Растворяю своё сердце тебе в чай.

Серёжа честно сам не замечает, как влюбился. Как плавится, когда слышит его голос, как ноги вмиг становятся ватными, стоит Диме что - нибудь сказать, как ждёт от него сообщения или звонка и как взволнованно дышит, отвечая ему. Не замечает, как чувства съедают изнутри, не замечает, насколько сильно влюбился, не замечает, как его накрывает с головой. Ему всего двадцать три, это его первая серьёзная влюблённость. В человека, который старше, в человека, который опытней, в человека, который того же пола, как и сам Горошко. Просто не замечает и ныряет в этот омут, плюёт на всё, потому что ему просто хорошо. И это для него главное. Он плавится от касаний. Случайных, специальных, ему всё равно, он просто плавится. Плавится, когда Дима касается его руки, переплетает пальцы, аккуратно гладит, касается губами. Плавится от нежных, мягких поцелуев, едва скользящих по губам лёгкими бабочками. Плавится от аккуратных поглаживаний по талии, от рук, лезущих под футболку, но не пошло, а лишь с целью быть ближе, ощущать лучше. Плавится от наглых, жадных поцелуев, от языка, горячо скользящего во рту, от пылающих огнём Диминых губ, скользящих по шее, прикусывающих кадык. Плавится, когда чувствует наглые прикосновения на теле, когда ощущает руки, скользящие от талии к бёдрам, сжимающие ягодицы. Плавится, плавится, плавится. Плюёт на то, что у Димы жена и маленькая дочь. Он забывает это, когда Дима, несмотря ни на что, посреди ночи срывается и едет к нему в Питер. Он забывает про это, когда ощущает себя в крепких Диминых объятиях, развалившись на диване и смотря очередной глупый фильм, даже не запоминает его название, главное, что он с Димой, а Дима с ним. Забывает про это, когда Чеботарёв грубо, резко втрахивает его в кровать, вырывает хриплые стоны, заставляет терять голос и разум. Забывает, когда Дима мягко и ласково гладит его по волосам и целует в висок, тихо шепча «Я люблю тебя». И он тоже любит. Он знает, что фанаты о чём-то догадываются. Якобы случайные касания, переглядки, улыбки, нежные и едва ли заметные, но от фанатов не укрываются такие казалось бы мелочи. Да и опять же, плевать он хотел. Он любит, и это главное. Он замечает все фанатские рисунки, все фанатские невероятно талантливые фотошопы, фанфики, другое творчество. И лайкает, лайкает, лайкает. Потому что не стесняется своих чувств. Возможно, фанаты никогда даже не узнают, что все догадки - чистой воды правда. Что все лайки от Серёжи, а иногда даже и от Димы - почти официальное подтверждение, а не просто желание сделать приятное людям, так сильно их любящим. Почти подтверждение. Почти официальное. Когда Серёже грустно, Дима всегда рядом. Обнимает, прижимает к себе, гладит по голове, запускает пальцы в отросшие после съёмок волосы. Серёжа доверчиво жмётся ближе, утыкается Диме в грудь, чувствует размеренное, спокойное биение его сердца и сам успокаивается. Дима действует словно успокоительное: когда он рядом, успокаиваешься моментально. Успокаиваешься в крепких объятиях, тихом шёпоте слов любви на ухо, скользящих по виску и щеке мягких поцелуях, останавливающихся на губах, но не задерживающихся там надолго, лишь на чуть - чуть оставляющих там мягкие следы, фантомные ощущения которых не покидают ещё долго, а Серёжа и не против, на самом деле. Серёжа влюблён. Сильно, крепко и безоговорочно влюблён. Беспокойство накрывает, когда Дима всё чаще отказывается от встреч, всё чаще сбрасывает звонки, всё реже отвечает на смс. Когда находит поводы не пересекаться на встречах, когда старается сесть как можно дальше, когда отказывается серьёзно поговорить и избегает Серёжу, словно не замечая всей его боли, всей Серёжиной любви, верности и преданности, ощущения предательства, которое теперь не отпускает Серёжу нигде. Словно не ощущает витающее в воздухе Серёжино одиночество. Словно не замечает Серёжиного грустного, потрёпанного вида, уставшего, севшего голоса, не замечает грусти в его некогда ярких, горящих пламенем влюблённости и окрылённости, свободы, глаз. Не замечает или старается делать вид. И добивает Серёжу окончательно. Серёжа выкуривает уже третью сигарету подряд, стряхивает пепел в подставленную пепельницу, когда вдруг вздрагивает от вибрации телефона. Смотрит на экран, видит родное «Дима» на экране и берёт трубку, делая затяжку. -Чего хотел? - ни «привет», ни «здравствуй». С порога, грубо, до боли обиженно. Запрокидывая голову к потолку, выдыхает дым, ожидая ответа. -И тебе здравствуй, Серёжа, - Горошко закатывает глаза, тушит сигарету и заходит в комнату, закрывает балконную дверь с громким хлопком. Сотни язвительных фраз вертятся на языке, желают сорваться, но Серёжа себя сдерживает и лишь сквозь сжатые зубы повторяет. -Чего ты хочешь? -Поговорить, Серый, - Серёжа буквально видит, как на том конце провода Дима зажимает переносицу пальцами и трёт. Всегда так делает, когда задумчив. Он так хорошо его знает. -Хорошо. Говори, я внимательно тебя слушаю, - Дима даже не удивляется детскому тону Серёжиного голоса. -Серёжа, пожалуйста. Ты же знаешь, я не хотел и не хочу тебя задеть. Я видел, как тебе тяжело, Серёж, я видел. Прости меня, но я не мог ничего сделать, - Серёжа задыхается от злости, от обиды, от негодования. -Ты мог подойти! Ты мог поговорить со мной! Мы бы могли всё обсудить, и всё было бы хорошо, всё было бы как раньше, Дим! Но ты решил избегать меня, тебе именно это показалось лучшим решением, Дим. -У меня семья, Серёж, - тихо говорит Дима, и Серёжа чувствует ломающую слабость в теле. Семья. Он был всего лишь любовником. Он был тем, кого обычно в обществе называют «разлучником», «разбивателем семей». Серёжа задыхается, но уже от боли, ярко пронизывающей тело. Задыхается от слёз, задыхается от чувств, его охвативших. Дрожащими руками сбрасывает звонок, закрывает рот руками и содрогается в беззвучных рыданиях. Он его так любил. Он был готов ради него на всё: пройти огонь, воду и медные трубы, пройти сквозь моря и океаны, он был готов быть рядом всегда, всю жизнь быть бок о бок с этим человеком, ставшим для него буквально всем, но на деле оказался лишь любовником. Глотает слёзы, остаётся сидеть на полу, спиной облокачивается на диван, запускает руки в волосы, которые так и хочется отстричь, лишь бы не ощущать фантомные Димины прикосновения. Эмоционально выгорает, не остаётся сил ни на что. Пустым взглядом смотрит в стену, не замечает ничего вокруг себя. Хочет исчезнуть, хочет не чувствовать эту тупую боль внутри, хочет просто ничего не чувствовать. Но эта боль пожирает, разъедает всё, не оставляет за собой ничего хорошего, лишь заставляет чувствовать себя всё ещё живым. А Дима, поцеловав дочь в лоб, вновь срывается в Питер.