дело было в северной столице

      Как любая нехорошая история, эта началась с безобидных на первый взгляд мелочей, которые, казалось, не могли привести ни к чему смертельно опасному.       В один день Олег просто стал часто шмыгать носом и хрипеть. Он ходил какой-то слабый, изредка чихал, останавливался посреди комнаты, а при беге по разным лестницам появлялась дурацкая одышка. Сереже это совсем не мешало, но вот видеть напарника, страдающим от таких банальных мелких неприятностей было просто невыносимо, ведь исправить их было легко, а жизнь Волкова мгновенно станет лучше и приятнее. Но тот скорее сдохнет, чем начнет лечиться без пинка под его волчий зад.        — У нас там мята, эвкалипт, ромашка, — ненароком вкинул Разум, когда Олег в очередной раз зачихался. — Ходишь шмыгаешь. Завари, попей.        — Само пройдет, — отмахнулся Олег.       Сергея аж передернуло. «Само пройдет» — это вторая фраза-звоночек, которая точно может вам сказать, что ситуация ни черта не пройдет, а только стремительно пойдет на ухудшение. На свое лечение Волков благополучно положил болт и продолжил мотаться на разные задания, а погода в Питере, как будто специально, скатилась к ежедневному, мерзко моросящему, холодному дождю, с ураганным ветром вперемешку. Горло у Олега было открыто всегда, шарфы не для таких как он были выдуманы.       Вечером Олег с Сережей как всегда зажимали друг друга по углам, все-таки работа и стресс, хотелось как-то выместить друг на друге все накопившееся за день напряжение, но Олег боролся подозрительно вяло, по невнимательности пропуская удары. Настолько подозрительно, что Сережа буквально смог пять раз подряд прижать его к стенам и полу. А ведь они были примерно одного роста, примерно одного веса, но ведь опыт-то у них был разным! Да и если посмотреть на Олега, то никогда нельзя было подумать, что Сережа повалит его на пол.        — Я не понял, — Сережа заломил руки Волкова за спину, удерживая. — Ты сегодня специально поддаешься или просто теряешь дар речи, видя меня в новом кардигане?        — Он у тебя новый? — с усмешкой спросил Олег, за что получил подзатыльник, впечатавший его лицо в пол.        — Да иди ты. А если серьезно, ты что сегодня кислый такой?        — Да не знаю, это ты сегодня агрессивный, — огрызнулся Олег, пытаясь скинуть с себя Сережу. — Ты учился где-то, пока меня не было? Новые приемы? Что за безобразие.        — Дурак, — беззлобно сказал Сергей и отпустил Олега, в дальнейшем повалив его еще пару раз, прежде чем они благополучно заснули, непонятным комком из тел скрутившись на диване.       Но после того вечера было уже не до шуток. Помимо всех имеющихся симптомов, по квартире спустя несколько дней уже разносился лающий кашель вперемешку с глухим стуком — это Олег впечатывался в косяки, когда, пошатываясь, ходил по квартире. "Допрыгались", — с досадой думал Сережа, пытаясь понять, чем занимается Олег и не нужна ли ему помощь с ориентацией в пространстве.       Разумовский несколько дней подряд работал над новым обновлением, но слух его был целиком и полностью сосредоточен на том, что происходило с Олегом в других комнатах. Им пришлось сделать небольшую перестановку на этаже с его приездом, комнат было больше, и Сережа периодически нервничал, не имея возможности видеть, что происходит.        — Олеж, — не выдержал он наконец.        — М? — Волков вышел к нему из спальни.        — Слушай, возьми больничный хотя бы дня на два, — Разумовский посмотрел на него из-за экрана ноутбука, выглядел Волков неважно. — Кашляешь, как туберкулезник. Нечего тебе в таком состоянии мотаться по подворотням. Тем более в Питере, тем более в апреле. У тебя и так уже синяков на спине, тебя как будто мутузят пять раз на дню. Увидит кто — меня обвинят в домашнем насилии.        — Нет, Серый, — сказал как отрезал Олег. — Они без меня никак. Ты сам понимаешь, я координатор.        — Вызовут другого, не обломятся. Тебе деньги нужны? Сам же знаешь, я все оплачу.        — Сереж, — строго повторил Волков. — Это не обсуждается. Это моя работа.        — Работа-то твоя, а вот тебя больного лечить потом мне, — тяжко вздохнул Разум и печальным взглядом проводил кашляющего Олега. Нет, этот придурок скорее себе язык откусит, чем попросит пару дней отдыха.       Сереже, на самом деле, видеть все это было до чертиков неприятно. Олег, конечно, был сильным, мог за себя постоять, но иногда его настойчивость и упрямство переходит все дозволенные пределы. Несмотря на все это, Разумовский не позволял себе управлять Олегом и заставлять, упрашивать его что-то делать, это было бы как-то чересчур. Они все-таки взрослые люди, а взрослые люди сами для себя решают, что им будет лучше. Он мог явно намекнуть Олегу, что тот баран, но разве Волков бы подобное признал? Учитывая еще и тот факт, что в случае больничного Олегу придется весь день ничего не делать, так еще и в поле зрения работающего Серого. Для Волкова это было бы сроду насилию над собой.       Иногда Сереже хотелось забить на «Взрослые люди сами для себя решают», завалить Олега на диван, позвонить его начальнику и, на худой конец, приковать Волкова наручниками к дивану, чтобы поить его чаем и пичкать таблетками. Но пока внутренние границы Разумовского держались.       Следующая неприятная стадия пошла тогда, когда по возвращении с работы Олег больше не бежал, радостный, к Сереже, а ложился на диван и очень долго и тяжело дышал ртом, пока Разумовский не садился рядом с ним, чтобы напоить его горячим чаем через трубочку и стащить рабочую одежду. Волков слабел на глазах, Сережу это перестало устраивать категорически. Он был очень близок к тому, чтобы взять всю ответственность на себя.        — Такими темпами я буду звонить твоему начальнику, — зло и раздраженно шептал Сережа на ухо Олегу. — И говорить, что у них сотрудник еле живой. Ты никуда не пойдешь завтра, понял?        — Разум! — тихо шикнул Волков. — Да успокойся ты. Завтра схожу, послезавтра, еще день и потом выходные. Три дня осталось.       — Ты шатаешься когда ходишь, Олег! — возмутился Сережа. — Три дня без тебя переживут, сиди дома, лечись.        — Мне нужно. Там. Быть. — взвыл Олег, и Сережа, поставив на пол пустую кружку, скользнул ему под руку, пристраиваясь рядом. — Нужно, Серый. Ты меня не понимаешь.        — А может это ты меня не понимаешь, а, Волк? — уже скорее раздосадованно принялся пояснять Разумовский. — У тебя коленки трясутся, у тебя живот крутит, ты есть не можешь, по ночам озноб бьет. Да тебя если захотят порешать, порешают в два счета. Это уже не смешно. А если ты в обморок грохнешься?        — Как грохнусь, так и оклемаюсь. — Угрюмо пробормотал Олег куда-то Сереже в макушку.        — Все-то у тебя просто.        — Это ты все усложняешь        — Пеняй на себя, — нахмурился Сережа, обижаясь.       Утром он увидел, что лучше Олегу ни черта не стало. Тот лежал на боку, укутавшись в толстовку, и дышал открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег. К чертям собачьим, Разумовский не выдержал. И только Волков проснулся, тут же к нему подскочил.        — Оставайся спать, пожалуйста.        — Не могу, мне нужно быть там, — как мантру повторил Волков.        — Мне поебать, — взорвался Сережа, вцепившись в руку Олега, не дав ему сделать ни шага. — Твое здоровье важнее.        — Я отстреляюсь эту смену и приду домой.        — Ты неживой, какое отстреляюсь?! У тебя силы-то стоять есть?        — Похожу взад-вперед всю смену, напугаю подростков и домой. Честно.       Разум почувствовал себя каким-то до предела нелепым, вцепившись в локоть Олега, словно ребенок, который из садика не хотел отпускать маму на работу. А как по-другому? Олег и так был всем, что у него осталось из семьи, как за него вообще было не волноваться.       С тихим вздохом Сережа ослабил хватку, и Олега провожал, поникнув. Рыжая челка полностью закрывала его лицо, выглядел он печально, и Волков, словно в знак извинения, поцеловал его в щеку прежде, чем уйти. Но что-то у Разумовского внутри было неспокойно насчет всего происходящего в целом: как бы он ни пытался оставаться в кабинете и работать, внутренняя лисья чуйка звала его на улицу.

***

      В тот день как-то очень много бед навалилось на голову Олега. В ней и без этого стреляло, да так, что в ушах отдавалось звуком, похожим на такой, который можно слышать, если бьешь по жестяному ведру палкой. Объект сегодня был какой-то опасный, видок у его обитателей — маргинальный, а руки тряслись, будто он не спал неделю.       Олега как назло отправили на крышу, где он ненадолго присел, облокотившись, на какую-то хрень, а проснулся только тогда, когда услышал шаги и смех. Подростковый, очень нехороший смех. Подростки на крышах — дело опасное. Ясное дело, что кровь бушует, хочется экстрима, но больной пошатывающийся Волков им на встречу идти не должен, работа у него такая. Правда, его полномочия как бы «всё», как только замок двери, ведущей на крышу, щелкает, и толпа в разноцветных куртках врывается на крышу. Олег в этот момент хотел было встать, громко что-то рявкнуть пострашнее, но в глазах потемнело, а из горла вырвался только болезненный стон. Он покачнулся, и собирался то ли падать, то ли садиться в прежнее положение, когда в черепной коробке эхом отразилось «Мочи его!», а потом истошные крики. Кто-то уверенно придерживал его за талию, прижимая к себе, закрывая от холодного ветра. Олег приоткрыл один глаз, и все, что увидел — вспышка.        Разумовский держал его крепко, пуская столб огня в воздух. Подростки, пиная один другого, утекли в дверь, словно были единой субстанцией. Сережа под маской победно улыбнулся, но тут же оглядел Олега, который его уже явно не видел и не слышал: бледный, какой-то нездорово исхудавший, впервые для Разумовского выглядел хрупким волчонком. По щеке тянулась длинная царапина, уже испещренная бисеринками крови. «Добегался» — в очередной раз подумал про себя Сережа, но ничего не сказал. Лишь сделал один звонок, и, усевшись на землю, положил голову Олега себе на колени. Обычно Волков о нем заботился, когда что-то шло не по плану, а теперь они меняются местами, и когда Сережа нежно поглаживает Олега по голове, он не может думать ни о чем, кроме как о температуре Волкова, потому что по ощущениям тот просто горел.       Открыл глаза Олег только дома, лежа в постели, когда у его ног сидел Разум, тепло ему улыбающийся, до сих пор частично в костюме. Он мотал головой, будто был разочарован, хотя в глазах его плясали маленькие чертики, выражающие только радость и предвкушение. В голове у Волкова как раз был только приятный вакуум, а тело само по себе словно наполнено ватой: идеальная беззащитная мишень для колкостей.        — Сразу отвечая на вопрос, я никого не подпалил, — тихо сказал Разумовский, очевидно, подготовленный кусочек речи. — Только припугнул. Дурак ты, Олег, я же тебе говорил.       У Волкова сил на ответ не было, остались только на улыбку. У него из подмышки торчал градусник, на лбу лежала мокрая тряпка, на щеке был приклеен розовый пластырь. Он чувствовал себя полностью обласканным, облюбленным, особенно, когда заметил, как Разумовский неосознанно подоткнул ему одеяло. Сережа как-то очень нежно гладил его по бедру, разглядывая лицо, будто не видел до этого никогда.        — Я тебя отпросил на две недели. Протест не принимается, заколебал уже, смелый такой нашелся. Будем тебя лечить.       Он ловко вытащил градусник и цыкнул, Олег от такого аж вздрогнул, прячась под одеяло.        — Тридцать восемь и пять, — констатировал с серьезным видом Сережа, сводя брови к переносице. — Придушил бы тебя сейчас, да ты и без меня с причинением себе вреда справляешься.       Он собирался уйти, чтобы переодеться и принести Олегу еды, но тот не пустил, вцепившись в его руку в перчатке. Сережа тут же поспешил её стянуть, отложив, и позволил Волкову притянуть её к себе, потереться, прижать к губам ладонь, и не мог не улыбнуться. Дурак-то он, конечно, дурак, но любимый ведь.        — Прости, — сипло сказал он.        — Прощаю, что ж с тобой делать, — тихонько ответил Сережа.       Олег был умным, но упрямым как незнамо кто. К этому можно было привыкнуть, но Сережа как-то не смог, потому что волновался невероятно. За этим «Я сам» в исполнении Волкова было столько разных оттенков, столько вариантов, что хотелось приделать на его лоб табло, которое точно бы показывало, что означает то или иное «Я сам». Правда, была ли в нем нужда, когда внутреннее ощущение координировало Сережу и без этого.        — Я тебе сейчас толстовку твою принесу и грелку, и до конца дня будешь спать.        — А ты?        — А я что? Я работать буду.       Конечно, Сережа понимал, что для Волкова «Спать пока другой работает» звучит как приговор. Они либо спят вместе, либо оба работают. Олегу ответ явно не понравился, о чем свидетельствовало очень недовольное сопение и рожа кислая, будто он лимон надкусил. Разум захотел возмутиться:        — А как ты думал, Олеж?        — Может, сюда перенесешь?       Разумовский очень хотел возразить, но почему-то не смог. У Олега глаза были такие жалостливые, что ну невозможно просто, в самую душу смотрели. И ведь знает, как действовать надо, засранец.       Олег был виноват, очень сильно. Сам за собой не уследил, сам запустил, сам откусил больше, чем мог прожевать, но разве это был повод от него отворачиваться? Сережа, поглаживая его по голове, мог думать только о том, что Волков наконец перестанет воспринимать его как вечно того, кого надо защищать, для кого постоянно нужно что-то делать. Он ведь не просто кто-то там, он — Сергей Разумовский, Чумной Доктор, у него сил может, еще больше, чем у Волкова. Почему бы на время не поменяться ролями?       Сергей усмехнулся, идея показалась ему хорошей. Олег, правда, наверное, воспротивится, как делает это всегда, но разве Разумовский его вообще спросит?

***

      Уроки о том, что Сережа тоже могёт, начались с самого же первого дня больничного, когда Олег покорно оставался в постели, только спал и пил чай полдня. Ко второй половине дня он оклемался и начал ходить по квартире, пусть в одной толстовке и трусах, зато уже не мертвенно-бледный.        — Кого я вижу, — игриво улыбнулся Сережа, когда Волков собственной персоной впервые выплыл из спальни. — Неужели!        — В самом деле, все сгорели карусели, — меланхолично ответил Олег, но все же улыбнулся, взяв со стола термокружку, из которой шел пар. — Ты в мои няньки заделался?        — Если бы ты чуть раньше сам себе в няньки заделался, мне бы не пришлось сейчас, так что довольствуйся тем, что имеешь.       Разум был над чем-то предельно сосредоточен, и дальнейшую словесную баталию Олег устраивать не стал. Сел к окну, жадными глотками выпивая всю кружку, а потом там же и уснул. Сережа укрыл его пледом, подложил ему под спину подушку и оставил.       Когда Разумовский вечером принял пакеты от курьера, Олег уже посапывал на кровати, завернувшись в несколько одеял. Сережа не удержался и прилег рядом с ним, влезая под одеяло. Олег, кажется, бессознательно, прижался к нему ближе и двинул бедрами. Движение было странным, но Разум не придал ему значения, решив, что Волков просто не контролирует себя, когда спит, с ним ведь такое бывает. Но сразу за этой мыслью последовало еще одно движение и хитрая улыбка Олега. Разумовский, не сдавшись, тут же схватил его за бедра, заставив немного удивленно вздохнуть.        — Я думал…        — Я шатал, что ты там думал, — вкрадчиво перебил Сережа.       Олег ощущал себя немного беспомощно: в одних боксерах и толстовке, все еще слабый с болезни. А ведь Сережа не торопился, гладил его по бокам, довольно улыбаясь от того, как Олег подрагивает. Дотрагивался до живота, водил вверх-вниз. И, недолго размышляя, решил, что лучшим началом из всех станут поцелуи-укусы в загривок Волкова, от которых у того волосы вставали дыбом. В них не было ничего особо нового или необычного, но они очень легко распаляли: Олег слабо извивался, ластился под руки, и Сережа без всяких прелюдий смело скользнул рукой ему в боксеры, знакомым до боли движением обхватив член, сделав несколько движений вверх-вниз. Олег дернулся так, что чуть отодвинул Разумовского от себя, но тот не сдался, придвигаясь ближе. Кровать широкая, на все олежины выкрутасы хватит.        — Мгм, — что-то промычал он.        — М? — Серый немного отстранился, позволяя ему сказать.        — Голова…        — Что, болит?        — Ага…        — Блять, сейчас, — Сережа, раздосадованный и распаленный, тут же отпустил его, и уже собирался прекратить весь процесс, чтобы сходить за ибупрофеном, но Олег не позволил, не дав убрать руку из его боксеров.        — Есть идея.        — Я слушаю.        — М-м, — он прикусил свою же губу, чувствуя, что Сережа намеренно медленно двигает рукой. Стонать Олег себе не позволял. — Ты должен лечь рядом…        — Угу.        — Прикрыть нас одеялом. И делай со мной, что хочешь, я шатал контроль.       Сереже дважды повторять не нужно было. Он быстро устроил вокруг Олега бортики из нескольких одеял, разделся сам, и сверху накрыл их обоих мягким пледом, устраиваясь под боком. Это было очень удобно и уютно, и горячо… лежать нагим рядом с возбужденным, нетерпеливым и расслабленным Волковым. Тот, конечно, из чистой привычки старался доставить больше удовольствия Сереже: подставлялся под руки, прогибался поначалу наигранно, стонал, как в порно. Но это было неискренне. Настоящие стоны Волков сдерживал, а ведь Серому они как воздух нужны были.       Олег стянул с себя боксеры, но толстовку не стал — его морозило. Разум нашел под подушкой смазку с каким-то ягодным запахом, и теперь с мокрым хлюпающим звуком с большим удовольствием надрачивал ему, удобно пристроившись сзади, одной рукой придерживая поперек торса. Олег скулил, подрагивая в умелых руках, и Серый улыбался ему в затылок, утробно рыча. Да, именно такие звуки, именно такая реакция — то, что ему нужно было.        — Волче, не молчи, пожалуйста, — муркал Сережа на ухо Олегу. Тот, вопреки просьбе, весь зажался и постарался притихнуть, но особо точное прикосновение к головке выбило из него тихий всхлип.        — Сереж… Серый… — прошептал и затих снова.        — Поступим иначе.       Единственной волчьей слабостью был Сережа, весь, целиком. Олег, даже не осознавая, пропустил два его пальца в свой рот. Те раскрыли, не позволили сжимать губы до побеления. Язык тут же обволок вязкой слюной… Волков с вздохами и всхлипами пропускал хриплые стоны откуда-то из глубин грудной клетки. Хотелось чего-то еще.       Не секса, точно нет, потому что он терпеть не мог то, как трахает иногда Разумовский, не желая быть жестким, да и во время болезни это было бы слишком. На ум пришла другая идея. Выхватив у Сережи смазку, Олег убрал его руки и принялся смазывать внутреннюю сторону бедер.        — Что ты делаешь? — спросил Сережа, прижимаясь плотнее.        — Сейчас… — и Олег сжал бедра, позволяя Разумовскому несколько раз потереться меж них. Мокро, приятно, и Сереже к чертям снесло крышу…       Оба не успели опомниться, как уже лежали рядом, пытаясь отдышаться. Олег лежал, удовлетворенный и довольный, и весь чертовски грязный. На его бедрах и ягодицах была смесь из приторной клубничной смазки и спермы, и все равно он был доволен, особенно слыша, как тяжело дышал Сережа рядом с ним.       Между этими моментами была какая-то дикая смесь из поцелуев, стонов, царапин, засосов, отсосов, что там еще может быть…        — Ты должен будешь поменять постельное белье, — засмеялся Олег и тут же зашелся хриплым кашлем.        — Похуй, — тоже смеясь ответил Разум, повернулся к нему и поцеловал.       Олег сначала был тщательно вымыт, а потом временно отправлен в гостиную, пока спальня проветривалась. Лежа на диване в теплом свитере, с чашкой чая в руках, он чувствовал себя немного лучше, к тому же несло Разумовским: тот намылил его своим шампунем и мылом. Скоро пришел сам виновник торжества в очередном своем красивом кардигане, поцеловал его в лоб и поставил на стол какой-то аппарат, чем немного огорчил, но Разумовский с таким милым пыхтением надевал на него маску, заботливо поправляя перекрутившиеся резинки, что Волков не стал возражать или противиться этому.       Аппарат для ингаляций очень специфично мурчал, гоняя пар в легкие. Звук был монотонный, успокаивающий, и Олег почти засыпал, сидя в объятиях Сережи, укрытый теплым одеялом. Его сознание окончательно заволокло сонной дымкой, и он больше не думал ни о кошмарах, ни о болезни, ни о работе. Он просто сидел там, сжимал руку Разумовского и вдыхал лекарство, которое помогало ему вылечиваться. Разумовский уже казался скорее спасителем, чем тем, кого нужно было спасать, и Волков не мог не признать, что вся ситуация доставляла ему удовольствие.       А потом он пил чай. Очень противный…        — Он отвратный, — поморщился Волков, но отпил еще немного. И снова поморщился. — Горький и…        — Я знаю, — крикнул Сережа из соседней комнаты, которая в скором времени должна была быть доделана в качестве их полноценной кухни. — Но пока ты его не допьешь, я отказываюсь смотреть «След».        — Блин, — Олег посмотрел на кружку в его руках, и она показалась ему громадной. Слишком громадной, чтобы выпить в ближайшее время. — Это нечестно!        — Честно. Мне нужно, чтобы ты выпил все.        — Какой ты искусный манипулятор.       День закончился так быстро, что Олег так и не понял, что произошло между утренним лежанием в кровати, и моментом, когда они собирались ложиться спать. Сережа принес в спальню стул и аппарат, подключил к розетке и натянул на Олега маску снова, потому что тот не смог бы сейчас держать её, чтобы дышать самостоятельно. Ингалятор тихо зашуршал, гоняя воздух, облегчая состояние Волкова.       Глаза Олега были полуприкрыты, когда Разум подсел к изголовью кровати, положил несколько подушек между своих ног и уложил туда голову Олежи, чтобы тому было удобнее, да и Сережа мог гладить его по голове, наблюдая за тем, как медленно уходит лекарство. Олег ничего не говорил, лишь слабо сжимал ладонь Серого и покашливал, но уже не так громко. Разумовский сам начинал засыпать, когда оказалось, что лекарство до конца испарилось, так что маску можно было снимать. Волков уже мирно посапывал, и у Сережи рука не поднялась его будить, так что он просто положил грелку ему на грудь и выключил лампу, пристраиваясь сзади, обнимая Олега со спины. Тот что-то довольно пробурчал сквозь сон и засопел.       В Питере шумел дождь, а Сережа успокаивал головную боль Олега, мурлыча ему колыбельную про волчка.