает без сновидений, думая о том, что уже через два дня ноги его не будет в этой чёртовой палате.

***

Верена стоит перед витриной небольшого фешенебельного магазинчика, расположенного в торговом районе города, и уже минут пять разглядывает самое красивое платье, какое она только видела в своей жизни. Оно на манекене, на постаменте, и, чтобы хоть как-то прикинуть размер, Верена привстаёт на носочки ботинок. Всё равно слишком высоко. Разве только на глазок сказать — ей бы оно подошло. Это вечернее платье из атласа (так гласит бирка) цвета крема. Поверх него — чёрная тюль, а бисер на ней, покрывающий полупрозрачные короткие рукава и весь бюст с квадратным вырезом — как капельки воды на тёмной паутине. Широкий пояс из чёрного бархата ровно лежит на талии, а сзади крепится ассиметрично, добавляя приятную изюминку. За пятью минутами следуют уже десять. И Верена с благоговейным выражением на бледном лице всё смотрит и смотрит на нечто столь простое, нечто из другой жизни, и её переполняют восторг и грусть. Это красивое платье, но оно ей не нужно. Она желает его ради самоудовлетворения, только какой в этом смысл? И цена у него кусачая. Подумать только! В мире кризис, инфраструктура развалена, в некоторых уголках континента людям нечего есть, а она стоит тут и размышляет о каком-то платье. А ведь это чей-то паёк на целую неделю… Не говоря о том, что личных средств у неё поубавилось после распоряжения наследством господина Форстера. Его родня получила свою долю, благотворительная организация на Парадизе — свою, остальное ушло Браунам за их чудесный дом… Верена ещё разок копошится в своём кошельке, хмурится, опять убирает его и глазеет на платье, похожее на мечту дочери какого-нибудь губернатора. И вот так она истязает себя ещё пару минут, пока одна прохожая не останавливается напротив этой же витрины и словно невзначай говорит: — Какое очаровательное! Хотите его взять? Девушка косится на неё: обыкновенная женщина преклонного возраста, но хорошо одетая. Скорее всего, из среднего класса. Взгляд у неё острый, так и норовит зацепиться. — Я заметила, как долго вы тут стоите. Наверное, для мужчины хотите принарядиться? Верена тут же краснеет. Она не знает, куда глаза отвести, и наверняка уже сдаёт себя с потрохами, потому что женщина улыбается, глядя на неё. — Такой дорогой наряд должен и окупиться, как следует, верно? — произносит она со смешком. — Мне пару лет назад и вовсе надеть нечего было. Одно платье осталось после того, как бежала из дома от Дрожи Земли! А муженёк военный — он в первых рядах был и видел, как пал Атакующий. Ему потом компенсацию небольшую дали, и, как город отстраивать начали, он потратил часть мне на туфли! Кто бы мог подумать! А я считала его деревенщиной! Он же никогда не замечает, если у меня новая причёска… По тому, как потеплел её взгляд, Верена решает, что это должна быть одна из тех историй о любви, что приходит с годами. Сама же ничего не говорит в ответ. Почему-то ей неловко. Сегодня Леви Аккермана выписывают из больницы, и Оньянкопон привезёт его всё в ту же гостиницу. Может быть, именно поэтому она вообще остановилась у этого магазина, поэтому она обратила внимание на это платье. Оно даже не было ей нужно… и всё же каким-то образом оно ей нужно… Болтливая незнакомка ещё раз оценивает красоту наряда, сетует на цену и уходит, пожелав молчаливой девушке приятного дня. Верена снова глядит на платье, затем на своё отражение. Костюму на ней, чёрт знает, сколько уже лет. Она всегда была как серая мышка, ей многого не надо. В её тёмных фантазиях, в воображениях художника с разбитым сердцем, в самых дальних его уголках, она как будто никогда не покидала Подземный город, и Форстеры не любили её, как родную, и не подарили ей сотни возможностей стать чем-то большим, чем дочерью бедняков из трущоб… На площади неподалёку часы на ратуше бьют три раза. Верена заставляет себя очнуться от пространных раздумий и вспоминает, что говорил ей врач перед выпиской. Поэтому старается взять себя в руки. Она подтягивает ремешок сумки и разворачивается, чтобы поспешить назад, в гостиницу… Верена резко оборачивается, а потом упрямо хватается за ручку двери магазина.

***

Летний зной приносит в город настоящую грозу. К вечеру льёт, как из ведра, но даже это не омрачит долгожданную выписку из больницы, где Леви уже начал пугать медсестёр своим тяжёлым пристальным взглядом, если те делали при нём хоть одно лишнее движение или плохо прибирались в палате. Пожалуй, тут обе стороны вздохнули с облегчением, когда главный доктор подписал нужные документы и посоветовал отставному капитану приехать на осмотр через два месяца. Его заключение в четырёх стенах окончилось, но лечение продолжится, потому что, как говорят хирурги, такими темпами к концу года Леви снова будет ходить без трости. Он бы не назвал это каким-то чудом, однако приятно осознавать, что твоё положение не настолько уж плачевное. Со зрением уже ничего не поделать, но, по крайней мере, полнейшей развалюхой на своём четвёртом десятке он не останется. На улице жутко сыро, но, чёрт побери, до чего же отличное изобретение — автомобиль! Оньянкопон весь сияет, с этой его улыбкой до ушей, когда Леви усаживается рядом и благодарит, что не бросил его за всё время пребывания в больнице. Они немного говорят о последних новостях, о судебном процессе над Иерихоном и дальнейших планах. Затем Оньянкопон, уже сворачивая к гостинице, вдруг заявляет: — Раз сегодня такой вечер, грех не отметить! Что скажешь? Тут отличный ресторан! А тебе наверняка после больничной еды хочется чего-то эдакого… Как ни странно, Леви с ним полностью согласен. Он ухмыляется, глядя в залитое дождём окно на тёмную улицу, и бормочет: — Сначала было бы неплохо отмыться, как следует. Такое ощущение, что я весь пропитан лекарствами. Аж мерзко. — Нет проблем. Столик на троих ждёт через пару часов. Надень костюм поприличнее, а остальное сделают мои связи и кошелёк! Леви чуть не дёргается на месте, затем испытующе смотрит на ухмыляющегося водителя. — Ну ты хитёр, — говорит он, и тот смеётся. — Всё продумал наперёд. Ладно, я не против до тех пор, пока это будет огромный кусок мяса, после которого мне ещё неделю не придётся есть. Чуть позже, уже в хорошо знакомом Леви холле гостиницы, он забирает ключ от своего номера и бегло осматривается. Народу совсем немного, да и те не обращают на него никакого внимания. Это хорошо, потому что Оньянкопон предупреждал о возможных зеваках и даже журналистах, ведь несколько статей о перестрелке в порту содержат и его имя, и даже описание. У Леви примечательная внешность, и только наглых газетчиков ему теперь не хватало. А самых наглых не остановит ни охрана, ни моральные границы. Но это всё потом, а сегодня… Он ещё раз осматривается, но никого знакомого не видит. Верена должна быть у себя в комнате. Вообще, им завтра обоим в суд идти, в любом случае… — Встречаемся здесь в восемь, — Оньянкопон хлопает его по плечу. — И не забудь приодеться! — Вот разошёлся. Это же просто ужин. Но приятель уже уходит и не слышит его тихого бормотания. Пожав плечами, Леви прижимает одной рукой папку с документами, другой опирается на трость и поднимается по главной лестнице в номер, чтобы привести себя в порядок. Сотрудники гостиницы, которые были весьма любезны, чтобы сохранить его немногочисленные вещи, оставили здесь всё в чистоте и порядке, пока гость отлёживался в госпитале. Что, разумеется, приятно, даже если дело в шумихе из-за покушения. Впрочем, это уже не так важно. Леви теперь всё равно, где слава застанет его в следующий раз. Раньше в вину ему ставили гражданство Парадиза, затем предательство эльдийцев, кто-то даже презирал за отставку. Его хвалили и награждали за вещи, за которые некогда ненавидели. Если в мире останется хоть десяток человек, способных тебя судить, справедливости не жди. Это ведь Фонлихтен говорил в одном из своих интервью на радио. Двуличный гад был прав, конечно… Об этом он думает, отмываясь от больничных запахов. Когда отвыкшее от постоянного напряжения тело расслабляется в горячей воде, Леви нет-нет да сам себя одёргивает: хватит уже думать о случившемся. Ближе к восьми вечера у него и правда настроение неплохое. Он сам подстригается — сила привычки, сам готовит костюм — тут, впрочем, выбор и так невелик. Сначала вместо галстука он хочет взять новую брошь, но потом решает передумать и вообще оставляет шею открытой. Всегда такой аккуратный и слегка чопорный отставной капитан сегодня плюёт на условности. Иронично, что он уже отказался от многих привычек, приобретённых за столько лет жизни на острове. Он больше не торопится, время для него стало чем-то вроде лояльного знакомого. Бессонница больше не мучает, Леви почти отвык дремать в кресле. Плюс ко всему, работа в лагере для беженцев в первый послевоенный год дала ему огромный опыт в общении с людьми самых разных национальностей, профессий и вероисповеданий. Никогда в жизни он не встречал такое количество непохожих друг на друга людей в одном месте. Он бы соврал, сказав, что ничего от них не подчерпнул. За полчаса до назначенного времени Леви копается в документах для предстоящего судебного заседания и бегло осматривает план возможных вопросов от прокурора, который (ну надо же!) оказывается приятелем Оньянкопона. Как удобно, однако, быть дружелюбным… Вскоре он спускается в холл. В это же время Оньянкопон входит в гостиницу, как всегда, одетый с иголочки в тёмно-синий костюм и шляпу, и до одурения критично осматривает друга с ног до головы. Он улыбается, когда Леви пытается втихушку закатить единственный целый глаз, и говорит: — Я ещё ничем не провинился, но уже чувствую твоё сильное желание съязвить! — Потому что я хорошо тебя знаю. Каждый раз, когда ты затеваешь весёлые посиделки и появляешься вот с таким выражением лица, это заканчивается неприятностями. — Да когда такое было?! — А ты вспомни три года назад… Оньянкопон тут же мнётся, стараясь скрыть смущение за тем, как поправляет галстук. Леви прав, и тогда действительно всё пошло не по плану. Если для них помощь беженцам была вроде волонтёрства, то для Елены — чем-то вроде условного срока. Одно время дела шли хорошо, но однажды, когда добрая душа Оньянкопона потребовала внести в их пребывание в лагере немного радости, Елена смылась, пока никто за нею не следил. Зная её умение скрываться, тот факт, что хитрую женщину до сих пор не нашли, не удивителен. — Что ты всё о плохом… — отмахивается Оньянкопон, желая скорее обойти эту тему. — Больше никто не сбежит, верно? У нас же всё в порядке? Лицо Леви ничего не выражает. Впрочем, ему тоже неохота сейчас о Елене вспоминать. Она всегда была ему неприятна. Так что он кивает в сторону стеклянных дверей ресторана. — Боюсь об заклад, ты уже всё устроил? — Разумеется! — Кто на этот раз? Менеджер какой-нибудь или даже хозяин? Это сказано таким скучливым тоном, что приятель тут же смеётся, но вдруг прерывается со словами: — Ох, вот и леди! Ну, я пойду вперёд! А дальше ты сам… Оньянкопон с поразительной ловкостью скрывается из виду в сторону ресторана. Леви оборачивается, чтобы взглянуть на парадную лестницу, по которой, шагая осторожно, глядя себе под ноги, чтобы не наступить случайно на платье, спускается Верена. Она забавно хмурится, её взгляд сосредоточен. Тоненькой правой рукой она скользит по перилам, другой чуть приподнимает подол. И так, пока, наконец, не оказывается у подножия лестницы и поднимает глаза. Видит, что Леви замер посреди холла, где его обходят другие гости, спеша по своим делам. Когда она едва заметно улыбается, словно всё с той же необходимой осторожностью, Леви лишь крепче сжимает пальцами рукоять трости. Его пронзает внезапная эгоистичная мысль о том, чтобы наплевать на этот чёртов ужин, взять Верену за руку, развернуться и уйти… И дело, пожалуй, не в том, что ей идёт это платье, в котором она действительно похожа на богатую наследницу, о которой никто бы уже не сказал: «Ей тут не место, пусть убирается назад, в Подземный город!» Дело не в том, что после покушения её взгляд ожесточился, и это делает её непохожей на прежнюю себя; ведь, убив человека, нельзя остаться прежним… Дело даже не в том, что Верена, наверняка, сейчас думает так же — сделать глубокий вдох, ухватиться за свои желания и убежать туда, где за закрытой дверью останутся только она и он… Леви упрямо сжимает губы и не сводит с неё взгляда, пока они не оказываются лицом к лицу. В резонирующем минутном молчании, когда им словно удаётся соприкоснуться без слов, с ощущениями блаженной невесомости, примерно как тогда, в Путях, он понимает, что в итоге дело в нём. Он хотел этого уже давно, и он желает пойти ещё дальше по этой дороге… Он теперь свободен воплощать любые свои желания в жизнь. Им и прежде было не обязательно болтать. Слова просто ни к чему, когда перед людьми уже не остаётся иных условностей и барьеров. Леви ничего не говорит, ему и не нужно. Он сгибает правую руку, и Верена берёт его под локоть, чтобы идти вровень. Но прежде, чем сделать шаг, они снова смотрят друг на друга, и Леви ухмыляется себе под нос. Всё-таки они оба в ту ночь покинули порт уже другими… Оньянкопон машет им за одним из столиков в ресторане, и, практически ощущая распирающий его энтузиазм, а также глядя на уже приготовленную бутылку чего-то типа вина, отставной капитан изо всех сил уговаривает себя просто смириться. Как он и говорил, это просто ужин. Плыть по течению — не так уж сложно. В конце концов, здесь неплохо. Музыка где-то на фоне не слишком раздражает. Другие посетители ведут себя прилично и заняты лишь своими тихими беседами. Даже местное вино на вкус не такое отвратительное, как ожидалось. Оньянкопон молодец, это надо признать. Он — душа компании, практически к любому может найти подход, и при этом в нём нет ни капли двуличности. Думая об этом, Леви вспоминает, как они с Ханджи… Нет, нет… Не сейчас… Когда за столом звучит первый тост «за друзей», он машинально повторяет за остальными. В кои-то веки, не обременённый очередной (возможно) заведомо провальной миссией, Леви позволяет себе ещё одну маленькую слабость: насладиться осознанием, что он получил желаемое. Мир без титанов. Да, неловкий, непривычный, но такой уж он... Ох! Что за мир! Он расслабляется, вовлечённый в обыденный разговор с приятелем об отстраивающихся городах; о нехватке рабочих рук; о сиротах, которым нужно дать образование; о бесчисленных беженцах и проблеме сегрегации, зреющей на юге страны… Леви замечает, что Верена едва их слушает, время от времени глядя в окно на вечернюю улицу. Даже по сравнению с ним она мало ест и выпивает всего полбокала вина. Аккерман спрашивает, всё ли в порядке, и она, глядя на него с ленивой улыбкой, отвечает кивком. Именно тогда в нём, как это бывало, просыпается тот самый «плохой парень», с которым лучше считаться, чем сопротивляться. Леви не нравится то, какой равнодушной она кажется. Из-за этого неуютно, некомфортно, в этом нет… прежнего спокойствия. Если она не смирится с убийством Фонлихтена, это будет пожирать её изнутри, высасывать по капле. Леви Аккерман не может этого допустить. Только не теперь, когда он стольким пожертвовал, и что? Чтобы вернуться к началу? Нет уж… После очередного тоста, когда речь Оньянкопона плавно уносится куда-то в сторону «свержения фанатиков из культа», Леви приходится тянуться через весь стол, чтобы дёрнуть его за рукав и усмирить. Краем глаза, он замечает, что Верена, наконец, улыбается по-настоящему, и это вселяет в него надежду на то, что всё ещё можно исправить… Через пару минут к их столику подходит какой-то незнакомец в плохо выглаженном костюме. Он кланяется и размашисто жестикулирует, явно пытаясь пригласить Верену на танец. Тёмный цвет кожи и сильнейший акцент выдают в нём иностранца. Зачёсанные назад волосы, на манер местной моды, с сединой, и на вид ему уже за пятьдесят. Но он высокий и в отличной форме, а ещё достаточно упёртый, и на все попытки Верены отказаться отвечает улыбкой и более настойчивыми фразами. Леви попросту не успевает вмешаться, потому что поначалу это заставляет его самого растеряться. Впервые за долгое время кто-то чужой вот так бесцеремонно врывается в его крохотное уютное окружение, где ему больше никто не нужен. Он ожидает, что незнакомец сам уйдёт, но Верена, уже вся пунцовая, сдаётся под упрямой настойчивостью, и он уводит её чуть дальше середины зала, где топчутся на месте ещё три такие же неуклюжие парочки. — Ты только посмотри! — Оньянкопон тихо смеётся, делая неопределённый жест рукой. — Словно после войны люди вовсе разучились танцевать… У вас на родине были танцы, а, Леви? Отставной капитан, откидываясь на спинку стула, усаживается поудобнее и глядит на него, прищурив глаз. — Не смотри на меня так, я не собираюсь плясать с тобой, — бормочет он, заставляя приятеля засмеяться громче. — Я бы не рискнул! Что-то подсказывает мне, что военный из тебя более умелый, чем танцор. — А сам-то? — О, я хорош в двух вещах: управление транспортным средством и межрегиональные коммуникации. Аккерман ухмыляется и кивает. Затем поднимает бокал, держа пальцами почти за ободок, и некоторое время глядит через стекло на танцующие пары, на другие столики и весь ресторан. В отражении всё расплывается, тонет в багровом вине, а если слегка качнуть — тонет снова и снова. — Тебе это не кажется странным? — спрашивает Леви вслух. — Или пугающим… Удивительным? — Что именно? — Всё это. Три с лишним года назад мы думали, что пришёл конец. Мы там кровь проливали, убивали друг друга. Люди умирали. Вся земля истоптана была, города разрушены, повсюду крах и опустошение… Проходит время, и вот! Появляются новые общины, политики возвращают власть, города растут, и мы… Сидим тут, слушаем музыку, разговариваем… Он бережно опускает бокал. Оньянкопон задумчиво потирает подбородок: — Хочешь сказать, не слишком ли эгоистично для выживших? Или в частности для нас? Наверное, всё однажды возвращается. Такова жизнь! И в этом мы схожи — до конца своих дней будем ждать от неё подвоха. Странно ли? Вовсе нет. Пугает? Думаю, да. В конце зала раздаётся какой-то шум — это официантка разбила стакан, налетев случайно на своего коллегу. Она извиняется, а тот смеётся и помогает убрать осколки. Оньянкопон улыбается, замечая вдруг, что Леви смотрит теперь на танцующих. Затем спрашивает: — Ну, а ты что, друг? Боишься того, что впереди? Аккерман долго не отвечает. Приятель всё с той же ухмылкой разглядывает его лицо, выражение которого бывает нелегко понять. Раздражён он сейчас, хмурится ли, или просто так сосредоточен? А в следующий момент он будто осознаёт что-то, расслабляется, и даже тонкие линии шрамов, кажется, разглаживаются. — Какими бы мы ни были эгоистами, честными, героями или последними гадами, — произносит Леви ровным голосом. — Конфронтации, войны, катастрофы… Ненависть или любовь… Одно я знаю точно. Всё это повторится опять, только уже без нас. Другие мы, в другое время. И снова будет музыка… и эти дурацкие танцы тоже. Верена как раз возвращается назад без настырного иностранца, и она этому явно рада. Оньянкопон замечает, что Леви всё это время смотрит на неё, и последняя фраза, сказанная с удивительной нежностью, плавно тонет в пустоте, едва слышимая, соскальзывая с губ, словно капля с краешка тонкого стекла. — Нет, я уже… я уже не боюсь, — говорит он, не отводя взгляда ни на секунду. — Потому что знаю, что, когда уйду, наконец… моё место займут другие. Оньянкопон улыбается и качает головой сам себе. Он так рад за своего друга, смирившегося, отпустившего, что даже на душе легче. И пора оставить эту парочку наедине, думает он. С них хватит. Ещё примерно четверть часа они проводят за столом, слушая, как жутко смущённая Верена рассказывает о не менее жутком кавалере, которому она не прекращала наступать на ноги, потому что никогда и не умела танцевать. А тому хоть бы что! Он улыбался так, словно получал от этого отвратительного танца удовольствие. Оньянкопон смеётся, пряча лицо за ладонью. Леви хватается за бокал, но не пьёт, а скрывает за ним усмешку. Потом они выходят наружу, чтобы посмотреть, как подсвеченные огнями часы на высокой ратуше пробьют одиннадцать. Как раз вовремя приезжает Расул — забрать своего захмелевшего начальника домой. Напоследок Оньянкопон дружески хлопает Леви по плечу, а тот в ответ напоминает протрезветь к судебному заседанию. Верена, улыбаясь, на прощание машет удаляющемуся от гостиницы автомобилю. В молчании они идут до двери её номера, но прежде, чем Верена останавливается, (пока не началась очередная бестолковая пауза, пугающая своим исходом), Леви просит зайти к нему в комнату, потому что он должен кое-что ей показать. Ему кажется, что момент самый подходящий, и до возвращения домой ждать уже не хочется. В его номере темно, одно окно зашторено. Леви успевает только отвернуться, чтобы включить лампу, как позади слышится вдруг неловкий вздох и глухой удар. Когда он оборачивается, то видит, что девушка сидит на полу, возле столика, и с недовольством потирает колено под задранным платьем. Ликуя в душе от того факта, что некоторые вещи просто невозможно изменить, Леви подходит и за локоть поднимает её с пола. — Скажи мне, у кого из нас двоих нога травмирована? — произносит он ровным голосом, пока она бубнит что-то о темноте и коврике, о который споткнулась. — Ходячее ты бедствие… Садись-ка сюда. И сам усаживает её в кресло, замечая при этом, что она до одури покорная какая-то, и дело явно не в выпитом вине. Но, когда он отходит к комоду, то просто не видит смущение на её раскрасневшемся лице. Ведь иначе он бы всё понял сразу. Верена спокойно дожидается, пока Леви находит то, что ему нужно (разве что пальцы её левой руки нервно дёргают за кружево). Но вот он возвращается, усаживается рядом, толчком бёдер давая понять, чтобы она хоть немного подвинулась, затем вручает девушке довольно объёмную коробку и велит открыть. Оттуда она очень осторожно достаёт самую настоящую камеру, и Леви, откинувшись на спинку кресла, наблюдает, как взгляд тёмно-зелёных глаз настораживается, затем теплеет; как она рассматривает аппарат со всех сторон, поднося его к свету лампы, и её губы приоткрыты в немом удивлении; как она гладит между пальцами кожаный ремешок, от которого, как и из коробки, исходит запах новизны. Верена смотрит на мужчину рядом с нею с поразительной осознанностью, и на мгновение, он готов поклясться, взгляд этот становится каким-то диковатым, полным лихорадочного огня. И, возможно, именно поэтому ему самому до одури жарко, а ведь он успел по приходу снять пиджак, и всё равно под рубашкой просто нестерпимо горячо. Пальцы правой руки, лежащей у него на колене, сами собой сжимаются в кулак… Но, благо, Верена первая нарушает тишину, и её заметно дрожащий голос выдаёт волнение: — Она такая красивая… Даже не знала, что такие бывают. — Сразу после Гула их сделали очень мало, всего несколько штук. Специально для журналистов, чтобы они могли зафиксировать последствия разрушений. А потом уже выпустили больше. От неловкости, которая не пойми откуда возникает, и желания, что просто до боли пульсирует у него в голове… и не только там, Леви ерошит рукой волосы. Может, хоть так он скроет это «нечто», заставляющее его тело глупо дрожать. — Я тут недавно попросил нашего приятеля подобрать что-то… подходящее… И он нашёл мне эту камеру. И я решил, пусть вместо того, чтобы ловить мгновения ужаса и разрушений, она будет служить для чего-то более мирного. Соответствующего нашему времени. Для чего-то прекрасного. Как твои картины. Она устремляет на него взгляд, полный искреннего удивления, и с её губ срывается столь экстатический вздох, что Леви просто не может не обратить на это внимание. Но задним умом понимает, что это лишь неподконтрольное действие, потому что нельзя смотреть на мужчину такими преданными, трогательными глазами и при этом умирать от прилива похоти. — Нравится? — коротко спрашивает он, уже едва понимая, о чём на самом деле думает. — Ну конечно! — Верена кивает, улыбаясь. — Спасибо, Леви. Затем смотрит на серебристую камеру в своих руках, опустив голову. Он знает, о чём она думает. Прекрасно знает, потому что сам через это проходил, снова и снова. Одна маленькая искра радости — а ты настолько потерян, настолько сломлен, что и она пугает тебя, и ты прячешься обратно. Зачем, пусть даже на миг, озарять свой тёмный мир пламенем, если в итоге он всё равно останется тёмным? — Отпусти это, — произносит Леви тихо. — Слышишь? Эта битва для тебя окончена. Отпусти. Она всё ещё не глядит на него, словно понимая с полуслова, о чём речь. Верена упрямо пялится в одну точку, сжимая губы в тонкую линию, как делал бы несчастный ребёнок, который наотрез отказывается верить, что его любимый питомец умирает. — Ты ни в чём не виновата. То, что произошло, было неизбежно. Хочешь ты этого или нет, оно уже в прошлом. — Леви Аккерман не менее упрямый. Он кладёт правую руку поверх её пальцев, сжимающих каркас фотокамеры, и склоняется ближе. — Ты думаешь, это чувство останется с тобой на всю жизнь? И ты боишься? Мне тоже было страшно. Но в то время я был совсем один. А сейчас всё по-другому… Ты не одинока, Верена… Наконец, его непреклонный голос, настойчивый, но по-странному ласковый, заставляет её очнуться, и она поднимает к нему изумлённые глаза. — Ты тоже, — произносит она на выдохе. Расстояния почти не остаётся. И с этого момента вокруг не остаётся ничего больше, потому что Леви осознаёт, что с ним происходит. Неизбежность чувства, для которого прежде в его жизни не было места. Чувство, рождённое из бездны, где он барахтался на протяжении всех этих лет. Это необратимость всей его дремлющей сути, неидеальной, покрытой трещинами и шрамами, но пробудившейся. Он смотрит на Верену, словно впервые открыв глаза. Произносит слова так, будто слышит их со стороны от кого-то другого. Его изувеченная рука тянется к её лицу, пальцы касаются губ, и он чувствует эти прикосновения на собственной коже, словно это она касается его. Леви всегда мог положиться на свою силу. И разум, умеющий анализировать то, что доступно взору. Когда приходит время отпустить и довериться тому, что простые люди ограничивают рамками языка, названий, глупых эпитетов, Леви так и поступает. И это чувство, будь то слабость, мания, любовь, желание или страсть — чем бы ни было, лишь указывает на то, что оно всегда было здесь, с ним. Оно не в других людях, не в окружающем мире. Оно в нём. То, что происходит в следующий момент, совсем не похоже на их первый поцелуй. Невнятный, внезапный, нераспробованный акт отчаяния, на который его толкнули обстоятельства там, в порту, в темноте под дождём. Сейчас всё по-другому. Сейчас он знает, чего хочет. Для себя, от неё, для них обоих. Когда его изувеченные губы касаются её приоткрытого рта, он мигом пропадает. Разумные мысли, рациональный план того, что должно случиться дальше — всё летит к чертям. Когда он целует её, вбирая в себя едва слышимый вздох удивления, запах её кожи, вкус губ, горячая кровь ударяет в голову, и на миг Леви думает: «ах, вот как это бывает». Ладонями он обхватывает её лицо, и кожа у девушки горячая, наверное, если открыть глаза, он увидит, что она вся пунцовая. Но он не хочет смотреть, пока ещё полностью не прочувствовал, что она разделяет его желание. Хватит ходить вокруг да около, они давно были к этому готовы. Они чуть не умерли друг за друга, а при этом опасались близости? Звучит смешно. И Леви даже хочется усмехнуться, и почему-то он не сдерживается и делает это, пока Верена отчаянно пытается отдышаться. Леви отстраняется ненадолго, видит её приоткрытые губы, распухшие и алые. Пальцами он гладит её скулы, снова склоняется и целует, сначала очень легко, невесомо касается, затем надавливает сильнее, заставляя впустить его язык, а когда она делает это, он с шумом вдыхает, поражаясь, как поцелуй вообще может так вскружить голову. Она вкусная после вина, и это всё то разумное, что пока остаётся в его мыслях. И её кожа хранит поразительный аромат. Многие ли женщины так сладко пахнут? У многих ли такой мягкий податливый рот? Леви пытается погладить её язык своим, напирая всё настойчивее, его правая рука уже легла ей на затылок, чтобы поддерживать голову и не давать ей никуда улизнуть, потому что, когда он так терзает её губы, то просто не замечает, как Верена не успевает за ним и пытается увернуться. Когда им обоим нужно восстановить дыхание, Леви отстраняется буквально рывком, чтобы ещё раз взглянуть на неё. Он видит, что её губы влажные, а в потемневших глазах застыло замешательство, и обе её руки, оказывается, всё это время сжимают очень крепко ворот его рубашки. Скорая мысль, что всё это только начало, заставляет тело мгновенно реагировать. К его удивлению, это болезненная реакция, настолько, что немеют пальцы рук, и ощущение такое, словно сердце бьётся о рёбра. Не говоря о тянущей, томной боли в паху — вот, что невыносимо. И это надо скорее прекратить. Будь он прежним собой, будь это прежний жестокий мир, а Верена — кем-то, до кого ему не было дела, он смог бы воззвать к остаткам благородства и холодной сдержанности, за которую так держался. Он бы осознавал каждое действие, возможно, даже не был эгоистом. Но сейчас… Чёрт побери, так хочется всего и сразу! Всю её и сразу. На хрен правила и сдержанность! Она бы стала его любовницей ещё тогда, до этой истории с наследством. Но они решили поиграть в бессмысленную игру, в которой даже правил не было. Два идиота, запертые в рамках недосказанности и обид… Он снова целует её, убирает руку с затылка и пытается, хоть это и неудобно, задрать длинный подол платья выше. Путается в ткани и кружеве, пока в этом влажном поцелуе ещё остаётся хоть что-то невинное, и в конце концов его горячая ладонь ложится Верене на бедро, поглаживает и движется всё выше, но именно в этот момент она вздрагивает, и Леви отстраняется с разочарованием, потому что без тепла её рта всё вдруг кажется неполным. Только теперь, смотря на её побледневшее лицо и блуждающий взгляд, он смутно осознаёт и сам себе усмехается: она не умеет целоваться! Это было неуклюже и мокро, она просто не понимала, куда девать свой язык и что делать с его. А как эти пальцы сжали рубашку у него на груди! Две пуговицы расстегнуты, ворот смят, и хватка такая цепкая, что кажется, отпусти она, и упадёт! Будь он последним гадом, то задал бы какой-нибудь дурацкий неуместный вопрос и всё испортил. Но он не собирается ничего портить, тем более спрашивать. И ей не обязательно притворяться тем, кем она не является. Больше того — ему нужно это именно так, никак иначе. С ума сойти, но эта чёртова камера всё ещё у неё на коленях! Леви хватает её и на ощупь убирает на ближайший столик, вытягивая руку. В приглушённом свете единственной лампы всё кажется рыжеватым, скрытым в ненужных тенях. То, как Верена следит за его действиями, её дыхание и явная растерянность, которую она и не пытается спрятать, ещё больше убеждают Леви: она не знает, что делать, как делать, и это пугает её. Но она хочет узнать так же, как он желает её научить. Он тянется к ней, касается губами её губ, и она уже готова впустить его, но мужчина нарочно скользит ниже, по подбородку, оставляя быстрые поцелуи на коже. Он с шумом вдыхает, когда останавливается у самой шеи, целует местечко под ухом, и это заставляет Верену восторженно вздохнуть. С её губ срывается возглас, и Леви снова целует её, задним умом соображая, что пора избавляться от одежды, иначе далеко это не продвинется. Его жилет и рубашка первые — он торопится, но расстёгивает пуговицы неуклюже, потому что обрубки пальцев правой руки словно нарочно теряют чувствительность и не слушаются. Когда Верена помогает ему стянуть жилет, Леви выпрямляется, желая посмотреть ей в глаза. Она сама хватается за пуговицы рубашки, словно машинально, не соображая, что делает. Леви успевает стянуть одежду с плеч, когда их глаза снова встречаются. И ему заново приходится напоминать себе, что он не последний гад… Так толком не раздевшись, он тянется к ней, прикасаясь руками к её шее, плечам, пояснице и, пока целует, как безумный, как будто времени совсем мало и нужно растерзать её до конца, потому что иначе не успеет, на ощупь находит застёжку платья на спине. Её язык горячий, податливый, и она уже смелее отвечает на поцелуи, а значит на хрен осторожности. Леви думает, что пора бы уже оставить в покое это кресло, поэтому отстраняется от Верены и приподнимается, совершенно забывая про больное колено. Давняя травма отзывается резкой ноющей болью, заставляет его зашипеть сквозь стиснутые челюсти ругательства, и Верена тут же встаёт перед ним, чтобы помочь. Она не успевает ничего сказать, потому что Леви стягивает, наконец, рубашку, хватает Верену за руку и идёт к кровати, несмотря на отголоски боли в колене. На фоне их общего сбитого дыхания, шороха одежды и неловких вздохов девушки, пока с неё торопливо снимают платье, не произносится ни слова. Леви усаживается на край постели и притягивает Верену к себе. На нём только брюки, она же — обнажённая, открытая для него. Леви кладёт руки ей на бёдра и замечает, что она дрожит. Всё это пугает её, и то, как стоически она пытается держать лицо, вызывает у Леви уважение. О, сколько дерьма он повидал в юные годы в борделе! И как жаль, что его память не способна вычёркивать такие сцены из головы, стирать их подчистую. А ведь он был совсем мелким тогда… Она ничего подобного не видела. И не увидит. Он покажет ей, каким прекрасным может быть слияние двух тел, в противовес тому, чему его пытался научить Подземный город и самые мерзкие, самые отвратительные его представители. Пока Леви скользит руками по её талии, выше и выше, Верена следит за ним, затаив дыхание. Выражение её лица одновременно сосредоточенное и напряжённое. Прежде он не видел её такой, но тут и думать нечего — последние несколько нервных недель тяжело ей дались. Она заметно схуднула, и началось это уже давно. Теперь он должен спасать её всеми доступными способами, так что, когда они вернутся в дом, он нагрузит Верену по полной, и ей некогда будет даже думать о прошлом… Нарастающий стук по карнизу за окном возвещает о дожде. Под этот дивный звук Леви выпрямляет спину, тянет Верену за руку, так что она оказывается прямо перед ним, между его разведённых в стороны колен. От его прикосновений по её голому телу мурашки, она волнуется, но старается не показывать этого. Леви подталкивает её к себе и, когда она садится к нему на бёдра, обнимает, поддерживая ладонями спину. Она и отреагировать не успевает, когда он просто утыкается носом между её грудей, нарочито громко вдыхает, затем целует от ключицы до соска, и ещё раз, и ещё, а ей остаётся только ошеломительное ощущение самого первого блаженства. Когда она вздрагивает в его руках, а затем издаёт очаровательный мягкий стон, Леви приходится крепко удержать её за бёдра, чтобы она не ускользала от него. Он не видит её лица, Верена запрокинула голову назад, а он слишком сосредоточен на том, какая на вкус эта нежная горячая кожа, на звуке её голоса — никакой пошлости и вульгарности — и на миг он думает, если бы всегда мог вот так прижиматься щекой к её груди, дышать ею, слушать биение сердца, то, наверное, всё предшествующее этому, вся жестокость и холодность, мысли об одиночестве и саморазрушении — всё это было не напрасно. Когда он сосёт её грудь, сжимая другую правой рукой, Верена изгибает спину, её пальцы зарываются ему в волосы, и Леви снова приходится прижимать её крепче. На мгновение, он готов поклясться, через брюки ощущает, какая она горячая и влажная, и эта мысль будто по вискам его бьёт, отрезвляет, чтобы поднять ненадолго голову. Верена тоже смотрит на него, и от этого потрясённого взгляда он ощущает новый прилив желания. Его правая рука на её груди, изувеченные пальцы на фоне маленького розового соска, и, чёрт знает, почему, но это как последний гвоздь в гроб его разума. Этой же рукой он движется вниз, не отрывая глаз от её лица. Он касается её лона сначала невесомо, совсем немного, при этом упрямо глядя Верене в глаза, и она, словно под гипнозом, до последнего не отворачивается. Наверное, со стороны он пугает, и страшен, как чёрте что, когда так смотрит — шрамы, мутный правый глаз, напряжённый суровый взгляд — но, когда её руки обвивают его шею, Леви на всё плевать. Ещё миг, и его пальцы уже в ней, он чувствует, какая она влажная, буквально истекает от того, что он делает, и больше нет терпения ждать. Он осторожно ласкает её, выдыхая в её шею горячо и часто, когда Верена интуитивно опускается на его руку. С её губ срывается неясный возглас, она дёргается, когда Леви проникает пальцем ещё глубже. Затем он ловит губами её правый сосок, чуть сжимает зубами, и тогда Верена вскрикивает, опускаясь на его бёдра так, что почти толкается на возбуждённую плоть, и Леви едва ли не больно настолько, что в голове мелькает лишь одна туманная мысль: «это уже невозможно!» Он не даёт ей кончить, но заставляет наклониться и поцеловать его, чтобы хоть как-то отвлечь. Убирает руку, вбирая ртом её ошеломлённый вздох, затем толкает на кровать, при этом осторожно поддерживая за талию. Леви приходится встать, опираясь о постель правой ногой, чтобы стянуть с себя брюки. Он старается не смотреть Верене в лицо, и без того предугадывая на нём выражение возбуждения и непонимания. Ничего, она всё поймёт к концу этой ночи. Он не слишком грациозен, когда, наконец, расстёгивает проклятый ремень и едва держится, чтобы не упасть на девушку сверху, потому что, разумеется, всё это не удобно, почти неловко и бесит, если не получается стянуть штанину с первого раза. А когда получается, когда он полностью обнажён перед ней, их взгляды всё же пересекаются, и Леви видит, что она бледна. Она застывает, глядя на него снизу вверх, только губы приоткрыты, а грудь вздымается высоко и часто. Наверное, это сбивает его с толку — собственная внезапная реакция, какое-то ненормальное пульсирующее желание поскорее взять её, потому что иначе это нестерпимо — когда Верена протягивает к нему руку и лишь слегка касается кончиками пальцев его торса, чуть выше линии светлых жёстких волос, Леви понимает, что сам замер на минуту, и только сейчас приходит в себя. Какая-то часть его с опаской принимает происходящее, а другая… «Другой» уже всё равно. И вновь никаких слов, ничего притворно-утешительного. Леви склоняется, стараясь опираться только на здоровое колено, целует Верену, пока её ладонь скользит по его телу вверх, по всем старым ранам, затянутым шрамами. Его член уже колом стоит, упираясь ей в живот, и это тоже почти болезненно и одновременно как накатывающая волнами приторная сладость, если такое возможно. Леви не отстраняется, пока хватает воздуха, и только когда они оба дышат друг другу в рот, словно после долгой пробежки, он выпрямляется и за бёдра тянет Верену ближе. Она понимает, что будет, чего он хочет, и из-за этого её тело напряжено, и где-то на задворках сознания мелькает мысль, что это плохо, ведь она должна принять его так, чтобы было как можно меньше боли. «Сознание» тоже идёт к чёрту, когда он заставляет её согнуть колени и приподнимает её ноги выше. Леви смотрит ей в лицо, когда самым кончиком члена упирается между ног, а Верена громко вздыхает, кусая губу. Сейчас она просто не знает, куда деть руки. Она то стягивает в пальцах простынь по бокам, то пытается сжать груди, но и это не помогает. Наконец, она хватается за простынь над головой, жмурится, и её спина так плавно изгибается, и, наблюдая за ней такой, непривычно беспомощной, изящной, женственной, Леви даже рад, что не погасил лампу. Он сдерживается, чтобы не двигаться резко, но, когда он в ней, наконец, от томительного тянущего ощущения близости — её плоти вокруг него, когда она так сжимается, горячая и узкая — он больше не может ни о чём думать. Верена пытается двигаться, правда, он не понимает, зачем, ведь он и так держит её своих руках. Даже если бы она захотела посопротивляться, из такой хватки ей не выскользнуть. Леви придвигается ближе, тянет её на себя и медленно тонет в каком-то безумном бесстыжем вихре из дрожи и нарастающего напряжения, снять которое можно только одним способом. Он весь взмок и чувствует, как по спине скользит капля пота, одна за другой. Чёлка липнет ко лбу, Леви запрокидывает голову и закрывает глаза. В этот миг Верена не сдерживается и стонет, прерывисто и невнятно, потому что он не останавливается, сильнее насаживая её на себя, чтобы быть ещё глубже, если такое возможно. Он словно сам в это не верит и, хоть один раз, но смотрит на неё. От того, как их тела сливаются на фоне белой простыни, как его член полностью входит в неё, и Верена вскрикивает, кусая собственную руку, пряча лицо в спутанных волосах, у Леви голова кругом идёт. Жаль только он не может нагнуться и взять её сосок в рот, поласкать языком и пальцами, почувствовать мягкость её кожи, вдохнуть её. Не может, иначе придётся отпустить её, прекратить так двигаться и слышать, как их тела ударяются друг о друга на фоне громкого дождя за окном. Когда Верена вновь выгибается и сгибает колени так, что её мышцы сумасшедше сладко сжимают его член внутри, Леви готов с ума сойти от приближающегося оргазма. Пока он мог бормотать самые грязные ругательства и проклятья, чтобы хоть как-то избавиться от этого ощущения кипящей крови в самом его естестве, но в миг освобождения он не произносит ни слова. С губ срывается долгий стон, обрывающийся хрипом так внезапно, что Леви и сам не понимает, слышит ли себя со стороны, или это шумный ливень сливается с ним. Он смотрит вниз, на влажное обнажённое тело перед ним, и ухмыляется про себя, потому что до сих пор не может отпустить её, не хочет покидать её. Разве может быть что-то лучше, чем это чувство? Плавными волнами оно пытается отхлынуть прочь, оставив его тело в одиночестве, но не сразу, потому что он продолжает двигаться, скользить в ней, но уже не так глубоко, и останавливается, когда Верена, наконец, смотрит на него. Её щёки мокрые от слёз, губы тоже, и в тусклом свете лампы они непривычно алые. Леви выдыхает, очень осторожно отстраняясь, но ненадолго, только, чтобы свести её колени вместе и лечь рядом. Он целует Верену, пока гладит пальцами её щёки, пока она не начинает дышать спокойнее, и удивляется, когда она отвечает на поцелуи с гораздо большим энтузиазмом, чем он ожидает. Пальцы словно электричеством пронзает, когда она, не прекращая с таким напором атаковать его губы, берёт его руку и прижимает к своей груди. «Вот, значит, как тебе нравится? — думает он с усмешкой, когда желание мгновенно пронзает его, будто он и не кончал только что. — Ты… маленькая настырная…» Он не успевает наградить её очередным ласковым эпитетом, потому что, когда его рука скользит по её спине и тянется к ягодицам, сжимает их, и пальцы будто случайно касаются её влажного лона сзади, Леви чертыхается и то ли шепчет, то ли рычит напротив её уха, чтобы Верена села на него сверху. И ещё раз, потому что она будто не слышит. Он чувствует, что она колеблется, замерев, поэтому сам подтягивает её на себя. Верена послушно прижимается к нему, пытаясь поцеловать снова, и, пока делает это, пока её горячий язык беснуется у него во рту, Леви помогает ей приподнять бёдра, заодно направляя себя. И он снова в ней, и ему так хорошо, так чертовски сладко, что даже хочется произнести это вслух, чтобы она знала, как это поразительно, как это меняет его, заставляет забыть обо всём, правильно это или нет — плевать! — но вот бы она ощущала то же самое. Вот бы умирала от этого чувства, как и он, чтобы в её мыслях, когда он полностью в ней, длинный и твёрдый, как камень, не оставалось ничего, кроме блаженства. «И только мы, — напоминает Леви его та, «другая» часть, которая обожает быть эгоистичной. — Только мы… никого и ничего больше…» Когда Верена пытается выпрямиться и хныкает, потому что не может, иначе у неё не получается двигаться, ведь это всё ещё больно, некомфортно, не совсем понятно и непривычно, Леви усмехается, но только в восхищении её попытками. Скоро она научится, думает он машинально и сам поднимает её бёдра. Опускает на себя медленно, плавно, чувствуя её внутри, тугую и горячую, и как кровь пульсирует у него в висках от напряжения, потому что, чёрт возьми, но ему слишком нравится входить в неё вот так! Верена приникает к нему, её рваное дыхание на его груди, затем почти у самой шеи, когда её трясёт из-за нарастающего темпа. Леви стискивает челюсти, продолжая толкаться в неё, пока вязкое ощущение оргазма не отзывается в его теле резким всплеском. Это словно бьёт одновременно в голову и пах, и он стонет, выгибая спину, в последний раз дёргая бёдрами так, что Верена вскрикивает и тут же утыкается носом ему в плечо. Как долго они лежат вот так, под шум дождя, восстанавливая дыхание, Леви не знает. Знает только, что ни разу ещё не терял контроль, забыв обо всём, хотя, даже если постарается, то вряд ли вспомнит лица тех женщин, с которыми доводилось вступить в связь. Без обязательств, без интереса. Пустое взаимовыгодное удовлетворение. Он размышляет об этом немного, пока водит рукой по спине девушки, вверх-вниз, и в эти спокойные минуты прошлое кажется ещё дальше, ещё туманнее. Когда Верена поднимает голову, смотрит на него и едва заметно улыбается, Леви ласковым движением отводит спутанные волосы от её лица. Тихим голосом он произносит, что им обоим нужно отдохнуть, и помогает ей улечься удобнее. Затем гасит свет и подбирает с пола одеяло… Когда они вообще успели его скинуть? Верена засыпает на удивление быстро. Никаких вопросов, двусмысленных взглядов или даже пожеланий спокойной ночи. Только её ладонь поверх одеяла у него на груди. Она лежит так близко, что, в конце концов, её горячая щека почти касается его обнажённого плеча, так что Леви наклоняется ближе и засыпает, вдыхая аромат её волос. Как это часто с ним бывало раньше, просыпается он со скверным ощущением, будто вообще не спал. Правда, на этот раз ему есть, чем отвлечься. Какое-то время он просто наблюдает тонкий профиль женщины, за последние месяцы пробудившей его жизнь от летаргического сна так, как он прежде не смог бы себе представить. «Она крепкий орешек, — думает Леви, усмехаясь про себя. — Не представляю, сколько ещё безумного и удивительного от меня скрывается». Извернувшись и прищурив левый глаз, ему удаётся присмотреться к часам на тумбе и понять, что они почти проспали, и опаздывают. Ещё полчаса, и приедет Оньянкопон. Леви прислушивается и вздыхает, поскольку за окнами до сих пор барабанит ливень. Он терпеть не может сырость и грязь на дорогах. Сегодня будет тяжёлый пасмурный день. Верена, спящая у него под боком, на руке, медленно просыпается и с неохотой открывает глаза, когда Леви ерошит её волосы. Наверное, она видит тень недовольства на его лице, и, выдыхая ему в плечо, спрашивает, что не так. Леви бормочет он проклятом дожде, об отвратительной погоде, и тут же чувствует, как её губы растягиваются в улыбке. — Что тебя так развеселило, негодяйка? — спрашивает мужчина, оборачиваясь к ней. — В детстве, когда у господина Форстера в доме жило много-много сирот, одна из младших девочек всё время расстраивалась, если шёл дождь. — Верена тянется, выгибая спину, и Леви чувствует, как её мягкая грудь крепче прижимается к его груди. — Она очень боялась грозы, не любила даже запах мокрой травы. И господин Форстер придумал для дождя историю. Стал называть грозу «она» и говорить, что ей обидно, когда её не любят, прогоняют, ведь ей о стольком хочется рассказать! Леви усмехается, затем обнимает девушку, поглаживая по спине ладонью. — Вот как? Значит, у дождя есть своя история. Верена коротко смеётся и кивает. Открывает глаза и тянется ещё выше, чтобы их с Леви лица были совсем рядом. — Он говорил, что в каждом явлении природы есть скрытые слова. Даже самая маленькая капля дождя может рассказать тебе сказку. Но ты её не слышишь. Просто смахиваешь с рукава и забываешь. А ведь это может быть чья-то прекрасная песня. Улыбаясь, Верена нежно трогает кончиками пальцев его лицо, ведя почти невесомую линию до подбородка, затем к шее. А потом, к удивлению мужчины, внезапно быстро целует в сомкрутые сухие губы. — Вдруг это мелодия, которая зовёт тебя домой? — произносит она тихо. — Сможешь её услышать? С минуту Леви лежит неподвижно, действительно прислушиваясь к беспорядочному шуму дождя за окнами. В распахнутых зелёных глазах напротив себя он замечает озорной огонёк… и сладкое ощущение покоя внезапно заполняет его, накрывает с головой приятной мягкой волной. Ещё немного Леви замирает вот так, принимая это ощущение вместе с тем, что он чувствует к Верене, чем она является для него, как и то, что он знает, он всегда будет чувствовать к ней. Когда он приподнимается на локте, чтобы наклониться и поцеловать её, Верена вздрагивает от неожиданности, потому что его руки ещё крепче прижимают её тело к нему. Она отвечает на поцелуи с той же настойчивостью, ничуть не стесняясь, когда Леви стягивает с них обоих одеяло. Но теперь нет ни безумия, ни звенящей между ними дикой спешки. Когда он входит в неё, то делает это медленно, нежно, чтобы дать ощутить каждую секунду этой невероятной тесноты и жара, и его самого в ней. И он продолжает целовать её, дразнить языком, ласкать её нижнюю губу, прижимаясь так тесно, как только может, чтобы ощущать, как её груди прижаты к нему. Чтобы она чувствовала всё это. Ощущала его даже, когда он не двигается. И это настолько хорошо, настолько сводит с ума, что она не сдерживается и первая издаёт мягкий стон удовольствия, когда всё заканчивается. Леви смотрит на неё в этот миг, и он счастлив, потому что теперь она связана с ним. Он спас её, а она помогла ему. И она будет связана с ним навсегда. И когда стрелки циферблата уже давно отмеряют оставшиеся полчаса, Леви целует Верену в висок, падает на спину и тихо произносит: — Пора вставать. Нужно дать этому дождю шанс и послушать, что он сегодня расскажет. Даже если после этого я возненавижу его ещё больше.