Так будет лучше

Громко хлопнув дверью, Ляхов завалился на кровать. Ему вновь казалось, что он всё испортил своей выходкой: нагрянул к Роберту среди ночи, развёл спектакль, неожиданно его поцеловал, пока тот чуть ли не плакал — и осознание пришло только тогда, когда платиновый блондин был готов разрыдаться навзрыд, а Грише, как оказалось, было невыносимо смотреть на его слёзы, особенно понимая, что именно он виноват является причиной возникновения их в светлых и ясных глазах. Гриша понимал, насколько больно он сделал Берту, снова совершил ошибку, снова сделал что-то не так, и, растерявшись и ничего не объяснив, просто ушёл. В голове рождалось слишком много мыслей, разных и пугающих исходов после произошедшего, мыслей, вызывающих давящее чувство на всю грудную клетку и находящиеся в ней органы, сжимающее, будто бы тисками — мысли его измотали, вскоре он провалился в глубокий сон. Гриша проснулся от бесконечных телефонных уведомлений, и, протерев глаза, он взял в руки смартфон. @soda_luv — Гришань, ты где? Уже два часа дня, все собрались, только тебя ждём. Ответь пожалуйста. Что вчера произошло? @_mayot_ — Старый, ты где? Спишь ещё что-ли? Он написал, что сегодня не явится, сделал привычные дела и даже не попытался поесть, так как голода совсем не было, лишь тягостное чувство, напоминавшее то, что он чувствовал этой ночью, наполняло его затуманенное сознание. А ночью ему снился сон, где Берт утыкается ему в плечо и заливается слезами, обнимая и моля не делать ему больно, так самозабвенно и отчаянно, что Гриша мечтать поскорее вырваться и спрятаться от всего этого, — но он не может, ноги леденеют и блокируют любое движение. Сон, дурацкий сон. Гриша прекрасно понимает, что его подсознание даёт ему знать о том, что нельзя опять доводить Роберта до слез, он слишком сильно натерпелся, его выходок и бесконечного пользования ради какой-то отдушины, может, типичного расслабления. Гриша знал и понимал, что намутил воды, но Роберт простит, он слепой, он слишком любит. И где-то на самых границах своего понимания, он осознает, что платиновый ему тоже не безразличен, он тоже питает чувства к своему другу, конечно, не такие сильные, но чувства, о которых уже слишком поздно говорить — предательски испорченная тема, потому что он знает, что так и есть, теперь знает. Пришло сообщение. Гриша подскочил сразу же, увидев имя отправителя. @platina300 — Гриш, я понимаю, тебе плохо и ты думаешь, что сделал что-то не то по отношению ко мне, и я понимаю все, что творится у тебя в голове, приму тебя совершенно любого, если ты меня любишь хотя-бы на долю. Я всегда дома. Заходи, когда все обдумаешь. — Наивный дурак, конечно же я приду, — прошептал Гриша, улыбаясь в телефон, и, вскочив с кровати, стал собираться. Ничего нового по пути не случилось. К семи часам он стоял на пороге перед соответствующей дверью, стучит, и Роберт вновь открывает ему быстро, запускает его внутрь, не проронив ни единого слова, заглядывает на макушку, опускает глаза на застывшего в дверях Ляхова — на него, дававшего ему надежду всё это время, и на него, безбожно её отбиравшего. Берт было открыл рот, но брюнет его перебил: — Люблю тебя, правда люблю, сильно. Прости меня, я был ублюдком по отношению к тебе, наговорил херни тогда, потому что просто не смог принять себя, я правда хочу быть с тобой, Берт. До жути наивный. До жути чувственный, что даже сейчас не смог сдержать слёзы. Гриша заключил его в объятья, и тот охотно сомкнул руки в замок за спиной брюнета прижимаясь к груди, словно с намерением быть ещё ближе. И Гриша же первый расторг объятия, нежно целуя Берта в губы, запуская руку в платиновые локоны. — На этот раз не сделай мне больно, хорошо? — попросил тихо Берт и взял Гришу за руку, на что тот кивнул в знак согласия, скидывая куртку и кроссовки, а после повёл младшего в спальню. Гриша положил ладони дрогнувшие плечи и медленно опустил парня на край постели, провел пальцами от шеи до макушки и отошёл к окну, задернув махом шторы, и поспешил вернуться, встать перед Робертом и опереться коленкой на пространство между его ног, легко надавить на грудь, тем самым опуская его тело на мягкое покрывало, вмиг налегая сверху. Он принялся расцеловывать шею младшего, игриво кусая молочную кожу и зализывая участок укуса языком, всеми силами пытаясь выдавить подобие стона, но взамен получая сдавленный всхлип и сомкнутые пальцы на своих волосах — это тоже ничего, неплохо для начала. После Гриша залез под футболку Роберта с головой, смакуя соски и целуя впалый живот, сжимая пальцами рёбра до красных отметин, сопротивляясь Берту, пытавшемуся добраться до его губ и вытянуть того из-под футболки — наконец спустя некоторое время он догадался её с себя стянуть, закусил губу до крови и потянул брюнета на себя, цепляясь за шею и припадая к встречным губам, блуждая языком по рту и свободной секундой причмокивая. Мгновением спустя с Роберта слетели оставшиеся вещи, выставляя его полностью обнажённым, развалившемуся на постели и бесконечно передвигающегося с одной стороны на другую, но ровно до того момента, пока на его живот не ложится знакомая ладонь, и три пальца по очереди становятся влажными пол воздействием его собственной слюны. Роберт откидывает голову назад, предугадывая дальнейшие действия, и оказывается полностью прав, когда снизу появляется дискомфорт, напрочь разбивая прежние приятные ощущения, конечно, не такой сильный, какой был в первые разы, но все равно немного болезненный и жутко неприятный, словно удар под дых. Пальцы впиваются в ткань, глаза закатываются, отрицательные чувства смещаются на нечто прохладное, освежающее сознание, пускающее тепло по всему телу, от головы до ног. Гриша вынуждает слизать всю влажность со своих пальцев, а затем входит с прерываниями, глухо простонав себе под нос. — Веришь мне? — спросил брюнет, заглядывая в глаза Берта и навис над ним, размеренно двигаясь вперёд-назад. — Веришь, что я люблю тебя? Роберт безмолвно закивал, с некой лихорадочностью, потому что был способен лишь на нечленораздельные мычания и звуки. Вдалбливая платинового в кровать, на лбу старшего выступили капли пота, которые он между делом смахивал и утыкался лбом в чужой подбородок, даже не пытался сбавить темп и дать Роберту передохнуть, — но ему, кажется, никакой отдых был и не нужен. Он весь покраснел, взъерошился и забился в дыхании. На конец Гриша кончил ему на живот и свалился рядом. — Я не помню, извинялся ли за себя. — Я тоже нихуя сейчас не помню, мать твою, Гриша.