Киндер-сюрприз

      Лиза остановилась около детской площадки. Развернула коляску так, чтобы Эл мог видеть и играющих детей, и пышные кусты сирени рядом, и красивые раскидистые липы. Привычно огляделась вокруг, спросила: «Всё хорошо, пап?», дождалась удовлетворённого кивка и благодарной улыбки и с чистой совестью села на скамейку возле. На этой площадке частенько зависали её одноклассники, и Лиза бывало удачно подгадывала вечернюю прогулку так, чтобы пересечься с подружками. Но сейчас стояла просто отличная погода — солнечная, безветренная и нежаркая — грех упускать! Лиза решила героически пожертвовать встречей с друзьями и вышла на два часа раньше обычного. Тем более, что папа доверял ей самой решать, когда и сколько лучше гулять с Элом, его единственным условием было, чтобы Эл хотя бы час в день дышал свежим воздухом. — Пап, ты пить хочешь? — Не хочу, — Эл виновато улыбнулся. — У меня чай есть в термосе, он горячий. И вода, обычная. И бутерброды ещё. С колбасой, — несмотря на отрицательный ответ Лиза, как было велено, честно перечислила весь имеющийся у неё ассортимент провизии. — Нет, спасибо, — замотал головой Эл. О том, что Эл слишком худой, и ему надо лучше питаться, отец прожужжал ей все уши. И велел в обязательном порядке брать с собой на улицу еду и напитки, и не забывать предлагать всё это Элу. «Интересно, как ты его тогда на руках таскать будешь, если он поправится?» — хмыкала про себя Лиза, но с отцом спорила больше для виду. Их квартира благодаря папиным усилиям вполне была пригодна для передвижения в инвалидной коляске, но Макар, когда был дома, Эла с места на место перемещал исключительно на руках. «Тебе это просто нравится», — тихо посмеивалась Лиза, всякий раз наблюдая трогательную картину — папа ловко и аккуратно подхватывал Эла на руки и не торопясь нёс его в комнату, в кухню или ещё куда, куда в данный момент Элу нужно было попасть. Там осторожно усаживал на место, обязательно целовал в губы или в щёку и смотрел на него при этом с такой нежностью, что Лизе порой становилось неудобно. А уж когда дело доходило до вечернего душа, Лиза старалась и вовсе отсидеться в своей комнате. Впрочем, какой-то нездоровый интерес каждый раз неизменно заставлял её, прячась, выглядывать оттуда и пристально следить за обоими — Макар выносил из ванной завернутого в банный халат супруга, который крепко обнимал его за шею, что-то тихо шептал ему на ухо и быстрыми нежными поцелуями покрывал его лицо. Эл всем телом льнул к нему и тянулся к его губам. «Интересно, мой будущий муж, если он у меня, конечно, будет, будет так же со мной возиться? Даже если я заболею, не смогу ходить и потеряю память? — спрашивала себя Лиза, наблюдая за милующимися родителями. — Или это только омеги так привязаны к своим мужьям?» Дальше дверь родительской спальни закрывалась на ключ, и о том, что происходит в постели между отцами она могла только догадываться. Один раз, правда, любопытство всё-таки взяло верх — Лиза, как заправский шпион, прокралась на цыпочках к комнате родителей и приложила ухо к двери. Минут через десять никаких сомнений у неё не оставалось — и папа Эл, и папа Макар, оба, что называется, сгорали от страсти друг к другу. Не рискнув подслушивать и дальше, Лиза вернулась к себе, подошла к зеркалу и стала рассматривать своё отражение: «Наверное, и в меня потом кто-нибудь так же влюбится. — Она взглянула на своё усыпанное веснушками лицо, откинула назад спутавшиеся рыжие волосы и улыбнулась. — Я красивая!» Лиза никогда не комплексовала ни из-за конопушек, ровным слоем разбросанных по всему телу, ни из-за непослушных рыжих лохм, которые, стоило снять резинку и распустить хвост, превращались в взрыв на макаронной фабрике. И всегда искренне удивлялась, если кто-нибудь из ребят вдруг надумывал посмеяться над ней по этой причине. Она прекрасно помнила, как Эл, когда ещё был здоров, любил перебирать пальцами рыжие волосы Макара и «сцеловывать» с его щек маленькие рыжие пятнышки. И всегда говорил ей: «Лизок, ты вся в папу — рыженькая, как апельсин! Рыжие девочки самые красивые!» Лиза в ответ гордо подбоченивалась: «Да, я такая!» Ей ужасно нравилось быть одной масти с Макаром, тем более, что фигурой, ростом, чертами лица — в общем, всем остальным — она была точной копией Эла. — Пап, тебе здесь не скучно? — спросила Лиза, заметив, что отец уже с минуту задумчиво смотрит вдаль. — Мы можем поехать куда-нибудь прогуляться. Или, может, тебе порисовать дать? Я взяла. — Нет, не надо! — покачал головой Эл. — Тут хорошо. — Ну ладно, — согласилась Лиза. — Если что — говори, не стесняйся! Непростая обязанность ухаживать за полупарализованным отцом, как ни странно, не угнетала её. Развлечений, естественно, поубавилось, свободного времени тоже, зато неожиданно приятным оказалось возросшее самоуважение и чувство собственной значимости. С некоторых пор Лиза стала если не главой семьи, то кем-то равным Макару. Деньги для них, конечно, зарабатывал только он, но всё остальное было на ней — готовка, уборка, магазины, Эл… Ну и учёба, естественно — её никто не отменял. Лиза больше не была ребёнком — любимым, балованным, но по большому счёту несмышленым и бесправным. К концу девятого класса она стала взрослым и ответственным человеком и точно знала — без неё Макар не справится, а уж на что станет похожа жизнь Эла, и подумать страшно. Лиза проследила взглядом, куда так пристально смотрит Эл и насторожилась: вдалеке маячил какой-то стрёмный мужик в кепке, кожаной куртке и в солнцезащитных очках. В руке барсетка, рядом мерс с тонированными стёклами. Только братков и их разборок здесь не хватало! Ни сама она, ни оба её папы никакого интереса, понятное дело, для бандюганов на представляли — ни денег, ни машин. Из работающих — один Макар: зарплата — копейки и небольшие приработки от инструктажа в местной качалке и ведения секции шейпинга для школьников. Причём этих денег как таковых Лиза и не видела ни разу — всё стабильно уходило на реабилитационный центр для Эла, в который Макар помещал его каждые полгода. Но вот их квартира… Вспомнив про квартиру, Лиза испугалась. Что если этот бандит, увидев инвалида и девочку, решит проследить где они живут, и разнюхает, что большая двухкомнатная квартира в новом доме — это лакомый кусок? Похитит их с папой Элом (а что они смогут сделать под дулом пистолета, например?), заставит продать ему свою долю, папа Макар, естественно, сделает то же самое, чтобы их спасти, и все трое в результате окажутся на улице. И хорошо если на улице, а не на дне Обского водохранилища! — Папа! Поехали отсюда! — Лиза встала со своего места и взялась за ручки коляски. — Здесь неинтересно совсем! Мы в парк поедем. Она почти уже развернула коляску, чтобы убраться от дома подальше, но Эл вдруг запротестовал: — Нет! Нет! Лиза, нет! Здесь… давай здесь! Останемся… — Он принялся сам крутить колёса своей инвалидной коляски, чтобы вернуть её в исходное положение, а потом опёрся руками о поручни, и даже слегка привстал, точно собираясь встать и пойти куда-то. — Ты чего, пап?! Сиди, сиди, — переполошилась Лиза и принялась усаживать отца на место. Даже про бандита забыла. — Ладно, не поедем никуда, раз не хочешь. Волноваться Элу тоже не рекомендовалось. Врачи в один голос советовали больному стараться избегать всяческих стрессов, а родственникам — создавать для него спокойную и благоприятную обстановку. Тем более, что прогресс от всех этих больниц, санаториев, неврологов, физиотерапевтов, логопедов и врачей лечебной физкультуры был налицо. За последние три с лишним года у Эла почти полностью восстановилась речь, и он уже мог изъясняться пусть и простенькими, но фразами, прилично пополнив свой словарный запас. Мог теперь недолго стоять на ногах и мог даже сделать с посторонней помощью несколько шагов. Но самые большие успехи были по части овладения мелкой моторикой. Кушать ложкой и вилкой, чистить зубы, умываться, причесываться, управляться в уборной, одеваться, застёгивая рубашку на все пуговицы, Эл мог полностью сам. А ведь сначала они с Макаром думали, что всё — Элек никогда больше не сможет говорить, двигать ногами и сжать руку в кулак. Ни Лизу, ни своего супруга он тоже не узнавал, смотрел на обоих удивлённо и испуганно и не понимал, кто они и чего от него хотят. А началось всё четыре с лишним года назад. Лиза училась в пятом, папа Макар только нашёл работу, а папа Эл защитил кандидатскую. В Москве скоропостижно скончался дедушка, профессор Виктор Иванович Громов, и Эл полетел на похороны. Один. Лиза тогда ещё чувствовала, что это неправильно, и ехать надо всем вместе, но Макар отказался — не хотел подводить директора, благодаря которому так удачно устроился в их школу. А брать с собой одну Лизу почему-то не захотел Эл. Лиза потом долго винила себя — в Москве что-то произошло или, может быть, на Эла так повлияли похороны, а он был один и некому было его поддержать. Ей надо было настоять на своём — упросить родителей, устроить истерику, пригрозить уйти из дома или что-нибудь ещё, но ехать с папой. Эл вернулся через неделю, грустный и задумчивый. Они с Макаром как могли старались утешить его, но Эл замкнулся и на них почти не реагировал. Иногда, случалось, он настолько уходил в себя, что не замечал вообще ничего — не слышал, как к нему обращаются по имени, не видел, что перед его глазами машут рукой, не чувствовал, как Макар или сама Лиза осторожно трясут его за плечо, пытаясь привлечь к себе внимание. Длилось такое недолго, не больше минуты, но папа Макар каждый раз так пугался, что Лиза начинала плакать со страху. А однажды она услышала, как плачет Эл. Было это поздно вечером, почти ночью. Лиза не спала — засиделась с книжкой, когда услышала из комнаты родителей характерные всхлипы и разговор. Испугавшись, бросилась туда, но в дверях остановилась — то, что Лиза увидела в родительской спальне вызвало у неё замешательство. Папа Макар сидел на кровати и, горестно сдвинув брови, гладил Эла по волосам, а тот… тот сидел на полу на коленях, обхватив руками его ноги, и, уткнувшись в них лицом, рыдал, словно маленький ребёнок. — Не надо, Элек, пожалуйста, не плачь!.. — всё повторял Макар. — Но я так виноват перед тобой!.. — сквозь слёзы твердил Эл. — Почему ты не хочешь меня слушать? — Потому что это неважно… Я прощаю тебя! Мне не важно, что ты сделал. Слышишь? Прощаю! Ты передо мной ни в чём не виноват! — Ты знаешь, да?.. — Догадываюсь. Но это всё не имеет значения, Эл! Просто забудь… И я забуду. — Но я виноват, Макар, я не должен был!.. Ты ведь мой муж… А я… — Эл!.. — Макар тяжело вздохнул. — Главное, что ты вернулся. Что ты с нами… — Он с усилием поднял Эла с пола и прижал к себе. — Я люблю тебя, Элек! Слышишь? Мне больше ничего не надо, просто будь со мной!.. — Я… люблю тебя… Утром её разбудил Макар. — Вставай, Лиза! — В школу? Уже? Ещё же рано, будильник не звонил… — сон прошёл в один миг — по папиному голосу Лиза поняла — случилось что-то нехорошее. — Мы не пойдём сегодня в школу. — У Макара были красные глаза и опухшее лицо. — Мы поедем в больницу — Эла сейчас увезла скорая. Что конкретно тогда произошло с Элом, Лиза так и не поняла, а папа Макар до сих пор избегал говорить об этом, ограничиваясь неопределённым: «Старая проблема с головным мозгом». Инсульт, не инсульт? В разговорах отца с врачами мелькали слова «инородный предмет» и «операция», но согласие на трепанацию черепа и извлечение этого предмета Макар не дал. Лизе объяснил, что об этом их ещё дедушка Виктор Иванович предупреждал — вынимать эту штуку опасно, Элек может умереть. С тех пор все силы и средства их маленькой семьи шли только на одно — уход за Элом и бесконечные попытки хотя бы частично вернуть ему здоровье. Потеряв одного работающего, Лизина семья тут же оказалась за чертой бедности, а медицинские расходы и вовсе отбросили их на грань нищеты. Даже инвалидной коляски у Эла не было бы, если бы не бывшие его коллеги-ученые и не директор школы, где работал Макар. Всем миром они наскребли необходимую сумму и купили компактную складную модель, подходящую и для улицы, и для дома. А на первую реабилитацию, с которой, по словам врачей, тянуть было ни в коем случае нельзя, прислали деньги родители Эла. Однако ж через несколько месяцев понадобилась ещё одна, но просить помощи у них Макар почему-то не стал, обратился уже к своим. Этих дедушку и бабушку Лиза тоже практически не знала — видела один раз в детстве. Папа рассказывал ей, что отношения между ними плохие, и несколько лет они даже совсем не общались. А потом он написал им письмо, прислал Лизину фотографию, и отношения худо-бедно наладились. Большого желания видеть сына и внучку у родителей Макара так и не появилось, но на все праздники, а иногда и без повода Макару от них стали приходить небольшие денежные переводы, с припиской: Лизе. Эти деньги папа тратил исключительно на неё и каждый раз, вручая подарок, говорил: «Бабушка с дедушкой очень тебя любят, Лизок!» Но с тех пор, как Эл заболел, приятные подарки в виде игрушек, сладостей, походов на аттракционы и прочей ерунды от их имени прекратились. Теперь Лиза знала — то, что у неё есть новая зимняя куртка и тёплые ботинки — большая удача, и благодарить за неё надо именно их: бабушку и дедушку из Москвы. Иначе ходила бы она почти круглый год в одном и том же и как зеницу ока берегла бы единственное демисезонные пальто. Как, например, это делает папа Макар. Лиза обернулась на мужика, всё ещё маячащего на противоположной стороне двора, и тихо выругалась: тот явно смотрел в их сторону. А Эл — на него. — Пап, а давай ты всё-таки порисуешь? Ты сегодня не рисовал, а доктор сказал, надо каждый день упражняться, — пытаясь скрыть нервозность, сказала Лиза и специально встала так, чтобы закрыть собой Эла от мужика, а мужика — от Эла. — Не хочу, Лиз… — покрутил головой Эл, пытаясь выглянуть из-за дочери. — Почему? — Лиза уперла руки в бока. — Из пластилина ты больше не лепишь, узлы не завязываешь, упражнения никакие не делаешь… Логопед сказала — надо! — Я… потом… дома! — Эл жалобно сдвинул брови и опять изогнулся, чтобы увидеть странного незнакомца. Лиза охнула, но дальше настаивать не стала — в данном случае её целью была не забота о папином здоровье, а иррациональное желание отвлечь его от подозрительного типа. Впрочем, рисование с некоторых пор было действительно важным занятием для Эла. До болезни он рисовал почти профессионально, и, глядя на его старые рисунки, Лиза не раз ловила себя на мысли, что лучше б он стал художником, а не учёным — был бы шанс прославиться и разбогатеть, и, может быть, сейчас они бы не перебивались с картошки на бульонные кубики, а продавали бы за большие деньги его старые картины. Но уж как сложилось… А вот в качестве реабилитации рисование стало единственным занятием, которое Эл выполнял с удовольствием. По совету доктора он рисовал обеими руками и только карандашом, чтобы регулировать нажим. Поначалу это были просто каракули, кривоватые рваные линии, выводимые старательной, но дрожащей рукой. Со временем они стали более плавными, ровными, уверенными, появилось некое подобие повторяющегося узора, заполнявшего весь лист формата А3, а однажды, взглянув на рисунок Эла издали, Лиза замерла с открытым ртом. — Ого, пап, а что ты нарисовал? — с восхищением спросила Лиза. — Не знаю… — Эл растерянно пожал плечами. — Что? — Я покажу это папе! — Лиза выхватила из рук Эла лист и помчалась в кухню, где Макар клевал носом над вечерним чаем. — Пап! Смотри, что папа нарисовал! — Что? — вздрогнул Макар и, проморгавшись, ткнулся носом в лист бумаги. — Нет! Не так! Вот так смотри! — Лиза, держа рисунок прямо перед собой, отступила на несколько метров назад. Макар прищурился, вытянул шею, потом широко раскрыл глаза, а потом прошептал, поражённо и, как показалось Лизе, испуганно: — Твою ж мать, Лиза!.. Взял рисунок, подошёл к Элу, опустился перед коляской на колени, ласково провёл рукой по его щеке и спросил: — Ты вспомнил, Элек? — Нет, — Эл виновато посмотрел на мужа и прижался к ласкающей ладони. — Но ты же нарисовал… — Макар кивнул на лист. — Кто это? — Там никого… — растерянно улыбнулся Эл. — Каракули. Я тренируюсь. Доктор сказал… Тогда Макар сделал то же самое, что и Лиза несколько минут назад — отошёл с рисунком подальше и так продемонстрировал его Элу. — Это… я?! — воскликнул удивленный Эл. С тех пор таких портретов у них набралась целая папка. Сквозь массу завитушек, чёрточек, палочек, хитрых загогулин и витиеватых линий, на первый взгляд хаотично покрывавших всё пространство листа, стоило посмотреть на него с расстояния, проступало лицо человека. И это не было некое абстрактное лицо неизвестного человека. Напротив, в хаосе разнообразной толщины и формы карандашных следов однозначно угадывались черты самого Эла. Он улыбался, хмурился, грустил, смеялся, был безмятежен, зол, хитёр, напуган — он был всяким и никогда не одинаковым. Общее в этих портретах было одно — Эл был на них молод, даже юн. «Наверное, он тоскует по прежним временам, когда был здоров, — всякий раз думала Лиза, складывая в папочку очередной шедевр. — Он тут даже моложе, чем я его помню. Как на школьной фотографии…» Лиза любила рассматривать эти рисунки. Частенько, когда никто не мог её видеть, она доставала самые удачные из них, крепила булавками на ковёр над своей кроватью, а сама отходила к противоположной стене. Да, это был её папа! И, самое удивительное — на этих портретах они с ним были ещё более похожи, чем в жизни. Лизе это особенно льстило. Потому что до полного сходства мало иметь одинаковые нос, рот, глаза и скулы, нужен ещё и одинаковый взгляд, нужна одинаковая мимика! В реальной жизни Лиза такого как-то не замечала, а вот на рисунках было всё. Если б Лиза родилась мальчиком, то выглядела бы именно так. В итоге, потерпев фиаско с предложением порисовать и не зная как ещё ненавязчиво уговорить отца скрыться от внимания подозрительного незнакомца, Лиза решила высказать свои опасения прямо: — Папа! — она быстро оглянулась на бандита. — Там тип какой-то. Подозрительный! И он на нас всё время смотрит! Он в очках, но я точно знаю, я уверена, он за нами следит! Давай уедем куда-нибудь! Пожалуйста, я боюсь!.. — Ч…то?.. Боишься? Почему? — Эл так искренне удивился, что Лиза чуть не расплакалась от досады — папа не понимает таких простых вещей! — А вдруг он бандит? А вдруг он у нас квартиру отжать захочет? Вот проследит, узнает, где мы живём… — Он знает… — неожиданно перебил её Эл. — Где мы живём. — Как знает? Почему? — запаниковала Лиза. — Ты что, видел его раньше?! — Да, — на удивление спокойно кивнул Эл. — Несколько раз. У нашего подъезда… — О, боже!.. — Лиза почувствовала, как покрывается холодным потом. — Надо папе сказать… Он что-нибудь придумает… Поехали к школе! И прежде чем она успела развернуть инвалидную коляску, чтобы ехать на работу к отцу, Эл сделал то, чего она от него никак не ожидала — встал во весь рост и махнул незнакомцу рукой. — Зачем? — Лиза в ужасе схватилась за голову. — А вдруг он… — Не бойся, — сам Эл, похоже, и не думал бояться, но что возьмёшь с больного человека? — Давай поговорим с ним. Интересно же… Пара минут, пока незнакомец шёл к ним (а он отлепился от капота своей тачки сразу, как Эл подал ему знак), показались Лизе вечностью. Вот о чём говорить с бандитом, который задумал явно что-то нехорошее? Но по мере того как мужчина к ним приближался, Лизины страхи и опасения всё меньше занимали её, уступая место совсем другим чувствам — удивлению и интересу. — Ну, здравствуй, — поравнявшись с ними, незнакомец, снял кепку и очки и улыбнулся, глядя прямо на неё: — Лиза. — Потом перевёл взгляд на Эла и уже без всякой улыбки, с одной только нежностью сказал: — Элек. — Присел перед ним на корточки и обхватил ладонями его руки. — Я так давно тебя не видел!..

***

Сергей сидел в просторной, очень скромно обставленной кухне и пил пустой чай. Лиза на правах хозяйки дома предложила ему и варенье из черники, и крекер «Мария», но угощение он попробовал лишь для виду — одного беглого взгляда на квартиру, наглядную иллюстрацию выражения «бедненько, но чистенько», и практически пустой холодильник, откуда Лиза доставала банку с вареньем, было достаточно, чтобы понять: живущие здесь люди привыкли считать каждую копейку и экономить на всём. А Сергей, ни на какие гости сегодня не рассчитывавший, даже коробки конфет не принёс. — Может, ещё чаю, Сергей? Сидите с пустой чашкой… нехорошо… Лиза, налей! Сергей вздрогнул. — На ты, Эл, на ты!.. Пожалуйста, — он постарался как можно непринуждённей улыбнуться и слегка погладил брата по плечу. — И я уже напился, спасибо. — Извините, — Элек покраснел. — Извини, то есть. — Мне трудно привыкнуть. Я не знал, что у меня есть брат. — Не извиняйся, Элек, — Сергей опять провёл по его руке — больно было смотреть, как он нервничает. Да и вообще… — Ничего страшного. Я знаю, что ты не помнишь меня. — Папа никого не помнит, — дочь посмотрела на него с вызовом. — Но почему я про вас не знаю?! Вы же мой дядя! — Лиза, прости, — Сергею стало не по себе. — Как я уже сказал… это было решение Макара. Он думал, так будет лучше для всех. И я ведь тоже не знал о тебе… Сергею стоило трудов не отвести взгляд. Конечно же, он знал о Лизе, с самого начала знал. Просто в какой-то момент, услышав, что Макар уехал, и не один, а с Элом, предпочёл поверить в эти нелепые гусевские сказки про других мужиков. Ну какие другие мужики? У Гуся-то! У его Гуся?! Не было у него никого и быть не могло — только его он был, только его… Пока Эл на горизонте не нарисовался! Понятное дело — лгать себе, что Гусь, как он сам и говорил, нагулял ребёнка неизвестно от кого, было легче, чем признать правду. Как бы тогда Сергей иначе жил все эти годы? С правдой с этой? Но сейчас обманывать себя было уже невозможно: у дочки Гуся его черты. А Эл бесплоден. — Вот папа сейчас придёт, интересно, что он скажет! — Лиза скептически глянула на них с Элом. — Ведь не мог же он просто так, без причин! Элек неловко улыбнулся: — Прости… Серёжа. Мы, правда, не знаем. — Не совсем так, папа, — Лиза закусила губу и подозрительно на него уставилась. — Ты ведь мне тоже ничего не рассказывал. Ну, до болезни. И дедушка, когда жив был — тоже. Извините, Сергей… Как вас там? — Павлович, — нехотя назвал своё отчество Сергей. — Не надо… по отчеству. — Так вот, дядя Сергей Павлович, — проигнорировала его просьбу Лиза. — Получается, не только папа Макар — ещё все мои родственники считали нужным забыть о вашем существовании. Как вы думаете, почему? — Лиза, я… — Сергей закашлялся. — Я, правда, не знаю. — «Потому что я вас бросил, Лиза. Это же очевидно…» — Ладно, папа скоро уже должен прийти, — Лиза вздохнула и подняла глаза на большие настенные часы. — Надеюсь, в итоге не выяснится, что вы душили котят и ели младенцев на завтрак? А как, кстати, ваши с папой Элом родители поживают? Странно, что они ни разу не навестили нас… — Они много работают, Лиз… — Сергей заметил заинтересованный взгляд Эла и ему опять стало не по себе — родители, узнав, что его брат заболел, выслали Макару крупную сумму, но сами так и не приехали — общаться лично с «извращенцем» и его ненормальной семьёй желанием они не горели. А свой родительский долг вроде как выполнили. — У нас бизнес, часто бывают проблемы, которые надо решать. — Вот так-то, пап, ты, оказывается, из семьи бизнесменов, — недобро хмыкнула Лиза и скосила глаза на Сергея. — Мои родители меня не любят, Серёжа? — простодушно, без всякой обиды спросил Эл. — Ну, я ведь говорил — мы росли в разных семьях. Они долго считали тебя умершим… — Сергей опустил голову. «Не любят, Элек… А я люблю». — У вас были не плохие отношения… Просто прохладные. — А что у вас за бизнес, кстати? — как будто без особого интереса спросила дочка, а Сергей только сейчас понял, что выцветший заштопанный в пройме джемпер вовсе не по последней моде сидит на ней в обтяжку — он ей попросту мал. — Автосервис. И мойка рядом. — И что, рэкетиры не наезжают? — У мамы… хм… есть друг в органах. Большая шишка, говорят. Он вот этим всем и занимается. — Друг? У мамы? — Лиза криво улыбнулась. — Моя био-бабушка не промах! — Ну, откровенно говоря, — решил вступиться за мамину честь Сергей, — они уже давно с папой в браке только формально. Это больше деловое партнёрство. Чтобы бизнес не делить при разводе. А так у каждого своя жизнь, конечно. — Понятно, что им не до меня, — кивнул сам себе Эл и чему-то задумчиво улыбнулся. — Мне до тебя, Элек!.. — в порыве чувств Сергей хотел обнять брата — помешал звонок в дверь. Дочка вскочила с места, схватилась за ручки коляски и сказала: — Это папа! Мы его всегда вместе встречаем! — не дав опомниться ни ему, ни Элу, Лиза вырулила с коляской в коридор. «Лишь бы не выгнал!» — Сергей судорожно вытер о штаны вмиг вспотевшие ладони и попытался успокоить дыхание. Выйти встречать Макара он не рискнул — пусть уж родные сначала подготовят его к «сюрпризу». — Папа, у нас гости! — донеслось из прихожей. — Это мой брат, Макар… Ты не рассказывал мне про него… Сергей напряг слух — ответа не последовало. «Дело плохо!» — подумал он и встал из-за стола: встречаться со своим прошлым надо лицом к лицу, хватит уже быть трусом. Секунда, две, три… У Сергея зашумело в ушах. Он не услышал звука приближающихся шагов и даже не понял сначала что ему говорят — перед глазами был он. Взрослый, сильный, уверенный в себе мужчина… и в то же время всё тот же школьник-подросток, лучший друг, его первая и единственная (теперь уж можно себя не обманывать!) любовь. Аккуратная стрижка вместо растрепанных рыжих вихров, побледневшие с годами веснушки, прямой и открытый как прежде взгляд… Все эти годы Сергей честно старался забыть, стереть из памяти, внушить себе, что ничего такого не было — просто баловство малость поехавших от переизбытка тестостерона парней. А теперь вот стоит как дурак и не может ни слова сказать, ни вздохнуть нормально — только смотреть, без остатка растворяясь в знакомых глазах. Впрочем, дурак и есть. — Я же просил тебя не приезжать. И всё же ни холода, ни злости, ни раздражения в этом голосе не было. — Прости… — «Нет, не за то, что приехал — за то, что не сделал этого раньше… За то, что вообще отпустил!» — Пойми… я не хотел, чтобы ты видел его таким. — Макар оглянулся на Эла, сидящего в дверях в своем инвалидном кресле в сопровождении дочери и сделал знак рукой — Лиза с сомнением посмотрела на них, но спорить не стала: наклонилась, что-то шепнула Элу на ухо и скрылась с ним в другой комнате. — Лиза — моя дочь, — Сергей решил зайти с козырей — так меньше шансов, что Макар сразу выставит его за дверь. — Поэтому за все пятнадцать лет ни одной фотографии, да? Чтобы я не понял, не догадался? — Это была воля Эла, — Гусев развёл руками и нехорошо улыбнулся. — Очевидно, он не считал нужным рассказывать «дорогому братику» всё. — А почему ты молчал?! Когда с Элеком это случилось… Ты же мог мне сказать… Я же просил тебя! — Серёж… — сказал Макар тихо и оглянулся на дверь. — Лиза — ребёнок Эла. Она жива только благодаря ему. И сейчас Эл особенно в ней нуждается. Или ты предлагаешь сказать человеку, чья жизнь фактически началась пять лет назад с чистого листа, что у него на самом деле никого и ничего нет? Ни работы, ни профессии, ни друзей, ни родных? Взгляни правде в глаза — у Эла не только нет прошлого и скорее всего не будет будущего, у него нет настоящего! Он не нужен своим биологическим родителям, профессор Громов, для которого он был смыслом жизни, умер, человека, называющего себя его мужем, Элек никогда не любил. А теперь давай лишим его ещё и единственного и горячо любимого ребёнка! Может, лучше сразу пристрелить, Серёж? — Макар, зачем ты так!.. — Сергей с трудом перевёл дыхание. Уж что-что, а Гусь всегда норовил ущипнуть побольнее, это он умел! — Я не хочу зла Элу, наоборот! Я люблю его… Но почему же Лизе нельзя знать правду? — Ну, допустим, она узнает, — Макар жестом указал ему на место и сам сел напротив. — Ты можешь гарантировать то, что она не проболтается об этом Элу? Она всего лишь ребёнок, ей и шестнадцати нет! А то, что она не обидится на нас за то, что мы всё это время обманывали её, и не сбежит в расстроенных чувствах из дому — это ты мне гарантировать можешь? Или обещать, что в ней не возьмёт верх элементарное человеческое желание жить лучше, кушать вкуснее и одеваться красивей, и она не вознамерится уйти к богатым новообретённым родственникам? Если, разумеется, вдруг она окажется им нужна. — Она… нужна мне. Сергей сам не мог понять, почему ответил так. Он увидел Лизу первый раз в жизни несколько дней назад, и то издали. В том, что она именно его дочь и ничья больше, он удостоверился только сегодня, и нельзя сказать, что это что-то сильно поменяло в нём. Никакого приступа особой любви к девочке он не почувствовал и пресловутый голос крови ничего ему не нашептал. Просто теперь он знал наверняка — у него есть ребёнок. Все эти годы Сергей сознательно отказывался от отцовской роли — это послужило основной причиной его разрыва с Майей, из-за этого не сложились ни одни из его новых отношений. А теперь, когда ничего не зависело от него, он, сам от себя не ожидая, покорно смирился со своей участью: он отец. И он должен поступать так, как это делал бы хороший отец. Быть хорошим отцом Сергей, естественно, не умел, но чувствовал одно — хорошие отцы не отказываются от своих детей. Даже на словах. — Что ж, — Макар стиснул челюсти и несколько секунд молча сверлил его взглядом. — Я не могу тебя заставить молчать, — сказал он наконец. — Не знаю, зачем спустя шестнадцать лет тебе вдруг понадобился ребёнок, но пусть будет так. Будем считать, что судьба сыграла со мной злую шутку — когда-то я мечтал, чтобы отцом оказался именно ты, и моё желание сбылось. Только вот не могу сказать, что я очень этому рад, Серёжа. По твоей милости я могу потерять любимого человека — что будет с Элом, если Лиза отвернётся от него? А со мной? Впрочем, на меня тебе всегда было наплевать. — Никогда не было! — Сергей еле сдержался, чтобы не крикнуть это во весь голос. Гусь опять его довёл, как тогда, в школе. Всегда делал всё, чтобы он считал себя виноватым, чтобы помнил, какая он на самом деле скотина! Рассказал всем про беременность, превратился во всеобщее посмешище, но продолжал ходить в школу как ни в чём не бывало! И опять даёт понять, что кроме него были и другие… Сергей со злости сжал кулаки. Другие. Этих других, в которых он никогда по-настоящему не верил, хотелось придушить собственными руками. Всех, до единого. Узнать бы, кто это!.. Эл так ведь ему и не сказал, сколько он его не спрашивал. И что ни письмо, то Макар, Макар, Макар… Сплошной Макар! Будто издевался. После получения очередного такого письма Сергей каждый раз напивался в хлам — ну зачем он пишет про Гуся этого ощипанного?! Да он знать про него ничего желает, про предателя этого… А вынужден читать, перечитывать, запоминать каждую строчку, думать, мучиться, переживать… Ну как тут не злиться-то? Заставить Эла хотя бы на сутки забыть про мужа и отплатить Гусю той же монетой — это была хорошая идея. После похорон профессора Сергей сам предложил проводить брата до гостиницы — поддержать морально, отвлечь, если получится… Эл не ломался и не строил из себя неприступную добродетель: стоило его поцеловать — сам лёг и ноги раздвинул. И всю ночь Сергей даже имени Макара не слышал! Это ли не счастье? «Так-то, Гусь, я щелчком пальцев могу увести у тебя мужа!» — думал Сыроежкин, втрахивая брата в постель. Правда, в аэропорту, когда уже объявили регистрацию и он в последний раз обнял Эла, так хорошо Серёже уже не было. При взгляде на потерянную мордашку Элека сжималось сердце, а от мысли о том, что всего через несколько часов они с Гусём вновь будут в объятиях друг друга, хотелось плакать. «А я опять сволочь, Гусь, — думал, глядя вслед катящему свой чемодан брату, Сыроежкин. — Всё из-за тебя». — Макар, — Сергей старался говорить спокойно и по-деловому. — Я дам тебе возможность самому всё объяснить родным. Сутки. Я приду завтра в это же время — надеюсь у вас хватит ума не бегать от меня и не прятаться. — Я ничего им не скажу, — в упор посмотрел на него Гусев. — Уверен? Ну, как знаешь. Он всегда проигрывал ему, всегда оказывается слабее, всегда поступал неправильно. Но не сейчас — сейчас Гусь заплатит за всё: за то что бросил, за то что связался с Элом, за то что ложился под других! — Ничего ты никому не скажешь, Серёжа. Кишка у тебя тонка, — Макар встал, показывая что разговор окончен и больше ему здесь делать нечего. — Иди, попрощайся с Элом и Лизой и уходи. Незапланированный визит «дяди» уж как-нибудь я им объясню. Как доехал до гостиницы, Сергей даже не заметил — в голове всё вертелась сцена их с Макаром прощания, заставляя самодовольно улыбаться себе и повторять: «Ну, Гусь!.. А строил-то из себя, строил!.. Мой. Как был, так и остался! С потрохами!» В номере, не раздеваясь, плюхнулся на кровать с бутылкой коньяка, хлебнул из горла и прикрыл глаза. «Конечно, я скажу им: до свидания! А лучше: до завтра. Мы теперь будем часто видеться, Макар», — он специально сказал это тихо и по-особенному интимно. Стоял рядом так, что они практически касались друг друга. «Не говори ерунды, Серёжа — ты скоро уедешь, и мы, я надеюсь, ещё долго о тебе не услышим», — Макар чуть дёрнулся и опустил глаза. «А ты ведь этого не хочешь, Гусик… Не хочешь… Чтобы я уезжал!..» — буквально выдохнул ему в ухо Сергей. Яркий румянец, прямо как когда они ещё учились в школе, залил гусевские лицо, и он не удержался, мазнул по его щеке губами. Как же давно он не чувствовал этого тепла, этого пьянящего запаха, этой бархатистой кожи… Как же он скучал! Столько лет… Плюнув на все условности и обиды, Сергей взял Макара за челюсть, развернул его голову к себе и поцеловал. Конечно же, в итоге он сам оказался прижатым лицом к стене с заломленными за спину руками и выслушивал от бывшего любовника, какая же он эгоистичная сука и тварь, которой следовало бы просто с порога в морду дать, а не в дом пускать и разговоры разговаривать, но… Те пять или шесть секунд, пока Гусь его не скрутил, он отвечал на его поцелуй. Нежные губы, вкус которых бывало снился Серёже ночами, раскрывались навстречу, ласкали, дарили радость и обещали страсть. — Можешь сколько угодно шипеть и бить крыльями, Гусик, — Сергей сделал ещё глоток, — но ни меня, ни себя ты больше не обманешь. В конце концов, ты же первый написал мне! Тогда, почти пять лет назад, Сергей не поверил своим глазам — конверт с письмом от брата, которое он так ждал, был подписан другой рукой. Рукой Макара. Коря себя за то, что так и не позвонил Элу, оправдываясь разницей во времени и страхом нарваться на Гуся, с третьей попытки Серёжа вскрыл конверт. «Знаю, что Эл регулярно писал тебе, — знакомый размашистый почерк, никакого приветствия и сантиментов, — поэтому сообщаю — в ближайшее время он не сможет с тобой общаться. Вообще ни с кем не сможет. Три недели назад вышел из строя его процессор, ты в курсе, что это означает. Жизни Эла сейчас ничего не угрожает, но некоторые функции организма теперь ограничены. Он никого не помнит, говорить не может. Врач сказал, будет нужна реабилитация. P.S. Не приезжай, это всё равно ничего не даст. Если захочешь помочь — вышлю копии медицинских документов со стоимостью лечения. Когда Элу станет лучше, могу сфотографировать его для тебя — вы, вроде, всё время фотками обменивались. О дальнейших новостях сообщу.

Гусев»

Сергей знал, что такое для Эла лишиться процессора. Брат не любил говорить об этом, но он в своё время всё же добился правды — от Виктора Ивановича Громова. Единственное, что Сергей почему-то был уверен, что случится это нескоро, когда-нибудь потом. Хотя профессор ясно дал понять: несколько десятков лет — это скорее всего лет тридцать, в крайнем случае сорок, а не пятьдесят или шестьдесят. И вот оно случилось. Первым Серёжиным порывом было, естественно, привезти брата в Москву и ухаживать за ним самому. Но Гусь сразу же его обломал — в следующем же письме написал, что оформил над недееспособным супругом опеку и с уходом за Элом справится сам. Они с дочкой справятся. И опять настоятельно попросил не звонить и тем более не приезжать. Хочешь, мол, всегда быть в курсе дел Эла — довольствуйся письмами, Сыроежкин. А припрёшься сам — выгоню, и про брата ты больше ничего не узнаешь. За деньги, которые их семья выслала на реабилитационный центр, Макар поблагодарил, но больше, сказал, не надо. Сами, мол, справимся. Такой тон письма в первый момент очень разозлил Сергея, но через некоторое время он подуспокоился и даже нашёл это лестным: Гусь всё ещё обижен и злиться, он не простил, но он и не забыл его! «Одиннадцать лет прошло, а ты всё ещё помнишь меня, Макар Степаныч! И уж, поверь, я не дам о себе забыть! Только не тебе, Гусь!» И Сергей сделал вид, что принимает условия. Переписка со временем стала менее формальной, почти дружеской, Гусев подробно отчитывался о каждом изменении состояния мужа, пускался в рассуждения о современной медицине, хвалил или наоборот ругал некоторых врачей, вскользь упоминал дочку — как она помогает ему и как привязана к папе, и даже обмолвился, что когда к Элу вернётся память, он ни в коей мере не будет препятствовать тому, чтобы Сергей смог лично увидеться с братом. Это последнее обстоятельство внушало Сергею особенную надежду. Организм Эла худо-бедно восстанавливал утраченные функции, врачи по словам Макара давали осторожные, но всё-таки благоприятные прогнозы, а на каждой новой фотокарточке брат всё более и более походил на себя прежнего. Ни своё фото, ни Лизино Гусь, как ни просил его об этом Сергей, так и не выслал. «Ничего, скоро Элек поправится, и я приеду. И на тебя, Гусь лапчатый, посмотрю, и на ребятёнка твоего — и сразу ясно станет, кому ты, Макар Степаныч, свой филей подставлял!» — говорил себе Сергей, складывая в коробку с фото новую карточку. С годами, как ни странно, вопрос «от кого же Гусь нагулял себе дитё?» занимал его всё сильнее. Но время шло, а память к брату так и не возвращалась. В том, что Макар от него ничего не скрывает, Сергей не сомневался: вспомнив всё, Элек сразу позвонил бы ему сам — они ведь близнецы и совсем друг без друга не могут. И не важно, что было между ними всякое — брата Сергей любил и тосковал по нему совершенно искренне. И Эл его всегда любил, и не только как брата. Только вот надежда на пусть и не очень скорое воссоединение с семьёй с каждым годом таяла. Здоровье Элека потихоньку восстанавливалось, интеллектуальные способности тоже, но даже отдельных проблесков воспоминаний за это время так и не случилось. В день, когда его процессор вышел из строя, Эл словно родился заново. И у Сергея складывалось впечатление, что Макара это почему-то полностью устраивает. Последней каплей стала ссора с его девушкой. Сергей понимал, что поступает некрасиво и подруга в общем-то ни в чём таком не виновата, но стоило той заговорить об оформлении отношений и каких-то планах на совместное будущее и, главное, детей, он как с цепи сорвался. Придрался к какой-то ерунде, закатил на пустом месте скандал и буквально выставил несчастную вон. «Мудак! Чтоб тебе ни одна баба больше не дала!» — крикнула напоследок оскорблённая сожительница и громко хлопнула дверью. «Мудак», — согласился с ней Сергей. Вторая часть проклятья его отчего-то не тронула вовсе. Мудаком, однако, Сергей быть не хотел. Но чтобы перестать им быть, нужно было что-то в своей жизни поменять. А что поменять? Ответить себе на этот вопрос Сергей так сразу не смог, и, дабы как-то разгрузить голову и проветриться, решил отправиться в путешествие — дорога помогает разобраться в себе. Заодно и новый мерс, который он так удачно выкупил у клиента и буквально заново собрал, обкатать. О том, что страна большая, а заграница ещё больше, и поехать он может в принципе куда угодно, Сергей вспомнил только когда понял, что внимательно изучает один-единственный маршрут — до Новосибирска. «Ну а чем Новосибирск хуже других городов? К тому же я там никогда не был», — сказал себе Сыроежкин и, нагрузив самым необходимым полный багажник, взяв все свои документы и прихватив побольше денег, двинулся в путь. Осмотр намеченных достопримечательностей третьего по величине города страны Сергей ожидаемо начал с… дома Элека Громова. «Ведь глупо же даже не попытаться увидеть брата, раз уж я всё равно здесь!» — подумал он, паркуясь в заросшем зеленью дворе недалеко от многоподъездной высотки. Увидеть Эла в первый же день Сергею не посчастливилось. Во второй — тоже, зато где-то в середине дня его внимание привлекла девушка с длинными рыжими волосами. Со школьной сумкой на плече, она шла через детскую площадку, а в свободной руке несла тяжёлый на вид пакет. Сергей хотел даже выйти из машины и предложить ей помощь, но вовремя остановился — если это и есть та самая Лиза, дочка Макара, то раскрывать ей себя раньше времени было бы опасно. Вместо долгожданной встречи с братом он рисковал нарваться на гнев разъяренного гусака, который как пить дать бросится защищать «гнездо», стоит только дочурке сказать, что во дворе к ней подходил какой-то дядька, вылитый Эл. Долгожданная встреча, пусть и односторонняя, случилась только на третьи сутки. Заметив в прошлый раз, в какой подъезд вошла рыжеволосая девушка, Сергей выбрал наиболее выгодную наблюдательную позицию и стал ждать. Ближе к вечеру Лиза (в том что это была именно она, сомнений уже никаких не осталось) выкатила из подъезда инвалидную коляску. К сожалению, хорошо разглядеть их обоих издали, не выдав себя, не представлялось возможным, но Эла он узнал даже на таком расстоянии. Так прошла почти неделя — Сергей приезжал во второй половине дня, ждал положенного часа и смотрел потом на гуляющего в сопровождении Макаровой дочки брата из окна своей машины. Самого Гуся за всё время не видел ни разу: решил, что это, пожалуй, даже хорошо — тот бы его точно углядел, а напрямую выяснять отношения он готов не был. Всё решил случай. В один из дней Сергей отошёл купить бутылку воды в соседнем киоске и заодно размяться, а когда вернулся, увидел Эла. Они с Лизой вышли раньше, чем обычно и, устроившись на своём привычном месте, о чём-то разговаривали. Прятаться в своей машине Сергей на этот раз не стал — ему до невозможности хотелось рассмотреть брата как можно ближе. И вдруг Эл встал и махнул ему сам! «Он узнал меня!» — пронеслось у Сергея в голове. И, не отдавая себе толком отчёта, он сразу же двинулся к Элу. Вообще-то, такой наглости Сыроежкин от себя даже не ожидал. Подумать только, ставить Гусю условия! В его же собственном доме! Это даже похлеще, чем его поцеловать. После всего, что было-то!.. Но это тогда, на адреналине, Сергей был таким смелым. А сейчас… сейчас он уже не был уверен, что поступил правильно. Всё-таки прав Гусь — ничего хорошего от его признания никому не будет. Да и Лиза на самом деле неизвестно как на такую новость отреагирует. А ну как вместо того, чтоб на шею биологическому папе кинуться, в рожу ему плюнет? В принципе, есть за что! Сергей охнул, и без всякого удовольствия глотнул ещё коньяка. Зажевал седой шоколадкой, купленной в том же ларьке, что и роковая бутылка воды сегодня, и задумался. Он скажет дочери, что он её отец, обязательно скажет. Но… не завтра. И даже не через неделю и не через месяц. Потом. Когда она привыкнет к нему, узнает получше, увидит, как он относится к Элу, почувствует, что сама по-настоящему нужна ему. И когда станет достаточно взрослой, чтобы простить. Скептически взглянув на ещё даже не ополовиненную бутылку Метаксы, Сергей отставил её в сторону, решительно встал с кровати и быстрым шагом покинул номер. На ресепшене наверняка найдётся «Из рук в руки» или другая подходящая газетёнка. Долго засиживаться в гостинице не вариант — пора искать себе нормальное жильё. В идеале в том же доме, но и во дворе тоже сойдёт. И ещё машину продать — свою задницу можно в чём попроще возить, а Элу деньги нужны. Ну и Лизе, конечно — а то чего ребёнок в обносках ходит! О работе Сергей не беспокоился — руки у него росли откуда надо, опыт имелся приличный, и в своём деле он был настоящий спец. Родители скорее всего его уходу не обрадуются и будут всячески зазывать обратно, но тут без шансов. Он им ещё и свою долю в бизнесе продаст — квартиру-то на что-то покупать надо. Ничего не поделаешь — в середине четвёртого десятка пришла пора и Сыроежкину пустить корни и обзавестись семьёй. Впрочем, семья как раз у него уже была, и давно — его брат, его дочь, его любимый человек. У Сергея только ума и смелости до сих пор не хватало признать это. Ну, ничего — лучше поздно, чем никогда! По крайней мере теперь больше не придётся врать себе и окружающим, изображая сердцееда и бабника, отравлять жизнь имевшим неосторожность влюбиться в него девушкам, вздрагивать от одного упоминания о детях и маяться от удушливого чувства, что всё вокруг не то и не так. Стоя на следующий день перед дверью гусевской квартиры, Сергей совсем не волновался. Неважно как его встретят хозяева — в любом случае это его родные люди, и расставаться с ними он больше не собирается. Он — часть их жизни, хотят они этого или нет. — Ну что, Лизавета! Ещё не соскучилась по дяде Серёже? — Он чмокнул дочку в щёку, подмигнул ей и протянул небольшой свёрток — красивое летнее платье, которое целых полчаса выбирал сегодня на рынке. — Пошёл к чаю чего-нибудь купить и не смог мимо пройти — как на тебя сшито! Лиза ойкнула, огромными глазами глядя на подарок, осторожно сказала «спасибо», потом вопросительно посмотрела на Макара, на Эла и, не дождавшись ответа ни от того, ни от другого, опрометью бросилась в свою комнату — примерять. — Держи, братишка! Раньше ты любил такое. — Сергей аккуратно поставил на колени Элу огромный торт Прага, а сам присел на корточки рядом с его креслом. — Завтра воскресенье… и я подумал, почему бы нам не посидеть сегодня? Я так скучал по тебе, Элек… — он ласково погладил кисть его руки, а потом прижался к ней губами. Эл, с лица которого не сходила радостная улыбка с того самого момента, как Сергей вновь переступил порог их квартиры, с энтузиазмом кивнул. — Я, наверное, тоже по тебе очень скучал, Серёжа, — вдруг сказал он серьёзно. — Даже рисовал тебя — Лиза покажет! Правда, если бы помнил, вышло бы лучше. А так, оно само как-то… Что же касается Макара, то он, пока Сергей расшаркивался перед родными, всё это время молча стоял в дальнем углу прихожей и недобро на него смотрел. Брови нахмурены, челюсти сжаты, разве что пар из ноздрей не валит. Сыроежкин только усмехнулся про себя: «Что? Хочешь клюнуть? Не выйдет — я теперь тоже часть твоей стаи, Гусь. И никуда ты от меня, дорогой, не денешься!» Он медленно поднялся, взял тяжеленный, доверху набитый продуктами пакет, который до того мирно стоял у двери, подошёл к Макару и вложил его ему в руку. — Подумал, нехорошо как-то с пустыми руками… Тем более без приглашения. Вообще, нехорошо вчера вышло. Всё — нехорошо. Прости меня, Гусь… За всё прости! — И, пользуясь невольным замешательством Макара, явно не ожидавшего от него таких слов, Сергей крепко обнял его, прильнул всем телом и еле слышно, от поступившего к горлу комка, сказал: — Ну же, Макар, обними меня!.. Макар замер, напрягся, и Сергей не на шутку испугался, что он сейчас возьмёт и просто оттолкнет его. Время шло, но ничего не происходило, Гусев словно окаменел. «Пожалуйста!..» — уже потеряв всякую надежду, одними губами прошептал Сергей. И в то же мгновение почувствовал, как на спину ему медленно опускается тёплая гусевская ладонь.