Раскат грома над маковым полем

      Пробуждение было вполне приятным, чем за последние несколько дней. Тепло ленивой истомой разливалось по всему телу, из-за чего конечности казались тяжелыми, прям таки свинцовыми. Солнечный зайчик так назойливо бил по глазам, заставляя меня морщиться во сне, искать защиту под одеялом, поскольку подушки рядом не оказалось. Сознание медленно, как загружающаяся программа, пробуждалось, и вскоре я поняла, что лежала на диване, накрытая пледом. Приподнявшись на локтях, поняла, что лежала одна. Я совершенно точно помнила, что отрубилась на полу рядом с диваном, а не на нем. Значит, Громский оклемался и переложил меня, а затем бережно укрыл пледом, который я принесла специально для него со второго этажа. Рядом нигде не было часов, но по ярко светящемуся солнцу, что так назойливо проникало в квартиру сквозь панорамные окна, понимала, что уже перевалило за полдень. Вставать как-то совсем не хотелось. Непреодолимая слабость, из-за которой я чувствовала себя, как разбитое корыто, приковывала меня к дивану, а плед, казалось, давил своим неподъемным весом. Несомненно, это все из-за потраченных нервов. Со стороны кухонного островка послышался шум воды и звон посуды, что весьма сильно побудили меня к пробуждению. Неужели Максим остался в квартире, а не снова сбежал? Заинтересованная, поднялась, закутавшись в плед, и побрела на звуки. Действительно, Максим Громский сидел на своей кухне, прямо на барном стуле, потягивал кофе и, конечно же, курил. Весьма сильно растрепанный, бледноватый, помятый, судя по всему, переживал сильнейшее похмелье. Он, видимо, даже не переодевался, а остался только в джинсах, которые вчера я с него снять не смогла. Мое внимание тут же привлек букет роз, что стоял на столе в новой вазе. Сама композиция из цветов обеднела на несколько бутонов, отчего в вазе оставалось всего три, видимо те, что пережили злосчастную ночь на полу. Я не осталась незамеченной, да и не стремилась подкрадываться к мужчине. Макс тут же обернулся, услышав, как я шлепала по полу босыми ногами и, все еще укутанная в плед, подошла к графину с водой, дабы налить себе в стакан и попить. — Привет, — хрипло поздоровался мужчина. — Привет, — сухо отозвалась я, пока что избегая прямого взгляда в его сторону. — Где пропадал? Дико неудобно было держать плед на плечах и одновременно наливать себе воду, поэтому позволила тому соскользнуть на пол. На мне была обычная пижама в светло-голубом тоне, но я не пряталась, почему-то, мне было немного холодно, несмотря на то, что за окном температура превышала тридцать градусов тепла. — Знаю, что повел себя, как последний мудак, но мне нужно было время, чтобы разобраться в одном деле, — голос Громского не то, что хрипел, а прям-таки скрипел, как несмазанная дверь, и я невольно кинула в его сторону взгляд. — Ну и как? Разобрался? — сделав пару мелких глотков, чтобы смочить горло, удостоверилась я. — Может, тебе еще время нужно? Иди, не стесняйся. Я тут как-нибудь сама справлюсь! Поставила стакан на столешницу слишком громко и резко, даже на секунду испугалась, что он разобьется прямо в моей руке, но тот лишь звякнул, а часть воды расплескалась. Я с секунду смотрела на стекающие капли, что падали на пол, прежде, чем сообразила, что, в общем-то, это нужно вытереть. — Не надо, — я дернулась в сторону, заметив, что Максим поднялся с места и приблизился. Но отступать мне, как оказалось, некуда: позади был холодильник. — Не трогай меня, прошу. Не сейчас. — Ярослава, — он стоял в паре шагов от меня, непозволительно близко, но я нутром ощущала, что в то же время чертовски далеко. — Давай поговорим, спокойно. Ладно, детка? Просто разговор. — Какой, к черту, разговор, ты, эгоист?! — я всплеснула руками, все-таки задела рукой этот несчастный стакан, и тот отлетел в сторону, разбился о пол. Я не обратила внимания, а вот Максим проследил за ним, болезненно сощурился от звона, сжал челюсти. — Поговорить со мной хочешь? Давай! Поговорим сначала о том, что ты решил заделать мне ребенка, не спросив меня об этом? Нужен ли мне этот ребенок? Хочу ли? Или поговорим о том, что ты просто бросил меня? Уехал, исчез, пропал? Не отвечал на звонки и сообщения, потому что тебе что? Время нужно было?! Хорошо, пожалуйста. Но давай уточним момент: это я истекала кровью, и выкидыш случился у меня! Ты просто не имел права так поступать со мной, Максим. Я выдохлась, по настоящему, что тут же пожалела о том, что стакан разбился, ибо мне очень сильно нужно было сделать пару глотков воды. Дыхание сбилось, внутри все перевернулось, то спокойное, практически идеальное состояние, в котором я пребывала спросонья минуты две назад, рассеялось. Казалось там, где сейчас у меня билось сердце, завелся самый настоящий дизельный двигатель, из-за которого бешенная вибрация распространялась по всему телу. Сдув прядь с лица, просто рванула вперед, но забыла про дурацкий плед, который теперь валялся под ногами, запнулась об него, но, к счастью или нет, Максим вовремя подхватил меня, позволив сохранить равновесие. Этого вполне хватило, просто его прикосновения, снова оказаться в сильных, крепких руках, которые ни раз уже защищали, спасали меня. Просто объятия, по которым, оказывается, я истосковалась так, если бы не ела несколько дней подряд. Максим, казалось, и сам надломился, я почувствовала его порыв прижать меня сильнее, но словно бы, побоялся, осекся, благодаря чему я смогла высвободиться и отойти на несколько шагов. Довольно нервно вцепилась пальцами в свои же волосы, что за ночь выбились из хвоста, и теперь непослушными локонами рассыпались по плечам и спине. — Яра, — донеслось мне в спину, — ты можешь винить меня во всем, имеешь полное право. Но не смей думать, что с моей стороны это был опрометчивый поступок. Да, я хотел этого ребенка и был уверен, что ты разделяешь это стремление со мной. — Ты серьезно?.. — осевшим голосом выдохнула я, все еще не оборачиваясь на мужчину. — В таких вещах нельзя быть уверенным, Максим! Как минимум, о таком нужно разговаривать! Слышишь?! — встав к нему вполоборота, не смогла сдержать подступающих слез. — Зачем тебе это дитя, зачем? Вокруг нас происходит столько страшных вещей, Максим, и ты представляешь, какая это ответственности? Да и чему я могла бы научить этого ребенка? Передала бы ему только все свои психологические расстройства… Чему бы научил ты его? Убивать?.. Последние слова сорвались слишком резко, обвиняюще, так, если бы я просто метнула нож прямо в грудь Максима. Да и выглядел он именно так, пораженный, уязвимый, оскорбленный… Желваки на челюсти тут же заиграли, взгляд стал куда жестче, холоднее стали, в радужке заплясали молнии, в его грозовом взгляде понемногу занимался шторм. Я понимала, насколько это ужасно прозвучало, но в моей голове все было именно так: я не видела нас в роли родителей. Пока что, на данном этапе, ни я, ни Максим ничего путного ребенку дать бы не смогли. Я очень надеялась, что он поймет меня, услышит то, что я пыталась до него донести, а не закроется из-за очередной обиды, боли, не убежит, как он пристрастился делать в последнее время. Громский намеревался что-то сказать, но у меня появилось острое желание перебить его, поставить, так сказать, на место: — И, раз уж на то пошло, Максим, — я сделала пару уверенных шагов к нему навстречу, — то как ты будешь воспитывать ребенка? Тоже пропадать на дни, недели, потом напиваться из-за любой проблемы? Так ты себе это представляешь, отцовство?! Нет, милый, это не так работает. Больше не прокатит. Повзрослей для начала сам, а потом уже задумывайся о детях. — Все сказала? — перехватив мою кисть, которой указывала на него, жестко выплюнул он. Громский смерил меня холодным, как старая могила, взглядом, буквально остужая весь мой пыл. Я слабо дернула руку, но он не собирался ее выпускать. — Все? — Все! — В одном ты права: повзрослеть придется не только мне. Стой, теперь я скажу пару слов. Посмотри на меня, Ярослава, — Максим сильнее притянул меня к себе, побуждая взглянуть прямо в морозный взгляд, который так безошибочно колол напрямик в сердце. — Хорошо, я признаю свои вину: нужно было поговорить с тобой, прежде, чем принимать такое решение. Согласен, сглупил. То, что меня не было — другой разговор, но ты права: бросать тебя я тоже не должен был. Но, видимо, в одном мы с тобой похожи, — он гадко так усмехнулся, кладя руку мне на поясницу, побуждая прижаться к нему еще теснее. — Не навещать близкого человека, пока тот в тяжелом положении. Ну, знаешь, ранен пулевым, к примеру. — Ты сейчас решил меня в этом обвинить? — ахнула я, упершись свободной рукой ему в грудину, чтобы хоть немного отдалиться. — Я тебя сейчас ни в чем не обвиняю, только подчеркиваю то, как мы похожи, малышка. — А если я подчеркну сейчас твое знакомство с Анной, о котором мне ничего не известно? М? — Тут скрывать нечего: на одном из вечеров у Озерского, девочка сама изъявила желание залезть ко мне в штаны, надеясь, стать частью моего гарема. Я ей ничего не обещал, но от активных действий с ее стороны отказываться не стал. С того раза больше никогда ее не видел, и даже не вспомнил, если бы она сама и не напомнила в больнице, — просто пожал он плечами, а затем оскалился так, буквально по-волчьи, нагоняя на меня мерзких мурашек. — Начинаешь вести себя, как ревнивая жена. Знаешь, это возбуждает. — Не переводи тему. И отпусти меня! — видимо, я была чересчур убедительной, поскольку Максим все же ослабил хватку, и я смогла высвободиться. — Просто объясни мне, где ты был? Почему нельзя было хотя бы на сообщение ответить? Почему я должна была изводить себя, не зная жив ли ты? Почему ты такой эгоист?.. Я шмыгнула носом, смаргивая пару слезинок. Черт с ним, с этим выкидышем, Громский признал свою вину, а, значит, вполне понимал все, осознал, что натворил. И его отсутствие я могла бы спихнуть на то, что мужчине просто напросто было стыдно, но нет. Здесь явно было что-то другое, нечто такое, из-за чего он даже на звонки не отвечал, и не позволял себя найти Роме. — Искал оставшихся шестерок Козлова, хотел отомстить. Вырезать их, как собак последних за то, что сделали с тобой. Рыскал повсюду, одержимый только этим. А не отвечал тебе, потому что… Потому что боялся просто, Яра. Знаешь, я словно вернулся в то время, когда отца убили: ощутил себя таким же беспомощным, как и семь лет назад. Только не сразу вспомнил, что месть все равно ничего не дает. За отца я давно омыл руки кровью, легче не стало ни тогда, ни сейчас. Пришло смирение со временем, а, когда тебя увидел в крови… Потерял себя, покой, сон. Мне просто нужно было действовать, чтобы не свихнуться, — вся та напускная, защитная реакция в виде ухмылок и стеклянных глаз спала, обнажая мне Максима Громского, именного того юношу, что лишился отца, вовсе не готовый к такой потере. И до сих пор не знающий, как жить дальше. — И знаешь, да, ты права. Кроме, как убивать, я бы ничему не смог научить ребенка. Отец учил меня, и я должен буду передать ремесло наследнику. Я не знала, что сказать. Из меня, как будто, все силы просто взяли и высосали, буквально пылесосом прошлись по изнанке, внутренностям. Руки безвольно повисли вдоль тела, я даже влагу с лица не могла убрать, потому что не хватало энергии. Я хотела откровенности от Максима, хотела, чтобы он был со мной открыт и честен, но я не думала о том, насколько мне будет тяжело все это принимать, переваривать, впитывать в себя. Все же, не зря он не хотел делиться этим, потому что, я уверена знал, что я не справлюсь. Не справлюсь с той тьмой, которую он ежедневно несет в себе, заглушает, подавляет, но все равно она остается где-то в самой глубине, под коркой, а иногда и вырывается наружу. — И что… что ты сделал? — прошептала я. — Ничего, — пожал он плечами. Я слабо кивнула, показывая ему, что верю. Верю, что он не догнал тех бедняг и не вырезал их, как скот. И мне казалось, соври бы мужчина, я бы точно поняла. — Скажи мне лучше, от кого цветы? — Морозов приходил, — выдохнула я, проводя рукой по лицу. — Максим, я не хочу сейчас об этом говорить. Если ты не против, я пойду посплю, а вечером поеду в больницу к Нэлли. Громский не стал возражать, кивнул на мой манер, провожая взглядом, пока я поднималась наверх. Я обернулась, когда уже стояла на последней ступени, надеялась, что он поймет, прочитает по глазам, уловит сигнал и пойдет следом. Но к тому моменту его силуэт скрылся в сторону ванной, а когда я уже засыпала, услышала, как захлопнулась входная дверь. Он снова ушел.

***

      Голова гудела, просто исходила каким-то звоном, что так отчетливо слышался в висках. Похмелье было адским, таким, словно вчера Максим пил не водку с коньяком, а просто заливал в себя бензин вперемешку с этиловым спиртом. И сейчас бы ему быть дома, с Ярославой, похмеляться холодным пивом и просто лежать с девушкой в обнимку. Но он не мог. Теперь, когда долголетний пазл, затянувшийся на долгие семь лет, начал складываться в его голове, Громский не мог бездействовать. Отец, Влад Громский, всю жизнь вел сотрудничество с полицией, фактически работал на службы, а потом пал от пули. Громский давно понял, что его отца просто убрали, потому что, пускай, сотрудничество с главой клана наемников было и весьма удобным, но в то же время и опасным. По сути, главного криминального авторитета страны на те года устранили, а затем, как успел подметить Максим, определенные чины пошли вверх по карьерной лестнице. Как Морозов, например. И ладно, Макс спустил бы этот факт на тормозах, поскольку лет пять назад уже поквитался с теми, кто так или иначе были связаны с подставой, в которой снайпер подстрелил Влада Громского. Как и убийство главы клана попало тогда в СМИ с громким заголовком, так и бесчинства Громского младшего тоже засветились в новостях, только ни имен, ни фотографий. Те, кто понимали, в чем дело, знали, что наследник клана вполне мог явиться и по их душу, но Максим специально оттягивал момент, медленно, филигранно вырезая одного за другим, а самых, так сказать, причастных, оставлял на потом. Но не для того, чтобы отправить на тот свет, а — как любил говорить отец: «Взять на крючок.» Так и вышло, что сначала несколько мелких чиновников, которые за время успели стать крупными депутатами, а среди них и оказался Сергей Николаевич Морозов, за столь короткий срок дослужившийся до майора. Интересно, как ему удалось? Морозов, в отличии от других, не побрезговал воспользоваться услугами Максима, отчего некоторые старые полковники почили в мир иной раньше срока. Впрочем, Морозов сделал все точно так же, как и тогда: заключил сделку с Громским старшим. И даже это не стало столь острой причиной явиться прямо домой к Морозову, бесцеремонно переступить порог богатого дома, напугав прислугу, спровоцировать охрану. Морозов сунулся на территорию Максима, просто нагло заявился к нему домой, улучив момент того, что Ярослава была одна. Оставил эти чертовы розы, с явным расчетом на то, что по возвращению Громский обязательно обратит на них внимание. Старый пес действовал слишком нагло, явно затеяв какую-то нечистую игру. И Макс прекрасно понимал, что не было бы этого всего, будь он рядом с Ярой, но разорваться надвое Максим тоже не мог. Если он будет просто бездействовать, сидеть около девушки целыми днями напролет, пылинки с нее сдувать, от этого толка точно никого не будет, и защитить ее он тоже не сможет. Приходилось жертвовать этими минутами с ней, с Ярославой, ее доверием и нервами, только для того, чтобы собственноручно двигать механизмы, предпринимать меры, просчитывать шаги, чтобы, в конечном итоге, оказаться на десять, а то и на двадцать впереди. Отец о подобном тоже говорил, еще в детстве, когда Максима интересовали только гулянки и доступные девочки. Влад предупреждал, что придется однажды разрывать между семьей и делами, потому что, зачастую, чтобы обеспечить безопасность близким, придется, наоборот, отстраниться от них. «Но себя ты защитить не смог», — промелькнуло в голове у Максима, пока он шел за пожилой горничной наверх, прямо в кабинет Морозова. Дом с момента банкета ничуть не изменился, разве что, стал чище и каким-то пустым без гостей. Действительно, думал Громский, столь большое поместье прям-таки просило большую семью. А потом с горечью вспоминал свое семейное гнездо, огромный готический дом, который теперь пустовал, а прислуга то и дело стирала пыль с мебели, на которой никто более не сидел. А ведь его семья была большой, пока не разрушилась. Возможно, отсюда и пошло маниакальное желание построить новую, с Ярославой. Насколько Максим знал, Сергей Николаевич был женат, но его супругу ни разу не видел. Вроде бы она, с дочерьми находилась где-то за границей. И еще была версия, что старый майор, на самом деле, вдовец уже как лет двадцать, а дети его оставили, уехав в теплые края. Громский не вдавался в подробности, ведь наличие или отсутствие семьи Морозова никак не могло повлиять на принятое решение. — Господин, — проскрипела старческим голосом прислуга, входя в кабинет майора. — К вам гость, Максим Громский. — Мне уже доложили, — отмахнулся Морозов, сидя за письменным столом. — Проходи, Максимка! Сергей Николаевич был при параде, одет в форму со всеми наградами, словно действительно собирался на какое-то важное мероприятие. Майор сам по себе напоминал медведя телосложением, поэтому Максим крайне удивлялся, как смогли пошить нечто подобное для Морозова. Кабинет был обставлен вполне со вкусом, видно было, что Сергей Николаевич любил роскошь и порядок. Один его дубовый стол мог похвастаться резными ножками из золота, а столешница небольшими барельефами, находящимися под стеклом. Громский принял приглашение и даже позволил себе куда больше, плюхнувшись на диван из красной кожи, а потом, — чего ему стесняться, — закинул ноги на кофейный столик из черного дерева. — Ага, — прищурился майор. — Ну, чувствуй себя, как дома. Чего пришел-то? Без приглашения? — Можно подумать, тебе оно больно нужно было, когда к Яре наведывался, — решив не тянуть резину, перешел сразу к делу Громский. — Я лишь проведывал девушку после инцидента. Это ведь у меня дома произошло, — парировал Морозов, доставая портсигар, жестом приглашая угоститься и Максима, но тот отказался. — Ревность заиграла, Максимка? — Я вот не пойму: ты намеренно идиота строишь из себя или что? Оставь девушку в покое, Серый. Во-первых, ты женат. Во-вторых, в отцы ей годишься. — В-третьих будет? — с ярким пренебрежением усмехнулся Сергей Николаевич, закуривая сигару. Громский поднялся, приблизился к столу и, уперевшись в столешницу кулаками, слегка наклонился вперед. — Будет, — казалось, температура в кабинете упала на несколько градусов. Морозов мог сколько угодно посмеиваться над Максимом из-за возраста и слишком раздутого самомнения, но одного он отрицать не мог: мальчишка был сыном своего отца, и в такие моменты, казалось, что сам Влад Громский вернулся из преисподней и смотрел на него в упор. — Если приблизишься к ней еще хоть раз, умрешь раньше, чем коснешься пола, майор. Угроза подействовала сильнее, чем ожидалось. Морозов, который уже успел хорошенько затянуться, буквально застыл, забыв, что дым необходимо выпускать. Наконец, когда градус напряжение немного спал, а Максим отошел на пару шагов назад, майор взорвался: хватанул кулаком по столу так, что опрокинул органайзер с ручками и прочими принадлежностями, а потом сильно закашлялся, отчего дым повалил у него чуть ли не из ушей. — Т-ты… кха-ха… какого черта?! — покрасневшее лицо Сергея Николаевича, казалось, буквально могло взорваться. — Лишь напоминаю тебе, Сережа, кем являюсь. И что долги неплохо возвращать, знаешь, за оказанные услуги, — Громский подошел к открытому окну и, достав свою пачку сигарет, закурил. — Ты пришел в мой дом, сосунок, и смеешь еще мне угрожать?! Условия ставить?! — Морозов снова хватанул по столешнице, но уже ладонью, а затем аж привстал со стула. — Да я тебя на пожизненное могу отправить, ты, убийца! Тебе просто повезло, что в стране временно отменены смертные казни, ибо таких, как ты, да и подобных тебе, вздергивать на пеньковом галстуке положено! — А что же делать с такими, как ты? И подобными тебе? — как обычно бывало в такие моменты, Максим Громский сохранял маску спокойствия и ледяного безразличия. Его лицо становилось каменным, неживым, а глаза остекленели, превращаясь в две льдинки. — С таким ублюдком, который действует чужими руками? Заказывает своего старого начальника только ради того, чтобы занять его место? Или подставляет человека, который всю жизнь положил на то, чтобы жить в мире, сотрудничать с таким дерьмом, как ты? И подобным тебе? — Человек? — прочистив горло, уже более сдержанно хмыкнул майор. — Влад Громский не был человеком, Максимка. Он для тебя, быть может, как отец, был хорошим. Может быть, даже героем. На деле же — хуже упыря. За деньги мог и тебя прихлопнуть, если бы потребовалось. Не было сотрудничества, не было, Максимка. Были взаимовыгодные условия, которые в какой-то моменте твоему бате не понравились, да он и взбрыкнул, а мы его, — хлоп! — и все. Приструнили. Хе-хе… Внутри все закипело, заклокотало так, если бы после долгого сна проснулся сам Везувий, только вот на лице Громского не отразилось ничего. Он лишь слегка прищурился, как будто рана, успевшая уже затянуться, снова дала о себе знать болезненным импульсом. Он гадко, даже паскудно так хмыкнул, стряхивая пепел за окно, куда-то на парапет. Дым тонкой струей, как заколдованный змей, медленно тянулся к потолку, исчезая где-то на полпути. — Ты можешь тявкать все, что угодно, но тебя там не было. Ты тогда был лишь шестеркой — принеси-подай. Те, кто, как ты выразился, «хлопнули» отца, давно в земле лежат. Не без моей помощи, — Макс дернул плечом, ему на секунду показалось, что кто-то своей призрачной рукой коснулся его, в попытке от чего-то отговорить. — Не об этом речь, Сережа. Я пришел по делу, и ты мне поможешь. — С чего бы это мне тебе помогать, м, сосунок? Максимка, ты забываешься. Ты находишь в доме майора полиции, ты, хочу напомнить, в розыске числишься давно, просто на тебя глаза закрывали из-за взяток и твоей дурной репутации. Многие тебя боятся, но, поверь, не все. Я тебя не боюсь, — Морозов очень самодовольно откинулся на спинку кресла. Максим затушил сигарету прямо о подоконник, выбросив окурок в окно. Поправил воротник рубашки, даже расстегнул на одну пуговицу больше, чем обычно, поскольку было жарковато. — Потому что выбора у тебя нет, майор, — осклабился Максим Громский. — Помнишь, пару лет назад? Имя Юлии Горюновой тебе ни о чем не говорит? Сергей Николаевич в миг побледнел, сделался довольно тихим, чуть ли не прозрачным. Он так и уставился на Максима, который снова уселся на диван, закинув ноги на журнальный столик.

***

      Все девушки уже шли на поправку, в особенности Анна, которая, почему-то, с недавних пор стала избегать меня. Как только я появилась в палате, она сразу же исчезла, только и успев со мной поздороваться. Я не стала вдаваться в подробности, лишь подумала о том, что ей может быть неловко передо мной из-за давней связи с Максимом. Жаль, что наложница не хотела поговорить со мной об этом, тогда поняла, что это не имеет никакого значения. Если бы я так бурно реагировала на каждую бывшую Громского, то просто сошла бы с ума. Нэлли тоже чувствовала себя куда увереннее, стала вставать, и мы с ней даже гуляли во внутреннем дворе больницы. Судя по всему, у Григория так и не хватило смелости признаться женщине о том, кем является ей, зато активно спонсировал ее лечение, даже готов был забрать к себе, если Нэлли сама того захочет, конечно же. Я и сама немного избегала общества других девушек, ссылаясь на то, что Нэлли сейчас нужна моя поддержка. Я просто видела их вопрошающие взгляды, глаза, в которых таилась надежда о том, что я вот-вот обеспечу им свободу, смогу воссоединить их с семьями или просто позволю начать новую жизнь вольных людей. Но пока я ничего не могла им сказать, особенно, после мало приятного визита Морозова. Я боялась, безусловно, очень сильно, до дрожи в коленях, мне казалось, что теперь ничего не выйдет, что старый майор обозлится, отчего точно все подпортит. Оставалась лишь надежда на Максима, которого не было даже к вечеру, когда я проснулась и собиралась в больницу. Мы с Нэлли как раз присели на скамейку. К слову, мне удалось уговорить ее, чтобы подравнять волосы и сделать более менее приличное каре. Парикмахер из меня, конечно, не лучший, но мне помогла Элиза, и вместе мы привели волосы женщины в порядок. Новая прическа очень даже шла Нэлли, открывая изящную шею и точеные плечи с ключицами. Облаченная в больничный халат, Нэлли, казалось, постарела на пару лет, став какой-то сухой и прозрачной, очень хрупкой, как мне казалось. Но я убеждала себя саму, что это просто перенесенный стресс и побои от Николая. Как только женщина поправиться, то снова станет сиять, как прежде. — У тебя с Максимом все хорошо? — сжав мои ладони, уточнила Нэлли. С того момента, как мы присели около кустов акации, прошло, наверное, минут пять, и за это время я не проронила ни слова. Видимо, по моему удрученному состоянию вполне было понятно, что у нас с Громским не все хорошо. — Не совсем, — выдохнула я, поджимая губы. — Он сделал кое-что… Не спросив меня. — Ты можешь рассказать мне, милая. Я посмотрела на Нэлли. Наверное, так и должна вести себя настоящая мать? Продолжать заботиться о нерадивом ребенке, позабыв о себе самой? Господи, Нэлли ведь не знала о выкидыше. Она вообще о многом даже и не подозревала, и, как мне казалось, лучше бы так и оставалось. — У меня случился выкидыш, — просто сказала я, слегка пожав плечами. — Со мной все хорошо, правда. Просто… я не была готова. И мне не нужен был этот ребенок. Но, поговорив с Максимом, я поняла, что он… Хочет стать отцом. Повисла тишина. Я продолжала сверлить взглядом асфальт под ногами, сквозь трещины которого пробивались сорняки. Нэлли же поглаживала узловатыми пальцами мою ладонь, не спеша что-либо говорить, либо, наоборот, искала нужные слова. — Ты уверена, что не хотела этого ребенка? — вдруг спросила она. — Это уже не имеет значения, — грубее, чем хотела, ответила я. — Его уже нет. Я отняла от нее свои руки и поднялась со скамьи. В грудной клетке остался неприятный осадок, и я понимала, что реагировала слишком остро, буквально покрывалась шипами, когда тема заходила о… детях. Будь мне и правда все равно, тогда бы и не было соответствующей реакции, верно? Возможно, у меня срабатывал защитный механизм или что еще, но мозгом я точно понимала — к материнству не готова. Только вот сердце, несмотря на трезвое мышление, продолжало болеть. — Прости, — я неловко потупила взгляд. — Это правда уже не имеет значения, пока мне нужно думать о другом. В первую очередь о том, как позаботиться о тебе и других девочках. Нэлли поднялась и притянула меня к себе, захватывая в столь нужные мне объятия. Мы простояли так недолго, ведь через плечо женщины я увидела приближающийся силуэт Максима. Отстранившись от меня, наложница проследила за тем, куда я смотрела, и слабо улыбнулась: — Помяни черта… — Дамы, — подойдя ближе, сухо бросил Громский. — Нэлли, смотрю, уже совсем на поправку идешь? — Твоими молитвами, сынок, — не осталась в долгу женщина. — Ну, если бы я молился, то, несомненно, — оскалился он в ответ. — Яра, нужно поговорить. Я слабо кивнула и, взяв Нэлли под руку, подвела к медсестре, что все это время была неподалеку, присматривая за пациенткой. Еще раз обняв наложницу, проследила за тем, как ее уводят в здание, а после — исчезает за дверью. Я неловко обняла себя за плечи, ощущая вновь какой-то призрачный холод, хотя на улице была самая настоящая жара, где даже в тени воздух немного плавился. Солнце уже клонилось к закату, уступая место сумеркам, но температура начнет падать только после полуночи. — Замерзла? — уточнил Максим, слегка выгнув бровь. — Ты не заболела? — Нет, все хорошо, — отмахнулась я. — О чем ты хотел поговорить? Громский кивнул в сторону небольшой аллейки, укрываемой в тени стройных кипарисов, и мы двинулись туда. Я шагала медленно, слушая, как шуршал гравий под подошвами босоножек, как немного шаркал Максим, подстраиваясь под мой ритм движения. Косилась в его сторону, наблюдая, как мой локоть еле касается его руки, но мужчина никак на это не реагировал. Наконец, дойдя до первой скамьи, я опустилась на нее, мужчина же остался стоять. Немного погодя, он снял с себя пиджак и накинул мне на плечи. А затем вручил папку, что была припрятана во внутреннем кармане того самого пиджака. — Что это? — даже не взглянув на название документов, сходу спросила я. — Поздравляю, — развел Макс руками. — Ты теперь официальная наследница беловских богатств. И девочек тоже. Я несколько секунд смотрела на него неверующим взглядом, затем опустила глаза на папку, начала листать страницы, замечая везде личную подпись Морозова, заверенную, якобы, моим отцом. — Что ты… сделал? — Не я, Морозов. Как видишь, пошел на сотрудничество. — Что ты сделал с ним? — вопросов сорвался с губ прежде, чем я успела подумать. — Поговорил, Яра, — резко бросил Максим, скрещивая руки на груди. — Майора полиции убивать невыгодно. Да и муторно. — Прости, я не это имела в виду, — я приложила пальцы ко лбу, пытаясь так предотвратить наступающую головную боль. Громский опустился на корточки, обняв меня за бедра, слегка подтянул к себе, подался вперед, чтобы заглянуть в глаза. Свободной рукой я прошлась по его волосам на затылке, зарываясь пальцами в жесткие пряди. — Малышка, не переживай, слышишь? Тебя старый черт не тронет. Я уладил, но не без последствий, конечно. Но это уже мои проблемы. Ярослава, главное, что документы действительны, ты теперь можешь распоряжаться счетами и имуществом Белова, — от уткнулся своим носом в мой, побуждая меня на слабую улыбку. Мои свисающие локоны щекотали его лицо, отчего мужчина слегка морщился. — Значит, я могу освободить девушек? — тихо уточнила я, поглаживая большим пальцем скулу Громского. — Можешь, — подтвердил он, поддаваясь вперед еще сильнее. Поцелуй был по настоящему горьким, с еще слабым послевкусием выпитого алкоголя, от того таким терпким и интригующим. Чтобы там не было между нами, я соскучилась по нему, буквально до мелкой дрожи во всем теле. Листва в кипарисах тихо шуршала от слабого ветерка, где-то еще щебетали птицы, а за высоким забором больничного комплекса шумел город. — Но тебе придется улететь, — оборвав момент, столь горький и сладкий одновременно, Максим выпрямился и отошел от меня, чтобы закурить. Я, обескураженная его губами, даже и не до конца поняла смысл сказанного. — Завтра у тебя самолет в Париж, побудешь с Алисой. — О-отсылаешь меня? — Да, — выпустив струю дыма через ноздри, подтвердил Громский. — Про наложниц не беспокойся, я все устрою. Теперь у меня развязаны руки. — Максим, я не понимаю, — подскочила со скамьи, отчего пиджак упал с моих плеч. — Говоришь, что все уладил, даешь мне документы с подписью Морозова, но при этом прячешь за границу! Что это значит? — Это, блять, значит, — не докурив и до середины, он резко выбросил сигарету, приблизился ко мне, — что я люблю тебя и хочу защитить. Нужно было сразу тебя отправить вместе с Алисой, возможно, удалось бы многого избежать. Просто доверься мне, прошу, Яра. Так будет лучше. Безопаснее. — Ты не можешь знать наверняка, как бы все сложилось, — я обняла Громского за шею, снова сближаясь с ним, дабы в этот раз ощутить горечь табака на своих губах. — Хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше, я полечу. Но только после того, как ты мне поможешь с одним делом. Максим заинтересовался, сильнее стиснул меня за талию, прижимая к себе. Сощурился, как кот, пытаясь уловить мотив моих мыслей. — С каким? — Потребуется твоя машинка для татуировок.