Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Обед в столовой всегда напоминает какой-то дебильный ритуал. Однообразный и до опизденения скучный, но зато стабильно предсказуемый. Сегодня на моём подносе пересоленный борщ, слипшаяся гречка с какой-то подливой неопределённого цвета и резиновой котлетой да горячий чай в гранёном стакане, от которого пахнет не то бергамотом, не то влажной тряпкой. В общем, всё как у людей. Вилка в моей руке медленно колет гречку – будто это и есть тот самый пидор Поляков, и я планирую жестоко наказать его. Каждый укол сопровождается тихим, но яростным шипением мыслей. Я буду приманкой. Приманкой, блять. Это дурацкое слово не выходит из головы. Оно сидит там, как игла под ногтем, и не даёт сосредоточиться ни на чём другом. Я – приманка. И выставят меня напоказ для голодных шакалов, как кусок мяса. Вместо того чтобы съесть хоть ложку, я ковыряю гречку, размазывая её по тарелке. А чай так и остался стоять нетронутым. Борщ уже остыл и стал больше похож на розовую лужу. Привлекательность, хватка… Да иди ты на хуй, Елисеенко! С этими мыслями я резко втыкаю вилку в бедный кусок котлеты, а по столу разносится дребезжащий звон. Тарелка с подливой трясётся, а я думаю о том, что будет, если это всё обернётся против меня? Если я всё же залезу под Полякова, и никто не успеет? Или не захочет успеть? Тошно только от одной мысли. Словно внутри меня вместо желудка теперь клубок змей. Отвожу взгляд в сторону, лишь бы не смотреть на этот фаршированный поднос, полный несъедобного говна. Телефон звонит, и звук его кажется оглушающим на фоне моих тревожных мыслей. Выуживаю его из кармана. На экране высвечивается имя Софьи. Сердце почему-то вздрагивает, и злость, которую я так тщательно загоняла внутрь весь день, вдруг всплывает наружу. - Что-то ты быстро, - отвечаю вместо приветствия, поднося трубку к уху. - Быстро? – слышится её мягкий голос с лёгкой ноткой удивления. – Ты чего такая, Ев? - Я чего такая? Да потому что я сегодня проснулась в полном одиночестве! – не сдерживаюсь, накидываюсь на неё. – Ни записки, ни смс-ки, ни звонка. Тишина, Софья! Я что, телепат? Или мне надо было гадать, куда ты умчалась со сранья пораньше? Софья молчит пару секунд, а потом смеётся. Смеётся! Будто вся эта сцена ей кажется милой или забавной. - Прости, Ева, мне рано нужно было уйти. Не хотелось тебя будить. - Спасибо за заботу, конечно, - отзываюсь с сарказмом, вонзив вилку в гречку, которую есть уже совсем не хочется. – А написать? Хотя бы короткое «ушла»? - Ушла, - тут же отзывается она с игривой интонацией, явно нарочно задевая. Закатываю глаза, чувствуя, как злость медленно тает. Бесит. Бесит до чёртиков она меня, но в то же время её голос… это её спокойствие вытягивает из меня все силы злиться. Как будто меня медленно разматывают, превращая в тряпичную куклу. - Ладно, что случилось? – меняю тему, пытаясь звучать безразлично. - Хотела вот узнать, - вдруг спрашивает она с улыбкой в голосе, - а не хочешь ли ты вечером вместо своего любимого яблочка с кефиром бахнуть тарелку домашних пельменёв? Как будто кто-то в солнечное сплетение ударил. Вот так просто: яблочко, кефир и… пельмени. Она же знает про мою дурацкую привычку не есть нормально на ужин, а то жопа разрастётся как на дрожжах, но всё же… - Ага, - усмехаюсь, пытаясь сохранить обиженный тон. – Ты хочешь меня на пельмени подсадить? - А почему бы и нет? – её голос звучит так тепло, что я чувствую себя полной идиоткой за своё ворчание. Внутри всё уже начинает подтаивать, как первый снег. - Я подумаю, - отрезаю я, стараясь сохранить хоть какие-то остатки недовольства. Но уже всё равно знаю, что скажу «да». Чёрт с ними, с пельменями. Чёрт с ней, с жопой! После звонка Софьи настроение всё ещё какое-то смешанное. Эта её лёгкость, эта её способность сглаживать углы это, конечно, здорово, но только проблема никуда не делась. Смысл этой сраной операции всё ещё висит надо мной грозовой тучей. Возвращаюсь к работе через длинный коридор кабинетов, заполненный привычной суетой. Звонки телефонов, глухой топот ботинок, чья-то болтовня и смех. Но всё это отдалённое, как звук дождя за окном. Внутри у меня всё иначе: мысли, как заевшая пластинка, крутятся вокруг одного и того же. Ох, блять, Поляков. Он идёт навстречу, наглый и с лёгкой ухмылкой на лице. Его глаза, цепкие и холодные, скользят по людям, будто он не просто мимо идёт, а выбирает до кого доебаться. А когда замечает меня, уголки его рта поднимаются ещё выше и во взгляде появляется что-то особенно мерзкое. Подмигивает, урод. Блять, меня как током ёбнуло. Конечно, я понимаю, для кого именно собираюсь стать приманкой, но в этот момент, когда его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем было бы комфортно, я чувствую себя прям голой с мишенью на груди. Что хуже всего, он начинает приближаться. Его ухмылка становится шире, а взгляд приобретает какой-то пугающий интерес. Наслаждается моментом, скотина. С каждым шагом чувствую, как внутри всё холодеет. Сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу, а ноги тупо к полу приросли, и я просто стою, как тупая пизда, глядя на его медленный подход и не в силах отвести взгляд. Так, наверное, смотрит кролик на приближающуюся пасть кобры, да? - Опа, Богданова, - протягивает он с той самой ехидной интонацией, которую я уже ненавижу. Растягивает мою фамилию. Но прежде чем он успевает сказать что-то ещё, мимо нас проходит младший лейтенант из разведки – тот самый, который высоченный и долговязый, с какой-то папкой в руках. Он громко окликает Полякова, отвлекая его: - Майор, у нас там срочное! - и даже не замечает моего напряжённого лица. Поляк недовольно косится на него, но всё же, к счастью, оборачивается. Его внимание на секунду переключается, и я не упускаю момент. Скорее, скорее, нахрен, быстрее к кабинету. Буквально прошмыгиваю мимо, едва дыша, даже не глядя в его сторону, и чуть ли не бегом врываюсь в своё убежище. Закрываю дверь за собой, опираясь на неё спиной, и несколько секунд просто стою, пытаясь успокоить дыхание и унять бешеное сердцебиение. Как будто за мной стая шавок гналась. Этот страх теперь повсюду. Он больше, чем простая тревога. Жрёт изнутри. Это не просто операция. Это не просто работа. Этот человек… он опасен. Он реальная угроза. Что, если он доберётся до меня раньше, чем всё завершится по плану? И что будет, если этот план обернётся против меня? Я же всего лишь расходный материал, попавший в руки к белобрысому манипулятору всея отделения. Подхожу к своему столу, но руки дрожат, когда пытаюсь открыть ноутбук. Экран оживает, курсор мигает, но никак не могу сосредоточиться. Если он доберётся до меня… Сглатываю комок в горле и стискиваю кулаки. Я не могу дать страху взять верх. Я не для этого здесь. Надо успокоиться. Сжать кулаки и сесть. Работа. Сейчас нужно просто работать ёбаную работу. Курсор моргает на экране – неимоверно бесит, напоминая, что я до сих пор ещё ничего не сделала за половину рабочего дня. В документах десятки строк, какие-то таблички, фамилии, таймкоды. Всё это должно что-то значить, только мозги отказываются обрабатывать информацию, и я тупо смотрю на монитор, мечтая, чтобы он сам всё сделал за меня. Жму одну клавишу, потом другую – случайный пробел, а за ним backspace, чтобы стереть. Открываю соседнюю вкладку, а потом возвращаюсь назад, в надежде, что хоть что-то поменяется. Не меняется. Перед глазами всё равно эта мразь со своей ухмылкой встаёт, как бы ни пыталась я залипнуть на таблицу, очерчивая её границы мышкой. Снова клацаю по клавишам, пишу начало фразы в отчёте, потом опять стираю. И снова. И снова. Как будто это имеет значение, как будто я не просто прячусь за работой. Но я не прячусь. Убежать-то всё равно некуда. Телефон снова звонит, заставляя меня вздрогнуть. Рука сама тянется к нему, хотя сердце так и колотится в груди, как бешеное. Пусть это будет она, пусть будет Софья… Но на экране – Адам. И не то чтобы я не рада ему, просто… не она. - Как дела, Адька? – звучит натянуто и слишком фальшиво для брата, который знает меня, как облупленную, и жопу мыл в своё время, когда я ещё в коляске каталась. - Сестрёнка, - у него голос спокойный такой, что внутри всё скручивается сильнее. – Ты на обеде или уже работаешь? - Работаю, - отзываюсь, таращась на монитор, где курсор продолжает бессмысленно мигать в ожидании, что я, наконец, сделаю хоть что-то. – Документы всякие, сам понимаешь… - Понятно, - слышно, как он отодвигает стул у себя на кухне. По плитке. Со скрипом. А ведь там, в Калининграде, уже почти полночь – ну да, соседи снизу точно тебя любят, брат. – Как ты вообще? Как я? Хороший вопрос, Адам. Тянет тыщ на двести, как минимум. Итак, уважаемые знатоки, кто желает на него ответить? За мной следят два высокопоставленных урода, и вот я сижу тут такая вся, как мишень, и думаю, а не продырявят ли моему муженьку очко в СИЗО бутылкой, или не решат ли дотянуться их кривые руки до твоего единственного оставшегося после мины яйца, если ты скажешь хоть одно неправильно словечко в мою защиту у себя там в Балтике. А полковник из разведки решил по-приколу меня как приманку использовать, чтобы приблизиться к генеральской звёздочке, а на мою развивающуюся паранойю ему, в принципе, насрать. Хуйня какая, правда, товарищ Богданов? А ну ещё я тут вчера трахнула мамку мужа, ну, то есть свою свекровь – точнее, это она меня трахнула, но ведь какая в жопу разница, да, братишка, когда ты узнаёшь, что твоя младшая сестра пошла по радужной дорожке? - Да нормально всё, подустала только. - Точно всё в порядке, Ев? Жму губы, машинально накручивая волосы на палец. Вообще, по-хорошему, волосы нужно заплетать и убирать, чтобы они не мешались, но благодаря своему каре могу себе позволить ходить без этих колхозных хвостиков. Адам чувствует. Чёрт возьми, он всегда чувствует, что что-то не так, как будто между нами всё ещё осталась невидимая детская связь, несмотря на тысячи километров и кучу недосказанностей. Хотелось бы, чтобы он был экстрасенсом и понял, насколько мне страшно. Сказал бы вот просто: «Я знаю, что ты в дерьме, Ева. Я сейчас на кухне как раз заказываю такси до Храброво, так что через сутки прилечу на твою Камчатку». Только мы не в мистическом сериале, блять. И не в книжке, рассчитанной на подростков, которые любят почитать подобное мыльце. Мы в жизни. - Да всё в норме, Адька, правда, - а сама пытаюсь выровнять голос, чтобы он ничего не заподозрил. – Просто день такой: у нас тут проверка с Москвы грядёт, все на ушах стоят, – Орден пиздабола второй степени передайте, пожалуйста, это снова мне. Как будто он не может сейчас у своих узнать про «проверку из Москвы». Лучше бы про «гостей из Красноярска» пизданула бы, правдоподобнее было бы. – Сам чего не спишь? - Да как-то под вечер подумал о тебе и захотел услышать. Нечего мне на это ответить. Ком в горле встал. Хватаю мышку и снова обвожу границы документа курсором, просто чтобы руки занять. - Всё под контролем, чесслово, Адик. Доброй тебе ночи. - Ага, спокойного дня, - и он кладёт трубку, а я продолжаю прижимать телефон к уху. Потому что страшно. Потому что он что-то чувствует, не знает, но чувствует. А я знаю. Я знаю, и я одна в этой беде. Я одна, и мне страшно. Сижу до конца рабочего дня, пока кабинет не пустеет. Пока все не расползутся из нашего муравейника по домам, не поотключают свои компьютеры и не свалят ржать на улицу, чтобы покурить перед уходом и перемолоть кому-нибудь косточки – может даже и мне за странное поведение в последние дни, но мне как-то поебать на их сплетни. Выдыхаю, закрываю документы. Собираю свои вещи, скидывая телефон и ключи в сумку. И быстро, тихонечко по стеночке, как мышь, двигаю к раздевалке. Остаются последние метры, как резкий толчок прижимает меня к стене с такой силой, что воздух выбивает из лёгких. Щёку царапает грубая штукатурка, и боль напоминает чем-то ту же, как когда в детстве падаешь с качели и бьёшь колено об асфальт. Только тогда не было древесного запаха дорогого одеколона, въевшегося в кожу майора так же крепко, как моё отвращение к нему. - Чё тут шляешься, Богданова? – шепчет прямо в ухо Поляков своим низким голосом, от которого тело уже само инстинктивно сжимается, а по спине бегут мурашки. Но не от страха, а от отвращения, от того, что он рядом, что он так близко, и что он дышит на меня. – Ай-яй-яй, непорядок, - продолжает усмехаться он, зная, что я что-то скрываю. Пытаюсь оттеснить его локтём, но он не двигается. Неподвижный шкаф, блять. И смотрит прожигающим взглядом, и улыбка у него мерзкая. - Рабочий день закончился, а ты всё по коридорам шастаешь, как мышка, - спокойно говорит он, и прежде чем я успеваю хоть что-то ему ответить, он тянется к двери раздевалки, толкая меня вперёд. Блять! Блять, блять, блять! Что, если разведчики, с которыми у нас собрание, уже там? Что, если Поляков увидит Елисеенко – или хоть кого-то из его команды, хоть одно знакомое лицо, хоть тень – всё же по пизде пойдёт. Пиздец. Артём пропал зря. Я попала. Всем нам пиздец! - Майор, я… я… Блять, я не знаю, что ему сказать, чтобы потянуть время! Мозги совсем отказываются работать, превратившись в какой-то сраный кисель, зато уже перед глазами встаёт картина того, как Поляк распахивает дверь, а там целое стадо разведчиков в карты на скамейках играют и все таращатся на него. Меня запихивают прямо туда, внутрь, и я не успеваю остановиться, спотыкаюсь, пролетев через дверной проём, почти падаю, успевая в последний момент выставить руку, чтоб не грохнуться мордой в пол – и чуть не врезаюсь в лейтенанта Анзай. В голую. Она стоит возле своего шкафчика с полотенцем, свёрнутым в чалму, а ниже вообще ничего нет. И ни капли стыда, ни намёка на прикрытия тоже нет. Только ровная спина, лёгкий изгиб в талии, упругие сиськи и подтянутые бёдра. Даже светлый пух на лобке – и тот в глаза бросается. И от этого пиздец как неловко. Нет, дело не в том, что меня смутило женское тело или чьи-то небритые кусты – что естественно, то не безобразно, – а в том, что за моей спиной стоит Поляков и видит всё это, как вижу я. Анзай, снимая с головы полотенце, на меня даже не смотрит, а только на него. Смотрит ему прямо в глаза. - Прошу простить, - бормочет майор себе под нос, мгновенно поменявшись в лице, и пятится назад, захлопывая дверь. Шумно выдыхаю, хотя сердце колотится так сильно, что даже в ушах звенит, от осознания того, что стоило бы Поляку зайти внутрь, то обнаружил бы он четверых хладнокровных мужиков, стоящих вдоль стены как раз за дверью, вытянувшись по струнке. И как только умудрились так незаметно встать, чтобы их не было видно? Тут вообще прятаться-то особо негде, разве что в душевой, и то только одному. - Подъёб стар, как мир, а всё работает, - хмыкает Анзай, и начинает одеваться, как будто ничего не случилось. Как будто она не стояла только что голой перед своим отделом. Как будто это не её сиськи сейчас спасли мне жизнь, а Артёму жопу. - Ты… - кашляю, пытаясь выдавить из себя хоть что-то осмысленное, - зачем ты?.. - Ты что правда думаешь, что я тут случайно разделась при мужиках? – лейтенант смотрит на меня, как на дуру, и начинает ржать, натягивая трусы в дурацкую голубую полосочку. – Поляков же обыкновенная сутулая псина – на запах ведётся. - Ага, ему что покажи – туда он и поглядит, - вставляет один из мужиков – капитан, если правильно помню, а то сейчас они уже все успели переодеться в гражданское, поэтому погон не видно, и приходится вспоминать, кто в соседнем отделе есть кто. Во дела, и ведь сработало! Наблюдаю, как она быстро застёгивает бюстгальтер с таким лицом, словно бронежилет надевает. И ведь я теперь у этой ёбушки-воробушки в долгу только потому, что она разделась перед кучей коллег ради того, чтобы смутить хищника, сбив его с толку, и спасти мою задницу. Даже не знаю, то ли восхищаться такой смекалке, то ли бояться той ебаньцы, что находится в этой светлой башке. Или может, стоит позавидовать её смелости и наглости, потому я сама бы так не смогла. Хуй поймёшь эту лейтёху, одним словом. - Ну что, все в сборе? – доносится голос из душевой, и, обернувшись, замечаю выходящего из неё Елисеенко с непроницаемым лицом. Он проходит к скамейке, кинув на неё какую-то сумку, хрустит суставами пальцев и мельком смотрит на Анзай без каких-либо слов. А та ловит его взгляд, кивает – и всё. Обмен информацией завершён. Полевые профессионалы, блять. - Майор клюнул, но надолго это не сработает, - говорит лейтёха, натягивая штаны. – Скоро затылок почешет и догадается, что чё-то не то. - А нам больше и не надо, - отзывается кто-то из разведчиков, оскалившись и скрестив руки на груди. Не помню, кто он там по званию, да и срать на него, в любом случае. Пиздец, все уже переключились на дело, а я всё стою с колотящимся сердцем, вспоминая лицо этого шкафообразного мудака и то, как он отвёл взгляд и попятился назад, будто его кипятком облили. И ведь впервые он не злился, не ржал, как ёбаная лошадь, и не щёлкал зубами, как сраный крокодил. Он смутился? - Богданова, вернись на Землю, - бросает Елисеенко, и я резко моргаю, понимая, что стою посреди раздевалки, как чучело, пока остальные уже спокойно развалились на скамейках. Проклятье! Краснею, как школота перед доской, и сажусь на край, машинально одёргивая китель, в надежде закрыться от этих всех взглядов, от ситуации, от себя самой. - Времени мало, - продолжает полковник, доставая из своей сумки планшет. – Слушаем и не перебиваем, вопросы – по делу и кратко. Он говорит спокойно, а я наконец-то начинаю нормально дышать. Потому что у него голос ровный и в нём нет никаких эмоций. Потому что в его голосе – порядок. Потому что в его голосе – чёткий план. И мне даже становится не так страшно. Но только до того момента, пока Елисеенко не начинает говорить о том, что для того, чтобы поймать Ткачёва на горячем, нужно вывести из игры Полякова, при этом смотрит прямо на меня. - Тебе, Богданова, нужно будет стать актрисой, - произносит он, не отводя взгляд. – Такова уж твоя роль в этом деле, потому что он упёрся и не отстанет, пока не получит то, что хочет. А хочет он, уж извини за прямоту, тебя трахнуть, но всё никак не мог к тебе подобраться и прощупывал, всё подыскивая повод. Так позволь же ему подумать, что он наконец-то получил своё. Не до конца, но достаточно, чтобы он снял броню и потерял бдительность. Рядом кто-то тихо прыскает – не то от неловкости, не то от напряжения. Слышу, как кто-то щёлкает зажигалкой и клацает замком. Все продолжают дышать и двигаться, и только у меня внутри всё свело холодом. - Желательно, чтобы он был с тобой в каком-нибудь номере или у него дома, потому что нам не нужен лишний шум, - продолжает Елисеенко. – Нам нужно, чтобы он выпал из системы хотя бы на сутки, и тогда мы сможем развернуться по Ткачёву – он как раз вышел на очередную машину, и вряд ли будет долго ждать, чтобы её поджечь. В животе что-то свернулось. Господи, куда вы меня втягиваете, бравые ребята. Я штабной планктон с тех пор, как мне в живот прилетел нож во время одного из захватов. Совратить Поляка? Да три ха-ха он мне поверит! Я максимально херовая актриса, меня максимум на «Домашнем» можно позвать сниматься, где моя актёрская игра не будет выделяться. - Короче, пока майор будет развлекаться со старлеем, мы пойдём за его старым дружком? – уточняет Анзай, застёгивая ремень и перекидывая ветровку через плечо. - Вроде того. У Ткачёва начнётся паника, когда верный товарищ выйдет из игры, потому что Ткачёв параноик. После того, как он потерял половину роты за зиму в Грозном, у него «свистит фляга», хоть он и старается этого не показывать. И запаниковав, что прикрытие рухнуло, – он начнёт ошибаться. Если мы успеем его схватить с поличным, то у нас будет вся цепочка. - А если он догадается? – сжимаю челюсть так, что зубы начинают ныть. - Мы Вас подстрахуем, старлей, - мягко отзывается тот самый высокий из разведчиков, что уже спас меня от Полякова после обеда. И улыбается так спокойно ещё, словно всё это хуйня вопрос, и у них всё под контролем. - У тебя будет трекер и прослушка, Богданова, - полковник стучит по часам на руке – то ли показывал, что в них есть вышеупомянутое, то ли намекал, что время у нас уже на исходе. - Ну, я могу последить со снайперкой, если старлею от этого будет легче, - вставляет капитан, вытянув руку вверх, будто разрешения спрашивает, но Елисеенко отмахивается от этого предложения. Эх, а ведь действительно было бы спокойнее, зная, что яйца Поляка были бы под постоянным прицелом! - Ты должна быть убедительна, Богданова, потому что он не должен почувствовать подвох. Ты должна сыграть заинтересованность. Жертва, готовая пойти на компромисс: наивная, уставшая и подавленная, но готовая уступить. - А он подвох не почует? – Анька плюхается на скамейку рядом, заплетая косу. – После Ливана он очень подозрительный. - Старший лейтенант не просто женщина в его глазах, она – его победа, - сухо отвечает полковник. – Насколько мне известно, в 2006 у Полякова произошёл конфликт с майором Богдановым из калининградского Управления, поэтому он хочет отомстить ему, отыгравшись на его сестрице. Только и всего. Вот так вот. Я и знать не знала, что эта скотина пересекалась когда-то с Адамом. А в итоге я теперь трофей, который хотят трахнуть из мести или чего-то подобного. Пиздец какой-то. Очень хочется встать и уйти. Выблевать всё это в раковину и умываться ледяной водой до тех пор, пока лицо совсем не онемеет. Но я сижу, потому что если не я, то никто другой Артёма не спасёт. А я всё ещё его жена. - Ладно, закругляемся, - говорит Елисеенко, просто объявив конец планёрки, а не приговор для меня. Капитан сразу поднимается первым, потягиваясь с хрустом, и надевает жилёт, рывком натянув капюшон. И следом за ним, шумно выдыхая, как будто он тут не просто сидел жопой на скамье, а вагоны разгружал, встаёт высокий мамлей, кидая короткое: - Пойду перекурю, мужики. Никто не отвечает. Кто-то хлопает его по спине на прощание, кто-то молча кивает. Один за другим все поднимаются и выходят, разлетаясь во все стороны, как сраные голуби. Только Анзай остаётся рядом, доплетая свою косу до конца, зажимая резинку зубами, и завязывает. А я не двигаюсь, продолжая сидеть с прямой спиной, сложив руки на коленях, стиснув край юбки так сильно, что костяшки побелели. В животе от нервов прям настоящий кишковорот. Как бы ни приспичило ещё. Елисеенко поднимается последним, не торопясь, складывая планшет и застёгивая сумку, мельком посмотрев на меня безо всякого интереса: - Трое суток, Богданова. Не затягивай, - потом поворачивается и уходит так тихо, даже не хлопнув дверью, растворившись в коридоре. Подобно блядскому приведению. И мы с Анькой остаёмся вдвоём. - Ну что, мать, - она откидывается на спинку лавки, вытянув ноги. – Готовь кружевные труселя. Прекрасная, блять, миссия. Почётная. - Спасибо, воодушевила, - выдыхаю, сжавшись и схватившись за голову. Меня даже знобит. Как бы мне не блевануть прямо сейчас от одной мысли, не то, что во время процесса «соблазнения». Актриса из меня – как из крокодила виолончелист. - Да ладно, я не в первый раз вижу, как люди окунаются в дерьмо по уши ради дела, - бурчит лейтёха, но всё равно видно, что сама напряжена, будто тоже собирается идти на задание, только чуть менее опасное. – Лан, пошла я, - она встаёт, пожимая плечами, - выпью кофехуёк и понервничаю за тебя в стороночке. И вообще, надо будет – свистни. Ну, пиздюлей там кому прописать или в подругу сыграть – эт пожалуйста. - Валяй, а я ещё посижу минутку. - Кстати, если что – я тебя прикрою, - уже почти у двери она вдруг оборачивается и смотрит прямо в глаза. – Не по приказу, так, по-человечески. В раздевалке пахнет духами, которыми вёдрами на себя льют девочки полковника Мурова, пытаясь впечатлить его старые мощи, и немного потом после того, как здесь посидело несколько мужиков, упревших в своих кителях. - Отлично. И я остаюсь одна с ощущением, что сейчас расписалась в чьём-то смертном приговоре. Возможно, даже в своём. Три дня, чтобы стать приманкой. Три дня, чтобы заманить чудовище. Чтобы не обосраться и не выдать себя, и чтобы он не понял, что я играю не в трофей, а в капкан. Но я херовая актриса. И если я ошибусь, то наша пьеса закончится не аплодисментами, а кровью.